Искушающий яд (ЛП)

Текст добавлен: 13 сентября 2026, 06:30

Текст книги "Искушающий яд (ЛП)"

Автор книги: Рина Кент

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

– Блять, – хриплю я. – Как ты можешь заглатывать меня так глубоко… ты, маленькая шлюшка? Черт возьми, эти ощущения… совершеннони на что не похожи.

– М-м-м, – все, что он смог сказать, пока я сжимаю его голову обеими руками.

– Блять… да… глубже, возьми меня глубже…

Его рот раскрывается шире, и я толкаюсь внутрь, трение его языка о мой член сводит меня с ума.

Не думаю, что когда-либо использовал кого-топодобным образом.

Другого слова тут не подберешь. Я жестко трахаю его рот и горло, вращая бедрами, чтобы усилить давление.

И онне сопротивляется.

Даже пытается подстроиться под мой размер настолько, насколько это вообще возможно.

На секунду я забываю о его пальце в своей заднице. Чувствую, как он двигает им, сначала входя неглубоко, затем сильнее, но все еще не так грубо, как я сейчас трахаю его в рот.

Немного больно, но это лишь добавляет удовольствия, курсирующего по моим венам.

– Бля-я-ять… – я вцепляюсь пальцами в его волосы безжалостной хваткой. – Черт возьми, почему твой рот ощущается так ахренительно? Угх-х-х…

Он вводит в меня второй палец, и кажется, я почти кончаю.

Срань господня. Какого хера со мной творится?

Да ни за что в жизни мне бы не понравилось, что мужик сует пальцы мне в задницу, так почему тогда…

Я чувствую боль, но вместе с ней приходит пугающее чувство – словно какая-то часть меня оживает впервые в жизни.

Я сжимаю его волосы в кулаке, притягивая ближе. И неважно, насколько грубые мои прикосновения, он ведет себя как послушный щенок, пряча свои зубки как настоящий профи.

И почему-то меня это пиздецки бесит.

– Какая маленькая шлюшка, – низко стону я, когда его пальцы двигаются в моей заднице. – И сколько членов побывало в этой глотке, м-м?

Я приподнимаюсь на носочки, когда он всаживает пальцы еще глубже, и чувствую, как удовольствие устремляется прямо к яйцам.

– Не отвечай. Мне… блять… плевать…

Его глаза блестят в темноте, и, наверное, мне стоило бы разобраться в причине этого блеска, но прямо сейчас мне слишком плевать.

Я думал, что никогда не испытаю большего возбуждения, чем в той раздевалке, но я чертовски ошибался.

Потому что это? Заставляет весь мой мир пылать в огне.

Его пальцы задевают чувствительную точку в моей заднице, и я понятия не имею, что, блять, со мной происходит, потому что внезапно изливаюсь ему в глотку густыми волнами спермы.

Оргазм застает меня врасплох, я даже не осознаю, что кончаю, пока мои пальцы не начинают дрожать в волосах Маркуса одновременно с неразборчивыми стонами, срывающимися с моих губ.

Его кадык подергивается раз за разом, пока он глотает сперму. Горло сжимается вокруг моей головки от этих движений, что лишь заставляет меня кончать еще сильнее.

Даже несмотря на то, что он пытается проглотить все до последней капли, спермы слишком много, – в итоге она стекает в уголок его рта и по подбородку.

У меня голова кругом идет от этой картины.

Я пометил его.

Снова.

Моя сперма у него во рту.

Его пальцы выскальзывают из моей задницы, и сердце пропускает удар, когда на меня обрушивается осознание. Я только что позволил кому-то трахать пальцами мою задницу.

И не просто кому-то.

Апарню.

ГребаномуМаркусу.

Прежде чем я позволяю этим мыслям укорениться в моей голове, он встает и хватает меня за челюсть, заставляя открыть губы.

Мои глаза округляются, когда он сплевывает сперму мне в рот. Мою сперму мне же в рот.

