Текст книги "Мастерская попаданки (СИ)"

Автор книги: Ри Даль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Мастерская попаданки
Ри Даль

Пролог.

– Эйлин, немедленно открой!

Дверь сотряслась от удара кулаком, хотя скорее можно было бы подумать, что на хрупкую древесину обрушился кузнечный молот. Но Эйлин точно знала, кто находится по ту сторону, кому принадлежит этот кулак, и чего от неё требует этот проклятый мерзавец.

А ещё точнее она знала, что теперь уже не уступит ему и никогда не согласится предать свой род. Она – последняя из Келлахан, единственная банфилия*, единственная, кто говорит на языке моря и ветра. И она предпочтёт умереть, но ни за что больше не подпустит к себе Бертрама О’Драйка. Только не его.

Отец Эйлин всегда говорил: «Кто носит на своих щитах лица драконов, те носят в себе хаос и разруху». О том же говорил и великий Ан Ву́йр Хе́йл-тях** – ветер, пришедший с моря, чей шёпот никогда не обманывал.

И пусть сердце Эйлин не желало слышать ни того, ни другого, теперь она знала, что и отец, и Ан Ву́йр Хе́йл-тях говорили чистую правду.

– Эйлин, я всё равно войду, хочешь ты этого или нет! – прогремел Бертрам, и, судя по голосу, риардан*** уже терял всякое терпение. – Не веди себя как глупая девка!

– Глупая девка?! – взорвалась Эйлин, хотя не собиралась отвечать на его провокации. – А та девка, что была с тобой, умная?!

– Эйлин, это ничего не значит! – заорал О’Драйк, и от его громоподобного крика дрогнули даже стены в маленьком домике, где Эйлин пыталась укрыться.

В этом самом доме прошло её детство. Здесьотец передавал ей знания флилидов, и здесь она и должна была бы остаться, если бы не глупая девичья влюблённость. Эйлин ведь правда думала, что Бертрам воспылал к ней светлыми чувствами. Но теперь она знала правду.

– Ничего не значит?! – выпали она в сердцах. – Ничего не значит, что ты лез к ней под платье?! Ничего не значит, что она лезла к тебе в штаны?!

Эйлин задохнулась от собственных слов. Она и представить себе не могла, что подобное может произойти с ней, да ещё накануне свадьбы, в последнюю священную ночь, когда они с Бертрамом должны были сплести друг другу венки, чтобы затем поутру обменяться ими в знак верности и любви. А вместо этого он… он…

– Эйлин, если ты сейчас же не откроешь, я применю силу! – пригрозил риардан. И вряд ли он шутил.

У Бертрама вообще с чувством юмора было не очень – сейчас Эйлин это всецело понимала. Но она была слепа, потому что чувства ослепили её. А ещё небывалая красота Бертрама О’Драйка, его статная мощь, его непоколебимая уверенность. Разве не о таких мужчинах слагают песни барды? Разве не о таком мужчине мечтает каждая наивная дурочка в неполных девятнадцать лет?

И к тому же сирота… Оставленная всеми на этой холодной бесприютной земле. Лишь древний дар филидов давал Эйлин чувство сопричастности к миру, тем она и жила после того, как похоронила всех своих сестёр, брата, мать и отца. А когда вдруг появился он – Бертрам О’Драйк, сам великий риордан, предводитель клана – Эйлин решила, что это знак, что теперь её жизнь заиграет новыми счастливыми красками…

Как же жестоко она ошибалась. Как же подло поступил первый мужчина, которому она открыла своё сердце. И как же сурово расплачивалась теперь.

– Немедленно уходи! – закричала Эйлин, что есть сил.

– А то – что?! – зарычал Бертрам. – Превратишь меня в лягушку?!

– Побыть слизнем тебе подойдёт больше! Будешь лазать под юбками, у кого вздумается!

– Эйлин, хватит! Немедленно открывай! Ты выйдешь за меня, или поплатишься жизнью!

«А мне и не нужна такая жизнь…» – мгновенно решила Эйлин и схватила амулет, висевший на её шее, покрытый древней вязью символов. Сжала его в кулаке так, что холодный металл врезался в кожу. Кромку покрыли выступившие капли крови.

– Считаю до трёх Эйлин! – прорвалось с той стороны двери, после чего в хлипкую древесину врезался топор. – Один!

– Tonn an mhuir, ó draíocht go réalta, – торопливо зашептала Эйлин, —

(Тонн ан ву́йр, о дра́й-охт го ре́йл-та)

Волна моря, от магии до звёзд,

Fáel ár gcroí, ceil mé le brí,

(Фа́йл ар гкри́, кейл ме́ ле бри́)

Волк наших сердец, укрой меня силой.

– Два! – новый удар проломил брешь в дверном полотне.

– Gealaí na síor, saor mé i stoirm, – бормотала Эйлин с удвоенной скоростью, —

(Ге́й-ла-и на си́-ор, са́-ор ме́ и стойрм)

Луна вечности, освободи меня в бурю.

– Три! – ещё один удар стал сокрушительным, дверь разорвало в щепки.

– Muir na draíocht, imigh le m’anam! – выпалила девушка.

(Му́йр на дра́й-охт, и́-мигь ле ма́-нам)

Море магии, исчезни с моей душой!

В тот же миг, как были произнесены последние слова, Бертрам ворвался в дом. С топором наперевес он устремился к Эйлин, но почти сразу остолбенел. Подол её платья вспыхнул беспощадным пламенем. Руки, воздетые к потолку, всё ещё сжимали амулет, но огонь поглотил и их мгновенно.

