Текст книги "Искушающий яд (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)
Глава 24
Маркус
Я машу на прощание остальной команде на парковке у арены.
Завтра у нас важная игра, и, хотя сегодня утром мы много тренировались, вечером мне все равно захотелось провести еще одну легкую тренировку.
Мне нужно, чтобы к игре они были в отличной форме, и я не потерплю никаких ошибок. Мы смогли вырваться в лидеры, сравнявшись по очкам с «Гадюками», и я не позволю им отнять наше чемпионство.
Куртка за считанные секунду промокает под дождем, когда я сажусь на мотоцикл с перекинутой через грудь спортивной сумкой.
Нужно написать команде и убедиться, что они ночью отдыхают, а не шатаются по барам. Это, обычно, не проблема, к тому же Ричардсон, который живет в комнате в общежитии с двумя другими игроками основного состава, сказал, что проследит, чтобы они не искали сегодня себе на задницу приключений.
Но я не люблю перекладывать свои обязанности на других, так что позже сам со всеми свяжусь.
Кто-то назовет это замашками маньяка, помешанного на контроле, и, наверное, так оно и есть. Просто меня никогда не устраивали посредственность, пофигизм и незаконченные дела.
Вместо того чтобы ехать сразу домой, я решаю прокатиться.
Есть что-то особенное в том, чтобы вымокнуть под дождем, пока мотоцикл пулей несется сквозь ночь.
Знаю, некоторые мои знакомые из мотоклуба не любят ездить в дождь, но для меня это один из самых любимых моментов. Капли воды на шлеме, визг шин по лужам.
Пустота.
Наверное, именно пустота нравится мне больше всего. Значит, на дорогах меньше людей, а у меня больше времени, чтобы подумать и вдохнуть сладкий, влажный запах земли.
Вот почему другим моим друзьям-байкерам это не нравится. Многие из них просто любят рисоваться, а другие боятся поскользнуться и угадить в нелепую аварию.
Хотя называть их друзьями – громко сказано. У меня никогда не было друзей. Знакомые – да. Друзья – нет. Я лажу со всеми, в основном потому, что однажды они могут мне пригодиться. Но как только кто-то переходит мне дорогу или хотя бы немного раздражает, я выкидываю его из своей жизни в мгновение ока.
У меня нулевой процент терпимости ко всему, что меня не устраивает, и все вокруг об этом знают. Каждый в курсе, что злить меня не стоит.
Все, кроме Престона.
Он продолжает испытывать мое терпение, говоря или делая что-то, что действует мне на оставшиеся нервы.
Мало того что он отказывается меня слушаться, так он еще и постоянно проверяет, как далеко может зайти, прежде чем моя выдержка треснет.
Он угрожает мне. Отвергает. Огрызается. И все это произошло за одну-единственную встречу – на общественном катке четыре дня назад.
И да, я знал, что он туда пойдет, потому что проследил за ним через весь город, пока он ходил по магазинам со своей младшей сестрой.
Такого Престона я раньше не видел. Теплый, внимательный и улыбающийся без всякого расчета.
Он нависал над Майли как щит, постоянно сканируя взглядом окружающих, будто ждал, что кто-то попытается ее забрать.
Я не планировал показываться, но он выглядел как оставленный без присмотра соблазн. Конфета, ждущая, когда ее развернут. И когда я заметил, что несколько девушек смотрят на него с откровенным интересом, инстинкты взяли верх.
И я заявил на него свои права.
Все пошло не по плану, поскольку он был куда больше сосредоточен на том, чтобы заставить меня уйти.
И я ушел, как только услышал, что придет Кейн. Престон выглядел так, будто был на грани превращения вдругую версию себя. Когда полностью замыкается в себе, превращаясь в собственный призрак.
И я не хотел провоцировать его своим присутствием, когда появится Кейн.
Это вообще не должно было меня волновать. Никто не скажет, что я альтруист, который ставит чужие интересы выше своих.
План был такой: затащить его в угол и напомнить, кому именно он принадлежит. То, придет Кейн или нет, не должно было менять ход моих действий, но все же.
Я могу признать, что баланс сил склонился в пользу Престона.