Это должно быть отвратительно. Мерзко. Но затем соленоватый вкус взрывается на языке, и он проталкивает свой язык внутрь, сплетая его с моим. В груди раздается странный толчок, и я замираю, пока он заставляет меня глотать сперму.

Он так глубоко проталкивает свой язык, будто хочет сожрать меня.

Пока ничего не останется.

Губы к губам, зубы стучатся о зубы. Мы настолько переплелись, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

Этот гребаный…

Я кусаю его за губу до тех пор, пока рот не наполняется металлическим привкусом, затем отталкиваю его и ударяю кулаком по лицу.

Он отлетает от меня на некоторое расстояние, и я снова наношу ему удар, на этот раз в грудь.

– Я же сказал тебе нецеловать меня, ублюдок!

Он поднимает обе руки вверх в шуточном жесте капитуляции.

– Просто хотел, чтобы ты попробовал, какая на вкус твоя сперма, малыш.

– Чушь собачья.

– Не-а. Это называется «Снежки»5. Не веришь – загугли.

– Ты очевидно меня целовал.

– Как скажешь.

– Сукин, ты, сын! – я тяжело дышу, натягивая боксеры и джинсы, пытаясь как можно быстрее привести себя в порядок. – Я четко сказал: никаких поцелуев.

– То есть кончать мне в глотку и тереться о мой член для тебя не слишком по-гейски, а целоваться – да?

– Я уже не раз говорил, что это просто блядская физиология. То, что ты парень, к этому отношения не имеет.

– Тогда то, что я тебя целую, тоже должно… – он показывает кавычки пальцами. – …не иметь к этому никакого отношения. Представляй на моем месте девчонку, если тебе от этого будет легче.

– Да какая из тебя девчонка!

– Вау, неужто заметил? – его ухмылка становится шире, но буквально сочится угрозой. – Отлично, потому что я соврал. Черта с два тебе, а не девчонка на моем месте. Я такой же парень, как и ты, и да, ты кончил из-за меня.

– Ты… – я делаю глубокий вдох. – Слушай сюда, мудак. Поцелуешь меня еще раз – и это будет последнее, что ты поцелуешь в своей жизни.

– Я не против.

– Ты, мелкий ублюдок, тебе что, вообще плевать на собственную жизнь?

– Ради поцелуя с тобой, похоже, что да.

Мои губы приоткрываются, а пальцы замирают на верхней пуговице джинсов.

Почему?

Ну почему он… настолько непоколебимо зациклен намне? Наверняка у него в окружении полно других парней. Конечно, они не такие идеальные, как я, но варианты у него точно есть.

Так почему я?

Я все еще думаю об этом, пока он лезет в карман и достает две конфеты.

А это еще что за хрень?

Я хмурюсь.

– Ты всегда таскаешь с собой конфеты с манго?

– Ага. Для тебя, – он кладет их мне в ладонь.

Я прищуриваюсь, глядя на обертки, и впихиваю их обратно ему в руку.

– Уверен, что они были не для Даллас?

– Даллас?

– Игрушка Кейна, с которой ты сегодня таскался под ручку.

– Далия?

– Ну да, Денвер.

Его припухшие губы изгибаются в этой мальчишеской улыбке, от котороймне почему-то становится тяжелее дышать.

– Ее зовут Далия.

– Я так и сказал. Детройт.

Он взрывается смехом, сгибаясь пополам, и я замираю, потому что какого хера? С каких пор этот придурок смеется так… искренне? Я был абсолютно уверен, что он способен быть только высокомерной, враждебной занозой эпических масштабов.

– Ты специально называешь Далию другими именами?

– Нет. Я знаю, что ее зовут Дакота.

– Чертовски очаровательно, – он снова смеется, вкладывая конфеты обратно мне в руку. – Не ревнуй к Далии.

– Яне ревную, – и какого хера он продолжает повторять ее имя?

– И не нужно. Ты единственный, кого я хочу, малыш.

Я поджимаю губы, потому что что вообще можно ответить на этот бред? От этого разговора все мое тело бросает в неприятный жар. Кто, блять, включил здесь отопление?