Он нетерпелив, вульгарен и использует юмор как оружие. Не говоря уже о том, что продолжает проверять меня и провоцировать, потому что я спускаю ему это с рук.
В отличие от всех остальных, к Престону у меня отнюдь не нулевой процент терпимости. Реальный процент пугающе выше.
Но яуже почти на пределе.
И не могу продолжить спускать все это дерьмо ему с рук. Я ненастолько добрый. Никогда им не был и никогда не буду.
После катка я его игнорировал. Не потому, что он не писал мне первым – писал, – а потому что он, как обычно, уходил от темы, прибегая к своему жалкому нетерпению.
ПРЕСТОН
Майли бесконечно о тебе болтает. У меня так начнется слуховое отравление, и это только твоя вина.
Ау?
Звонили из магазина мудаков, просили заказать еще партию таких, как ты.
Если продолжишь меня игнорировать, я познакомлю тебя со своим другом – ударом тупым предметом.
Ладно. Давай притворимся, что ты не читаешь эти сообщения сразу же, как только я их отправляю. Мы оба знаем, что ты не можешь держаться от меня подальше, Маркус. Посмотрим, на сколько тебя хватит, прежде чем ты окажешься передо мной на коленях, где тебе самое место.
Этот ублюдок прекрасно знает, насколько я от него зависим. Вот почему постоянно выкидывает подобные фокусы – он прекрасно понимает, что я его не брошу.
Впрочем, я все равно могу егонаказать.
В последнее время он ужасно раздражительный. Потому что вчера после универа я следил за ним. Что? Я не мазохист, чтобы себя наказывать, а не видеть так долго его лица – та еще кара.
И, скажем так, Престон принимает это наказание именно так, как я от него и ждал – драматично.
Он устроил истерику, ныл и ругался с Джудом только из-за того, что тот принес ему не то кофе.
– Джу-у-уд! – промычал он, когда они направлялись к его машине. – Я разве заказывал латте? Блять, я уверен, что просилтройной американо. Черный. Как твоя гребаная душа.
– Тройная порция тебе не к чему, – отмахнулся от него Джуд, листая ленту в телефоне. – Одной достаточно.
– О, началось. Доктор Джуд нахватался бесячих привычек от своего братца и теперь прописывает лимиты на кофеин. Это ОДНА порция. Одна! И что мне делать с этой – этой… водой со вкусом бобов?
– Пей.
Он сделал глоток и театрально поперхнулся.
– Просто чтобы ты знал, это преступление против человечества.
– Ты драматизируешь.
– Драматизирую? Я? Это ты принес мне не тот кофе. У тебя была одна задача. Одна. Принести кофе. Не решить проблему мирового голода. Не обзавестись душой за ночь. А принести обычныйкофе.
Джуд тяжело вздохнул, будто уже привык к его нытью, и мне это почему-тоне понравилось.
– Я каждый второй день приношу тебе одно и то же. Не моя проблема, что сегодня ты вдруг решил выпить что-то другое. А продолжишь скулить, я тебя пну.
– Только попробуй, Здоровяк. Я закопаю тебя на три метра под землю.
– На два метра, идиот.
– Тебя – на три. Чтобы никто и никогда не нашел твое жалкое маленькое тельце.
Я подавил улыбку, потому что на самом деле он умеет быть самым очаровательным ворчуном, что странно, ведь обычно он еще и жизнерадостный. По крайней мере, такого пропагандистского образа он придерживается в кампусе и в хоккее.
Престон – принц, обладающий характером святого, хотя на самом деле это самый требовательный и капризный человек из всех, кого я когда-либо встречал.
Я ума не приложу, что мне сделать, чтобы заставить его слушаться меня. Потому что он прав. Меня хватает только на какое-то время, а потом начинает казаться, что я наказываю самого себя, а не его.
Я мчусь домой, пока дождь льет все сильнее, наполняя лужами дороги Стантонвилля.
Фонари в этом районе почти все разбиты, и только свет фары спасает от ночной тьмы.
Высокая темная фигура преграждает мне путь как раз в тот момент, когда я собираюсь остановиться. Я резко жму по тормозам, пока глаза привыкают к темноте.
Какого чер…?
Стоп.
Дождь падает на асфальт тонкими серебряными нитями, отражая луч фары, когда тот освещает силуэт слишком знакомого тела, – которое я выучил уже наизусть. Которое запечатлевал в памяти вопреки самому себе.
Престон.
Мои губы дрожат, и на секунду кажется, будто все вокруг в этой ночи кренится. Я глушу мотор, и внезапная тишина становится настолько острой, что я ощущаю ее дыхание под кожей, глядя на это мифическое создание, стоящее прямо по центру светового луча, промокшее до костей.
Престон выглядит неземным.
Таким красивым, далеким и… неправильнохрупким, и от этого во мне что-то обрывается.
Чувство настолько чуждое, что заставляет меня сильнее сжать руль.
Кашемировое пальто свисает с его плеч, ткань прилипла к рельефным мышцам, – с нее непрерывно капает вода. Рубашка под ним промокла насквозь, облепила грудь и стала почти прозрачной. Бледная татуировка в виде раскола на его груди поблескивает каждый раз, когда на нее попадают капли дождя. Волосы потемнели и мокрыми прядями прилипли ко лбу, а по лицу ручейками стекает вода.
Но его глаза – эти волшебные зеленые глаза – слишком ярко блестят в свете фары. В них горит напряжение, которое я не могу прочесть.
Слишком неподвижный.
Слишком тихий.
Я стягиваю шлем, вода стекает по коже моей куртки, а он не шевелится и даже не моргает. Просто стоит в луче света, будто его здесь и нет.
Будто я смотрю на человека, сотканного из дыма. Боюсь, если внезапно к нему прикоснусь, он исчезнет.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, и мой ровный голос громко разносится в тишине.
Молчание.
Ни слова.
На секунду мне кажется, что это призрак Престона. Который ускользает туда, откуда я не смогу его достать.
– Разве не здесь ты хотел меня видеть? – шепчет он тихим, срывающимся голосом.
Я медленно делаю один вдох.
– Никогда не хотел видеть тебя под этим чертовым дождем.
– Что ж. А получишь здесь.
Ветер пронизывает нас насквозь, и он дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы. У меня перехватывает горло, когда что-то горячее вспыхивает в груди.
– Как долго ты здесь стоишь, Престон?
– Не знаю.
– Не знаешь?
Он пожимает одним плечом в жесте, больше похожем на капитуляцию.
– Сначала я пошел на арену, но там была твоя команда, поэтому я решил, что лучше подожду тебя здесь.
– Ты проторчал здесь, блять, несколькочасов? – слова получаются слишком резкими. Потому что какого черта он мерзнет здесь, как безрассудный идиот? У него завтра игра, ради всего святого.
Он свирепо смотрит на меня. Эта мелкая зараза реально пялится на меня.
– Ты сам не отвечал на мои сообщения. Это твоя вина.
– Моя вина?
– Да, а значит ты должен ее загладить.
– Что?
Он шагает ближе, с его подбородка стекают капли дождя.
– Замолчи.
Его голос дрожит, но рука твердая, когда он хватает меня за лацкан куртки, сжимая холодными пальцами кожу прямо у моей ключицы.
Прежде чем я успеваю сообразить, какого черта он творит, Престон рывком притягивает меня к себе и целует.
Жестко.
Отчаянно.
Будто пришел сюда тонуть и решил утащить меня на дно вместе с собой.
Его поцелуй напряженный, шокирующий, без намека на нежность. У него вкус дождя, горечи и чего-то теплого и первобытного. Чего-то настолько первозданного, что я даже не могу подобрать этому название.
Его губы холодные, почти онемевшие, но он вторгается в мое личное пространство с какой-то надрывной тоской, от которой перехватывает дыхание. Будто он умирает и должен сделать свой последний вдох.
В том, как целуется Престон, есть что-то раскованное. Какая-то невинность, неопытность, но при этом полно глубинной энергии, будто он никогда раньше не целовался.
Или, может, никогда не целовался так.
От этой мысли я низко рычу, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.
Я зарываюсь пальцами в его мокрые волосы, сжимая их в кулак, и запрокидываю его голову назад, чтобы протолкнуть язык глубже в его горло. Из него вырывается тихий стон, который попадает прямо в мою напряженную грудь.