Маркус делает шаг назад.

– Не игнорируй меня, иначе я буду каждый вечер притаскивать в твой город новую Далию, пока ты не объявишься.

Я склоняю голову, а мой голос становится ледяным.

– Что я говорил по поводу угроз?

– А это не угроза, если тебе все равно. Или же девчонка под моей ручкой тебявсе-таки бесит?

– Я тебя прикончу…

– Перестань разбрасываться угрозами хоть на секунду. Ты был куда послушнее всего пару минут назад.

– Маркус…

Он оставляет поцелуй у меня на лбу, и я застываю, когда он шепчет:

– Увидимся перед следующей игрой, малыш.

Глава 16

Маркус

Неделю спустя я приехал на арену «Гадюк», чтобы посмотреть хоккейный матч.

Ладно, вранье.

Я здесь, чтобы посмотреть на Престона.

Да еще и место в первом ряду себе отхватил – вернее, выпросил у Серены.

По трибунам прокатывается гул, волнующий шум напряжения, который пробирает меня до самых костей, когда он ведет молниеносную контратаку. Техника Престона просто безупречна – он лавирует между защитниками так, словно их вовсе нет, и забивает гол.

Фанаты по обе стороны от меня вскакивают и восторженно орут, когда счет на табло меняется.

Игроки «Гадюк» облепляют Престона, хлопают его по шлему и плечам, бьют своими клюшками о его, пока тот исполняет небольшой танец и указывает на трибуны. Он театрально кланяется, широко улыбаясь, и я вижу, как на его щеках проступают ямочки.

Вау.

Именно этой улыбкой он улыбался, когда я впервые встретил его в саду отца.

Беспечной, невинной.

Я потираю большим пальцем средний, впитывая этот момент, и сижу совершенно неподвижно, боясь, что стоит мне моргнуть – и я что-нибудь пропущу.

Это та самая улыбка. Неземная, прекрасная энергетика из прошлого. Никакой злости, жестокости или потребности постоянно все контролировать.

Лишь… радость.

И яочарован.

Окончательно увяз в его паутине и сам отказываюсь освобождаться.

Я хочу этого.

Нет. Мне этонеобходимо.

Тук. Тук. Тук.

Теперь я понимаю, почему продолжаю дергать за его ниточки. Дело не только в том, что я хочу прикоснуться к нему, хотя порой эта тяга становится просто невыносимой, но и вот вэтом.

В сцене, что разворачивается прямо сейчас. В том, как свободно он улыбается, как плавно двигается и остается просто… самим собой.

Он совсем как тот семилетний Престон. К которому меня тянуло с первого же взгляда. Кого я жаждал запереть в своей ладони.

Все это время я думал, что эта его версия исчезла навсегда, но нет. Она просто не показывается в моем присутствии, зато проглядывает там, где он чувствует себя в своей стихии.

На льду.

Наверное, поэтому меня все эти годы тянуло к нему, когда мы играли друг против друга. От него исходит эта плавная, бешеная энергетика, а я вижу своего принца из прошлого, и хочу, блять, сожрать его живьем.

Как на том матче три года назад. Первом в студенческом сезоне с тех пор, как я перешел в «Волки», а он присоединился к «Гадюкам».

– Ты в порядке, Осборн? – тяжелая рука ложится мне на плечи, когда наш капитан, Стивенсон, встает рядом со мной. – Арена «Гадюк» огромна, и болельщики у них просто сумасшедшие, но воспринимай их как белый шум и играй на пределе своих возможностей.

Я коротко киваю.

– Это все неважно. Мы все равно победим.

Он смеется, а затем смотрит куда-то нам за спину.

– Тренер, а у этого малого амбиций хоть отбавляй!

А у тебя – нет?

Хочу спросить я, но молчу, потому что Стивенсон произносит:

– Игра будет жесткой, первокурсник, но правильный настрой у тебя уже есть.