Блять.
Гребаный ад.
Бля-я-ять.
Кажется, я могу целовать его так целую вечность.
Престон сильнее цепляется за мою куртку, пытаясь притянуть меня еще ближе, несмотря на то что его трясет так сильно, что он едва держится на ногах. Дождь скользит между нашими губами, его дыхание горячее на фоне холодного ночного воздуха, а от нашей кожи в местах соприкосновения идет пар.
– Маркус, – говорит он срывающимся голосом.
Я прерываю его очередным поцелуем, и он стонет мне в губы. На этот раз поцелуй получается глубже, поглощающий все, что он собирался сказать.
Будет лучше, если он помолчит. Когда говорит, меня это только бесит, а сегодня вечером мне совсем не хочется с этим разбираться.
Моя вторая рука скользит к задней части его шеи, и холодная кожа мгновенно вспыхивает жаром под моей ладонью. Я чувствую его бешеный пульс, будто его тело не может переварить происходящее между нами.
– Блять, – выдыхаю я ему в губы, касаясь своим лбом его. – Ты не можешь постоянно решать наши проблемы поцелуями.
– Но могу попытаться, – едва слышно шепчет он, касаясь своими холодными губами моих.
– Я думал, тебе не нравится меня целовать.
Его полуприкрытые глаза скользят к моим губам.
– Я мог и соврать.
– Твою мать, – глухо рычу я. – Я так-то должен на тебя злиться.
– Ты и злишься, – бормочет он, впиваясь пальцами мне в шею. – Вот почему это ощущается так… хорошо. Потому что с тобой.
Что-то внутри меня ломается.
Я называю этосложностью по имени Престон, но, возможно, из нас двоих сложный именно я.
Потому что, глядя в его мягкие глаза, я понимаю, что позволил бы этому засранцу получить все, что он, блять, захочет.
Включая мой рассудок.
– Ты хоть понимаешь, что несешь, Престон? – слова вырываются из моего горла низко, сдавленно и бесконтрольно.
Он снова касается своими губами моих – один вздох, тепло, затапливающее холодный, мокрый дождь.
– Мгм.
– О, малыш. Ты реально попал.
Престон вжимает меня в себя и шепчет:
– А, может, этоты попал.
Возможно.
И, возможно, я мчусь по темной дороге с выключенными фарами.
Но если в конце я врежусь в него, оно того стоит.
После этой ночи Престон будет полностью, категорически и неоспоримо, блять, моим.
Глава 25
Престон
Если кто-нибудь спросит меня, с какого хрена я здесь оказался, ответить я не смогу.
А вот просто такполучилось.
И это мой мозг во всем виноват, – его вините.
На пару с несуществующим рассудком.
А еще этого мудака, которому я, кажется, физически не способен сопротивляться.
Понятия не имею, как, блять, мы оказались в его комнате, потому что он целовал меня всю дорогу до нее, пожирая мое лицо; тянул за волосы, параллельно избавляясь от нашей мокрой одежды.
Мы разбросали ее по лестнице, пока он вжимал меня в стену, лаская повсюду, целуя везде, куда только могли дотянуться его губы, пока меня не начало трясти.
Но черт возьми. Я-то думал, что это я реально сексуально озабоченный – чистая правда, кстати. Видели бы вы меня, когда я убиваю. Даже Джуд говорит, что я превращаюсь в маниакального психа без тормозов. Но это просто цветочки по сравнению со стихийным бедствием по имени Маркус Осборн.
Он не простоцелует меня, он, кажется, поставил себе цель меняподчинить: его пальцы впиваются мне в челюсть или сжимают волосы, а язык не только воюет с моим, но и укрощает его.
Его руки не просто снимают с меня одежду, а обнажают меня, проникая в самую сущность моей души, готовые вытащить все мои внутренности прямо к его ногам.
И только когда он толкает меня на кровать, а мой твердый член выпрямляется по стойке смирно, я понимаю, что абсолютно голый, а он все еще в джинсах и влажной белой футболке, которая облепляет его литые мышцы.
Я приподнимаюсь на локтях, а он наблюдает за мной, расстегивая джинсы, и его тяжелое, рваное дыхание разносится в тишине, прерываемой лишь шумом проливного дождя за окном.