Он отпускает меня и уезжает к остальным новичкам в основном составе. Некоторые из нас впервые будут официально играть в команде, так что игра явно пройдет не очень удачно и нам будет не хватать командной слаженности. Я, например, со старшей школы играл бок о бок только с Ричардсоном. Остальные пришли из разных школ, но да ладно, не думаю, что у «Гадюк» ситуация иная.

Толпа взрывается приветственными криками, когда их игроки выкатываются на лед; их белые джерси с синими полосками почти сливаются с ним.

Один из них, номер тринадцать, выкатывается в центр.

Престон Армстронг.

Он театрально кланяется зрителям, прижав шлем к груди и изящно вытянув правую руку с приподнятыми пальцами, скрестив лодыжки, словно фигурист.

Он с ухмылкой поднимает взгляд, ямочки западают на его щеках, а затем прикладывает ладонь к уху. Толпа взрывается, буквально лопаясь от криков в его честь.

Мои пальцы крепче сжимают клюшку, когда это незнакомое чувство вырывается на поверхность, грозя перелиться через край.

Внутри меня зарождается острая потребность что-то сделать, но я понятия не имею, что именно и зачем.

Это чувство оставалось неизменным с тех самых пор, как я впервые сыграл против Армстронга в старшей школе, и присутствовало на каждой нашей игре.

Напряжение.

Дискомфорт.

Злость.

Думаю, меня бесит, что он не помнит ту нашу первую встречу в отцовском саду. Он обещал, что мы будем друзьями, но так и не сдержал свое слово.

Когда мы встретились в следующий раз – года три назад, во время матча в старшей школе, – мое сердце сжалось от какого-то волнения, из-за которого едва не остановилось.

«Я наконец-то снова его увижу», – подумал я тогда. «Он действительно здесь».

Но затем Армстронг встал напротив и прищурился, глядя на меня.

– Ты их лучший бомбардир? Готовься сдохнуть, сучка!

С тех самых пор я поставил перед собой цель преподать ему урок, задевать при любой возможности, блокировать, силовыми приемами впечатывать в борта.

Сделать его своей целью.

Как он посмел забытьменя?

Полностью стереть из своей памяти, когда моя буквально переполнена им?

Думаю, именно в этом причина тех напряженных эмоций, которые я испытываю каждый раз, оказываясь лицом к лицу с ним. Неважно, что мне уже девятнадцать и прошло больше двенадцати лет с момента нашей первой встречи. Во мне по-прежнему бурлят эти отвратительные ощущения.

Если уж на то пошло, со временем стало только хуже.

Закончив приветствовать публику, Армстронг катится в нашу сторону, а следом за ним по пятам плетутся Каллахан и Девенпорт.

– Здорово, крысеныши! – жизнерадостно кричит он. – Ну, типа, потому что Стантонвилль – та еще дыра, а вы, пацаны, вроде как оттуда вылезли? Смешно, правда? – он смеется над собственной шуткой, а в его глазах блестит провокационный огонек. – В общем, не бегите плакаться мамочкам после того, как я вас всех размажу. Хотя нет, постойте, обязательно бегите и не забудьте прислать фотки! – он подмигивает Ричардсону. – Рад снова тебя видеть, Дикки. Сегодня вечером заставлю тебя, как обычно, ползать.

Ричардсон рыпается вперед, готовый сорваться, но я плавно скольжу перед ним и позволяю губам растянуться в улыбке:

– А как же я? Меня ты видеть не рад?

Улыбка Армстронга меркнет, но лишь на мгновение, после чего он улыбается еще шире.

– Не-а, крысеныши никогда мне радости не приносили. Брысь отсюда, Осборн, подтяни свою игру в защите, прежде чем приближаться к Моему Высочеству.

– Моих навыков в защите хватит впечатать тебя во все возможные борта на этой арене. Как в последней игре выпускного класса, помнишь?

– Твои иллюзии достигли критической точки.

– А твое отрицание реальности патологично, – я подъезжаю ближе к нему. – Приготовься. У меня в планах отправить тебя в гребаное небытие.

– Мечтай.

– А я не мечтаю. Я действую, принц фей.