Его влажные темные волосы беспорядочными прядями падают на лоб, потому что я тянул за них как ненормальный и зарывался в них пальцами.
– Ты в курсе, как сейчас выглядишь? – его тихий голос пускает дрожь по моему позвоночнику, и мне приходится усилием воли оторвать взгляд от его джинсов и посмотреть ему в лицо.
– Не говори, что я выгляжу красиво, – ворчу я, чувствуя знакомый спазм в животе.
Он склоняет голову набок.
– Почему?
– Просто не хочу этого слышать, – шепчу я. – Не сейчас.
Я боюсь, что если он скажет эти слова, глядя на меня своими темными, голодными глазами, меня отбросит назад в ту самую комнату со звездами на потолке, где я не мог дышать.
От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.
– Хм-м, – это единственный звук, который он издает, стягивая футболку и отбрасывая ее куда-то за спину.
Затем я со спертым, тяжелым дыханием наблюдаю, как он одним движением стягивает джинсы вместе с боксерами, отпихивает их ногой и встает передо мной абсолютно голым.
Уму непостижимо, как он раздевается без малейших колебаний, словно ему в жизни не приходилось ничего скрывать.
Это несправедливо.
Но еще более несправедливо то… какое у него рельефное тело. Я бесчисленное количество раз трогал Маркуса, в основном сзади, и примерно понимал, что у него рельефное и подтянутое тело.
Но чувствовать это и видеть – две совершенно разные вещи, потому что, блять, гореть мне в аду за это, но как мужчина может быть настолько… красивым?
Он, твою мать, мужик, – мысленно одергиваю себя я, пока мой мозг уже готов пускать на него слюни. У него нет абсолютно никаких мягких изгибов, сисек и так далее по списку, что обычно меня привлекает.
Мой взгляд цепляется только за твердые мышцы, кубики пресса, рельефную талию и толстые мускулистые бедра.
И я понимаю, что это, по сути, первый раз, когда я вижу его голым. До этого я видел только его задницу и член, который прямо сейчас уже твердый и направлен в мою сторону.
Однако именно от остального его тела у меня сбивается дыхание.
А именно – от татуировок.
Да, их несколько.
Цепь, часть которой я раннее уже заметил, начинается на его шее, блеск металлических чернил изгибается на груди и спускается по ребрам и прессу, четко обрываясь в паху. Прямо посреди его рельефной V-образной линии мышц цепь заканчивается стрелой, указывающей прямо на его член.
Это невероятно горячая татуировка.
Потом тату вдоль его левого бедра – ее я часто видел в раздевалке, но тоже частями.
Это изящный кинжал, глубоко вонзенный в цветущую маргаритку. И тут мне становится интересно: почему именно маргаритка?
Впрочем, неважно.
Главное то, в каком состоянии находится мой член, который дергается, как непослушный маленький засранец, с тех самых пор, как я начал пялиться на Маркуса.
Он настоящий мужчина. Мужественный, суровый и с блядскимитатуировками. Каждый сантиметр его тела – это история. И я ненавижу себя за то, что хочу узнать каждую из них.
– Закончил пялиться на меня? – низкий рокот его голоса возвращает меня к реальности и к этой мрачной ухмылке, приподнимающей уголок его великолепных губ.
– Я на тебя не пялюсь.
Он касается пальцем уголка губ.
– Советую убрать. У тебя слюнки текут, малыш.
Я тянусь рукой ко рту, уже планируя, как прикончу этого ублюдка за то, что посмел смутить меня, но пальцем ничего не чувствую. Моя рука опускается, пока я свирепо смотрю на Маркуса, а он просто смеется.
Этот звук – легкий, но глубокий, похожий на рокот в самых темных глубинах моей сломанной души.
Но полностью насладиться им у меня не получается, потому что он начинает идти ко мне, сокращая расстояние сантиметр за мучительно медленным сантиметром.
– Знаешь, что сейчас будет, мой принц?
Я молчу, не представляя, что сказать, сильно чувствуя себя не в своей тарелке, но в то же время отвлекаясь на его великолепное голое тело, пока он тянется к тумбочке.
Это ненормально.
Это просто тело. Мужское тело. Я видел их бесчисленное количество раз.
И все же ни одно из них не заставляло мой гребаный член течь настолько. Прозрачный предэякулят скатывается с головки, словно долбаная слеза.
Маркус достает тюбик из тумбочки, и в моем животе вспыхивает какое-то странное пламя.
– Не уверен, – говорю я, прищуриваясь. – Но тебе точно ни хрена не светит на той же кровати, где ты трахал других.
Хитрая ухмылка изгибает его губы.
– Я серьезно, – я начинаю подниматься. – Вообще, че-то мне стало скучно. Я пой…
Слова едва успевают слететь с моих губ, когда он толкает меня в грудь, впечатывая обратно в матрас и вышибая дух из моих сраных легких.
И, судя по всему, жесткое обращение, как с какой-то шлюхой, ужасно нравится моему члену. Эта мазохистская маленькая сучка сальтует о своей готовности, возбуждаясь до одури и указывая в сторону Маркуса.
Но поскольку он нависает надо мной, и его живот слишком далеко, желаемого трения я не получаю.
– Ты не можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается, Престон, – его голос стал ниже, а глаза выглядят почти черными. – Так дело не пойдет.
– Я могу делать все, что, блять, захочу. И я решил, что не буду трахаться с тобой на той же кровати, где ты ебал других, – я толкаю его в грудь обеими руками. – А теперь съебись нахрен.
Он перехватывает оба моих запястья и впечатывает их в подушку над моей головой, его мышцы напрягаются и вздуваются.
– Если ревнуешь, так и скажи.
– Да кто ты, блять, такой, чтобы я тебя ревновал?
– А разве не это сейчас происходит? У тебя так встал, что твои бедра уже все мокрые от твоей же спермы. Ты хочешь этого не меньше, чем я. Но мысль о том, что ты всего лишь очередное мое завоевание, тебя бесит. Это как удар по твоей бессмысленной гордости, – его губы замирают в нескольких сантиметрах от моих, пока я не чувствую буквально вкус его слов. – Но что, если я скажу тебе, что в этой кровати никого другого не было?
– Правда?
– Правда. Я не трахаюсь в доме своей матери. Это красная черта, – он мягко целует изгиб моей шеи, затем сильно кусает за то же место, и я издаю низкий стон. – В следующий раз вместо того, чтобы закатывать истерики, – говорит он, спускаясь поцелуями по моей ключице и груди, а затем облизывая сосок. – Скажи мне прямо, что ты чувствуешь.
Его зубы сжимаются на моем твердом соске, и я глухо рычу, пока мой член дергается, как сумасшедший. Блять, я что, сейчас кончу, как малолетка, уже с первых минут?
– Ты меня понял? – его взгляд встречается с моим, а щетина на подбородке царапает мой чувствительный сосок.
– М? – мычу я, потому что, честно говоря, едва могу дышать. О какой внимательности сейчас вообще идет речь, вы че.
– Я сказал, – он покусывает мой второй сосок, затем сжимает его зубами. – Что ты будешь нормально общаться со мной, вместо того чтобы закатывать истерики.
Я дергаюсь, выгибая спину, когда вспышка боли и наслаждения заставляет мой член пульсировать еще сильнее. От его покусываний моя кожа стала настолько чувствительной, что, когда он вылизывает мой измученный сосок, я стону, как последняя шлюха.
Господи Иисусе.
Я должен остановиться и убежать далеко-далеко. И никогда больше не оглядываться.
Сменить страну. Имя. Попытаться прекратить то, что, блять, Маркус со мной делает.
Он прикусывает татуировку в центре моей груди, и кажется, будто вскрывает меня, дергая окровавленными пальцами за мои внутренности, словно за ниточки у марионетки.
Я шумно выдыхаю, когда он спускается поцелуями по моему прессу, который тут же напрягается и сжимается. В животе все скручивает, а мокрый след его слюны покрывается мурашками.
– Ответь, мой принц, – он слишком близко останавливается к багровой головке моего члена, отпускает мои запястья, хватает за бедро, и вжимает палец в голову змеи, словно пытаясь ее раздавить.