Он хмурится – как и каждый раз, когда я его так называю, – но прежде чем успевает что-либо сказать, Каллахан оттаскивает его назад.

Когда начинается игра, «Гадюки» с легкостью прорывают наши хаотичные построения. В следующий раз, когда они пасуют шайбу Армстронгу, я оказываюсь возле него через секунду и провожу настолько жесткий силовой прием, что впечатываю его в борта, которые аж содрогаются от удара.

– Раз, – шепчу я прямо ему в лицо, пока он пытается сделать вдох, а остальные наши товарищи по команде уносятся вперед с шайбой.

– Слезь с меня, блять, – огрызается он, отталкивая меня.

Я как-то дергано отъезжаю назад, потому что его дыхание опалило мои губы и проникло туда, куда не следовало.

Нет. Не может это происходить прямо сейчас.

В следующей атаке уже Армстронг наседает на меня. Пытается выполнить силовой прием, но вместо этого прием выполняю я, и он с глухим стуком приземляется на лед. Однако, мы теряем контроль над шайбой, а меня отправляют на скамейку штрафников.

Но по крайней мере я утаскиваю за собой и Каллахана, потому что он полез со мной драться.

– Два, – одними губами произношу я, глядя на Армстронга со скамейки штрафников, и вызывающе машу ему рукой, хотя мое тело все сильнее сжимается от напряжения.

Он склоняет голову и одаривает меня ухмылкой, незаметно показывая средний палец.

Стоит мне вернуться на лед, я снова впечатываю его в борт.

А потом еще раз.

И, блять, еще раз.

Это единственный способ избавиться от напряжения, расползающегося внутри. От ярости, ненависти и, блять… чего?

Да что вообще творится с моим телом?

В третьем периоде «Гадюки» вырываются вперед, и мы изо всех сил пытаемся их догнать.

Точнее, команда пытается.

Я же больше сосредоточен на Армстронге: слежу за каждым его движением, повторяя их, точно тень.

Когда шайба у него, я вырастаю прямо перед ним.

– Осторожнее, Осборн, – бормочет он. – Я начинаю думать, что ты мною одержим.

– Одержим тем, чтобы поставить тебя на место.

– Лучше старайся.

Он делает обманное движение влево, резкое, как удар лезвием, а затем уходит вправо. Я мгновенно разгадываю этот маневр и со всей силы врезаюсь плечом в его плечо. Жестко.

Он пошатывается и отлетает назад – но успевает зацепить меня рукой и утащить за собой на лед.

По арене прокатывается коллективное «А-а-ах», когда мы оба падаем.

Его шлем ударяется о поверхность с глухим стуком, сопровождаемый приглушенным «Блять!». Взгляд выражает желание убивать, а лицо искажено от боли – вероятно, потому что я придавил его всем своим телом.

Однако я сосредоточен совсем не на этом.

Несмотря на защитную экипировку, я чувствую, как плотно мое тело прижимается к его сверху, и по моему позвоночнику снова пробегает электрический разряд.

Только на этот раз он гораздо сильнее и даже застилает мне зрение.

Армстронг сглатывает, а я неотрывно смотрю, как дергается вверх-вниз его кадык; его глаза расширяются, фокусируясь на мне.

Понятия не имею, что он видит на моем лице – проявление ли того самого напряжения, или что-то убийственное, или вообще нечто иное, – но его губы медленно приоткрываются, и я не могу оторвать от них взгляд.

Без понятия, что я, блять, творю, когда тяну руку к его лицу – к шлему, если быть точнее. Мне нужно снять его, чтобы я мог… прикоснуться.

К его губам. К глазам. К коже. Неважно куда.

Знаю лишь то, что мне необходимоприкоснуться к нему.

Всего раз.

Одногораза будет достаточно.

– Осборн, хватит так на меня смотреть… – его сдавленный голос обрывается, когда меня стаскивает с него не кто иной, как Каллахан.

И мы начинаем драться. Я бью его куда сильнее, чем обычно в подобных стычках, потому что этот бесполезный кусок дерьма кое-что прервал.

Что именно – я не знаю, но там точно что-тобыло.

Нашим старшим товарищам по команде стоит немалых трудов растащить нас, и нас обоих отправляют на скамейку штрафников. Вскоре после этого игра заканчивается.

Но напряжение, которое я испытываю по отношению к Армстронгу, никуда не девается.

Даже наоборот – теперь оно стало куда более диким и глубоким, чем когда-либо.

Следующий матч.

Я доберусь до него в следующем матче.

Я так до него и не добрался. Если мы говорим о недавнем времени, конечно же.

Но после того самого матча три года назад произошло кое-что другое – я начал трахать мужчин.

И первый парень, которого я трахнул, был блондином с телосложением, похожим на комплекцию Престона. И я вполне мог представлять себе кое-чье лицо, когда вколачивался в него сзади.

Представлял себе ярко-зеленые глаза и дергающийся кадык; то, как он смотрит на меня с приоткрытыми губами, оказавшись в ловушке подо мной.

Кажется, тогда я кончил так сильно, как никогда в жизни.

Теперь понимаю, что именно Престон подтолкнул меня к пробуждению моей ориентации.

Понятия не имею, что бы я, блять, натворил, если бы Каллахан не стащил меня с него. Не думаю, что одних лишь прикосновений мне бы хватило.

Их никогда не бывает достаточно.

Даже сейчас мне хочется стащить его с этого льда и сожрать.

Взгляд Престона встречается с моим, и он замирает: улыбка меркнет, а между бровей появляется складка.

Я машу ему, поочередно шевеля пальцами.

Нет, меня не должно здесь быть, учитывая, что завтра у меня матч, но давайте назовем это изучением противника или чем-то в этом роде.

Вскоре игра продолжается, и Престон превращается в настоящую машину по забиванию голов. Он прорывает защиту противника и обменивается пасами с Каллаханом и Девенпортом, устраивая настоящее шоу.

Они втроем отлично играют в связке, идеально дополняя друг друга.

Но не думаю, что это единственная причина, почему Престон сегодня из кожи вон лезет.

Потому что каждый раз, забивая гол, он смотрит прямо на меня. Я в долгу не остаюсь: подмигиваю, машу рукой или показываю большой палец вверх. Иногда улыбаюсь или одобрительно киваю, что, судя по его хмурому виду, приводит его в полное замешательство.

В итоге «Гадюки» разгромили своих соперников – вполне ожидаемо.

Я выхожу вместе с толпой, но домой не иду. Вместо этого жду в безлюдном месте у черного входа на арену и пишу ему сообщение.

Встретимся там, где я вчера припарковался.

ПРЕСТОН

Меня не жди.

Да брось. У меня для тебя подарок.

Я жду, что он начнет препираться, но он лишь присылает гифку, на которой мультяшный персонаж театрально вздыхает и говорит: «Ла-а-адно».

Пару минут спустя он появляется в джинсах, куртке с эмблемой «Гадюк» и дорогом на вид молочно-белом шарфе; влажные волосы падают ему на лоб, обрамляя лицо.

Блять, он выглядит как ходячее порно, мне отчаянно хочется вонзить в него зубы.

В тусклом свете я все еще могу разглядеть бледный фиолетовый синяк вокруг его правого глаза.

Я заметил его еще вчера, когда мы встретились здесь на нашей ночной тренировке.

Подошел к нему, пока он катался, и прикоснулся к этому синяку, чувствуя, как внутри расцветает непонятный огонь.

– Кто это сделал? – спросил я, прижимая его к борту.

– Ввязался в драку, – он оттолкнул меня. – И я говорил тебе, блять, не трогать меня.

– В какую еще драку?

– В обычную.

– Разве я не говорил, что твое лицо неприкосновенно?

Он тяжело сглотнул, глядя на меня с нахмуренными бровями, а затем сменил тему и потребовал, чтобы мы начали играть.