– Ладно, – говорю я, не совсем понимая, на что соглашаюсь, потому что его порочный рот чертовски близко, а мне нужно его влажное тепло.
– Какой хороший мальчик, – мурлычет он, укладывая меня поудобнее. Да, именно укладывает, потому что я сам просто лежу на месте. Не знаю, что должен делать, поэтому просто позволяю ему руководить мною.
Я прикусываю нижнюю губу, когда понимаю, что я… что? Доверяю ему свое тело?
Ответ приходит сам собой, когда он раздвигает мои ноги, устраиваясь между ними и выдавливая смазку на ладонь.
Да. Определенно доверяю.
– Позволь мне сделать эту дырочку невероятно мокрой, – он вталкивает в меня два пальца, обхватив мой член ладонью и посасывая головку.
Я запрокидываю голову, издавая глухой стон.
– Блять… да… еще…
Моя задница сжимается вокруг его пальцев, принимая его, как и во все предыдущие разы. Мое тело поддается, растворяясь в этом ощущении с такой легкостью, что это даже оскорбительно.
Он выпускает меня изо рта.
– Тебе нравится, когда мои губы обхватывают твой толстый член, малыш?
Я сглатываю, потому что, какого хрена он вообще разговаривает со мной в такой манере? Этот его грязный рот сведет меня с ума.
Маркус сгибает пальцы внутри меня, и по телу прокатываются вспышки боли, но моему, судя по всему, блядскому по своей натуре члену это, естественно, нравится, потому что с головки снова начинают стекать капли спермы.
– Ответь мне, Престон, – он добавляет еще один палец, растягивая меня настолько сильно, что я стону. – Тебе нравится мой рот на твоем члене?
– Мне плевать.
– Раз так, – он толкается пальцами еще глубже. – Сочту это за знак, что отныне минеты тебе неинтересны.
Вот же ублюдок…
Мое тело начинает дрожать, когда он проталкивает пальцы глубже, от чего появляется дискомфорт. Это наказание, понимаю я, когда его темные глаза встречаются с моими. Этот мудак – самый мелочный сукин сын из всех, когда-либо существовавших.
Если не скажу ему то, что он хочет, он просто продолжит меня мучить.
И хотя мне нравится эджинг15, не думаю, что сегодня вечером у меня хватит на него терпения, – мой член уже готов взорваться.
– Мне все нравится, – шепчу я, чувствуя, как горит мое лицо. Надеюсь, я не покраснел, иначе у нас с моим тоном кожи состоится серьезный разговор.
– Блять, – низко рычит он, оставляя поцелуй на моем члене. – Повтори.
– Еще чего. Не наглей.
Он смеется, и от этого звука по моему позвоночнику бегут мурашки, а член начинает пульсировать, когда он проводит по нему языком.
– А ты, оказывается, умеешь быть таким очаровательным с твоим-то мудацким поведением.
– Эй, это кого ты сейчас назвал мудаком?
– Тебя, малыш. Ты самый невыносимый, непреодолимо притягательный мудак, которого я когда-либо встречал.
Прежде чем я успеваю обматерить его, он полностью заглатывает меня до задней стенки своего горла.
– Бля-я-ять… – выдыхаю я, закатывая глаза. – Твою мать… М-м-м…
Двойная стимуляциями его пальцами и ртом вызывает незнакомую дрожь по позвоночнику. Я сейчас кончу и испачкаю его с ног до головы своей сраной спермой.
Но он отстраняется прежде, чем я успеваю это сделать.
– Почему…? – стону я наполовину от разочарования, наполовину от избыточного возбуждения.
– Ты кончишь только, когда мой член будет глубоко в твоей заднице, малыш, – он вынимает пальцы, и я тяжело сглатываю, глядя, как он обильно выдавливает смазку на свой член, а затем один раз проводит рукой по всей длине. – Ты хоть представляешь, как сильно я мечтал тебя трахнуть?
Мое сердце подскакивает в груди, когда его холодная, мокрая рука раздвигает мои бедра.
– Вот так. Раздвинь ноги пошире.
– Подожди… – я приподнимаюсь, упираясь рукой в центр его мускулистой груди – хотя «рукой» – это громко сказано, так как его теплой кожи касаются лишь кончики моих пальцев.
Я боюсь, что если прижмусь ладонью полностью, он почувствует, как сильно меня трясет.
Он замирает, его член тычется в мою задницу, почти проскальзывая внутрь, а сперма пачкает простыни.
Маркус явно напряжен, но все же не двигается.
– Хочешь, чтобы я остановился?
Мои губы дрожат, и я плотно их сжимаю.
– Скажи это вслух, Престон, – его голос звучит твердо. – Скажи мне остановиться или используй стоп-слово.
– Я просто… – замолкаю я, потому что нет, яне хочу, чтобы он останавливался, но эти слова застревают в горле.
Первобытное чувство переполняет меня изнутри, и я боюсь, что, если сейчас отвечу на его вопрос, собственный голос меня выдаст.
– Что? – он звучит немного нетерпеливо, член пульсирует, а головка растягивает мой вход. – Ты просточто, Престон? Твой член твердый как камень, а твоя дырочка буквально готова всосать меня внутрь, так что, если не хочешь, чтобы я тебя трахал, так и скажи. Хватит этих «мне плевать», игр в недотрогу и неопределенности. Скажи, что ты этогоне хочешь.
– Дело не в этом. Я… никогда… – я замолкаю, потому что мой голос слишком сдавленный, и чувствую себя настолько не в своей тарелке, настолько не собой, что мне хочется себя прикончить.
Увидев выражение моего лица, Маркус шумно выдыхает, но его плечи все еще немного напряжены.
– Раньше этого не делал? Это ты пытаешься сказать?
Я киваю, и он с шумом выпускает воздух. Будто сам на взводе. В его глазах появляется мрачный блеск. Ощущение… словно он одержим.
– Относись к этому как к обычному сексу. Ты же постоянно с кем-то трахаешься, разве нет?
– Но не с мужчинами. Не… так. Яне гей. Яне могу быть… – я ненавижу то, каким уязвимым звучит мой голос, каким слабым, потерянным и как у полного идиота.
– Эй… – он целует меня в щеку, и я понимаю, что по ней скатилась слеза, а его губы только что слизали ее.
Кто-нибудь, прикончите меня. Прямо сейчас, и, блять, спасибо огромное.
Откуда, черт возьми, вообще взялась слеза?
– Думаешь, я сделаю тебе больно? – шепчет он у самого моего лица, и нежность в его голосе разбивает меня вдребезги сантиметр за сантиметром.
– Нет, мне нравится боль, – тихо отвечаю я. – Можешь т-трахнуть меня сзади?
– Почему?
– Не хочу, чтобы ты видел меня таким.
– А я – хочу, – он толкается бедрами, и моя дырочка инстинктивно сжимается.
– Почему?
– Потому что этоты, малыш, – он целует мои глаза, нос, губы, а головка его члена полностью проскальзывает внутрь.
Я еще мог выдержать обычное давление, но то, как быстро я расслабился и впустил его, почти уничтожает меня.
Блять, он точно наложил на меня какое-то заклятие.
Он что, колдун?
– Вот так, хоро-о-оший мальчик, – низко хрипит он, и эти томные слова ласкают мою кожу. – Расслабься.
Он толкается бедрами, погружаясь на несколько сантиметров глубже, и замирает.
Капля пота падает мне на щеку, словно слеза, пока он пытается сдерживать себя, упираясь руками по обе стороны от моего лица.
Чтобы меня не раздавить?
Господи, он еще и придавил собой мой член, и я чуть не кончил от одного только трения об его живот.
– Блять, ты такой узкий, малыш, – он двигается глубже еще на пару сантиметров, а голос звучит придыханно. – Такой горячий и чертовски узкий.
Жжет. Адски жжет от каждого его движения. У Маркуса реально огромный член, серьезно вам говорю, это какие-то нечеловеческие размеры уже. Его три пальца в моей заднице по сравнению с этим теперь кажутся не больше детской забавы.
Но мне это нравится. Вспышки боли, жжение, то, как он изо всех сил пытается сдерживать себя.
– Расслабься, – он оттягивает зубами мою нижнюю губу. – Иначе ты мне так член оторвешь.