Но как только оказались в раздевалке, я нагнул его над скамейкой, отшлепал, а потом растянул пальцами, пока надрачивал ему.

Он кончил за считанные секунды, и вскоре после этого кончил и я, вколачиваясь пальцами в его задницу, настолько усыпанную моими отметинами, что она превратилась в шедевр.

Сейчас, глядя на синяк на его лице, я все еще гадаю, откуда он. Действительно ли из-за обычной драки?

Я выхожу из-за стены, собираясь зажать его в углу, но прежде чем успеваю это сделать, к нему, словно гребаный призрак, подбегает какая-то девчонка.

Даже Престон делает шаг назад и едва заметно вздрагивает, прежде чем вернуть свое невозмутимое выражение лица.

Я прищуриваюсь и прячусь обратно за угол.

– Bonsoir6, Прес, – говорит она по-французски.

– Bonsoir, – отвечает он, его взгляд встречается с моим, и он на секунду замирает, прежде чем снова возвращает свое внимание к девчонке.

Я почти ничего не понимаю, но вижу восторг в ее глазах и то, как ненавязчиво она с ним заигрывает.

Он снова с улыбкой ей отвечает, и мне приходит дурацкая идея.

Например, сломать ей руку, которую она сейчас кладет ему на плечо, пока они делают селфи. Вскоре он спроваживает ее, стоя ко мне спиной.

Я бесшумно подхожу к нему сзади, обхватываю ладонью шею и шепчу на ухо:

– Не хочешь объяснить, кто это, блять, такая?

Он вздрагивает, его кадык дергается вверх-вниз под моими пальцами:

– Фанатка.

– Твои фанатки всегда так вольно тебя лапают?

– Нет, не всегда, именно поэтому я отправил ее прочь.

– Ты говоришь по-французски?

– Да, учитывая, что я наполовину француз, – он разжимает мои пальцы на своей шее и поворачивается ко мне, слегка поджав губы. – Зачем ты здесь, Маркус?

– Пришел повидаться с тобой.

– Ты видел меня прошлой ночью.

– Этого мало.

Его губы приоткрываются, совсем как три года назад, когда он лежал подо мной, но затем он прочищает горло, и это выражение мгновенно исчезает:

– Ты сказал, у тебя для меня подарок. Какой?

Я лезу в карман и достаю две конфеты:

– Вот.

– Серьезно? – усмехается он, пока я разворачиваю одну конфету. – Ты вытащил меня сюда только ради какой-то дурацкой конфеты?

– Она не дурацкая, – я подношу ее к его губам. – Открой рот.

Его губы едва заметно приоткрываются, позволяя мне протолкнуть конфету между ними, пока мой указательный палец их не касается.

Блять. Он такой красивый и беззащитный. Совсем как тогда. Три года назад.

Мне нужно больше его касаться, проникнуть в него как можно глубже.

Я уже готов просунуть палец дальше вместе с конфетой, но воздух прорезает вибрация.

Его телефон.

И это, похоже, возвращает его с небес на землю: его глаза расширяются, он делает шаг назад и языком отодвигает леденец за щеку.

Если поймаю того ублюдка, который прервал нас…

Уж лучше бы это былне Каллахан. В последнее время он занимает лидирующую позицию в моем списке дерьма.

Честно говоря, уверен, что Престон позволил бы мне немного поиграться с конфетой у него во рту. Может, три года назад он бы тоже поддался, решись я тогда сделать первый шаг.

Престон достает телефон, смотрит на экран, а затем поднимает взгляд на меня.

– Мне нужно возвращаться.

– До следующей недели, – я кладу вторую конфету ему в ладонь, и он сует ее в карман.

– Увидимся.

– Как это будет по-французски?

–À plus.

– Звучит горячо. Скажи еще что-нибудь.

Престон прищуривается.

– T'es terriblement beau, ce soir7.

– И что это значит?

– Что ты сегодня меня жутко бесишь.

Я улыбаюсь, а он поджимает губы и отворачивается, но затем останавливается, тяжело вздыхает, снимает свой шарф и бросает его мне.