– Эйлин!!! – заорал O’Драйк.

Но было уже поздно.

–

*Банфилия – вымышленное название, имеющее ирландские корни “ ban ” (женщина) и “ fili ” (поэт, провидец).

**Ан Ву́йр Хе́йл-тях – реальное ирландское название Кельтского моря.

***Риардан – предводитель клана, это название тоже вымышленное.

Глава 1.

– Добро пожаловать, ребята! – сказала я, вытирая руки о фартук и оглядывая десяток детей, от восьми до двенадцати лет, которые с интересом разглядывали мастерскую. – Сегодня мы будем учиться лепить из глины. Это почти как волшебство, только вместо заклинаний у нас будут руки и немного терпения.

Дети засмеялись, кто-то тут же начал вертеться, кто-то потянулся к комкам глины, лежащим на столах. Я заметила, как одна девочка, с тонкими косичками и серьёзными глазами, аккуратно тронула глину пальцем, будто боялась её обидеть.

– Как тебя зовут? – спросила я, присев рядом.

– Маша, – тихо ответила она, не поднимая глаз.

– Маша, глина любит, когда её не боятся. Вот, смотри, – я взяла её маленькую ладошку и мягко прижала к глине. – Чувствуешь? Она тёплая, как будто ждёт, чтобы ты сделала из неё что-то красивое.

Маша улыбнулась, и я почувствовала, как в груди что-то шевельнулось – тёплое, почти забытое чувство. Я любила детей. Двадцать лет работы медсестрой в детском саду научили меня понимать их, находить подход, видеть в их глазах радость или страх. Но даже тогда, среди шума детских голосов, я всегда чувствовала, что чего-то не хватает. Будто внутри меня была пустая комната, которую я не знала, как заполнить.

Я улыбнулась, глядя на ребят, которые рассаживались за деревянными столами в моей маленькой мастерской. Их голоса, звонкие и любопытные, наполняли помещение, смешиваясь с запахом сырой глины и старого дерева. Солнечный свет лился через окно и играл на полках, где стояли мои керамические работы – чашки, кувшины, вазы, каждая с кельтским узором, который я так любила вырезать.

Это был мой первый мастер-класс, первый день, когда моя мечта, казалось, начала обретать форму. Но в груди всё ещё зияла пустота, которую я старалась заполнить этими глиняными формами, детскими улыбками и новым началом.

Я выпрямилась и обвела взглядом мастерскую. Она была небольшой, но уютной: деревянные стеллажи, старый дубовый стол в центре, заваленный инструментами, и большое окно, через которое виднелся маленький дворик с пожарной лестницей. В углу, на полке, стоял мой любимый амулет – медный диск с кельтским узором в виде волка, купленный на блошином рынке. Я не знала, почему он так притягивал меня, но каждый раз, глядя на него, я чувствовала странное тепло, будто он был частью чего-то большего.

– Лена, а что мы будем лепить? – спросил мальчик с веснушками, сидящий у края стола. Его звали Максим, он был самым активным в группе и уже успел испачкать рубашку глиной.

– Всё, что захотите, Максим, – ответила я, улыбаясь. – Чашки, фигурки, вазы. Глина – это как чистый лист, она примет любую вашу фантазию.

Я начала раздавать комки глины, показывая, как правильно мять и раскатывать их. Дети с энтузиазмом принялись за работу, и я почувствовала, как мастерская оживает.

Двадцать лет я была медсестрой. Двадцать лет я перевязывала коленки, мерила температуру, успокаивала плачущих малышей. Я любила свою работу, правда. Но в глубине души всегда знала, что это не всё, что я могу дать миру. Я искала отдушину в творчестве: пробовала вышивку, алмазную мозаику – всё не то. Скрапбукинг утомлял своей кропотливостью, картины по номерам были слишком предсказуемыми. Я даже шила мягкие игрушки, делала украшения из бисера, но ничто из этого не увлекло меня по-настоящему.

А потом я открыла для себя мир керамики…

Первое занятие я посетила случайно, по совету подруги. Я до сих пор помню, как мои руки впервые коснулись влажной, податливой массы. Это было как встреча с самой собой – настоящей, той, что пряталась за годами рутины. Глина не спорила, не требовала, но позволяла мне создавать. Я часами сидела за гончарным кругом, вырезая узоры, вдохновлённые кельтскими орнаментами, которые я видела в книгах. Волки, узлы, спирали – они казались мне живыми, будто шептались о далёких мирах.

– Лена, а что это за узоры? – спросил Максим, указывая на полку, где стояла моя любимая чашка с вырезанным волком, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением.

Я улыбнулась и взяла чашку в руки.

– Это кельтские узоры, – ответила я, поворачивая чашку, чтобы дети могли разглядеть. – Кельты были древним народом, жили в Ирландии, Шотландии, Уэльсе. Они верили, что всё в мире связано – люди, природа, звёзды. Их узоры символизировали силу, защиту, связь с природой. Они верили, что волк – это проводник между мирами.

– Как в сказке? – спросила Маша, её глаза загорелись.

– Точно, как в сказке, – кивнула я. – Они верили, что море, леса, даже ветер могут говорить с нами, если мы умеем слушать.

Дети зашептались, а я вернулась к столу, показывая, как раскатывать глину в тонкие полоски.

Глава 2.

Когда-то у меня было всё. Был Дима, мой муж, с которым мы прожили почти двадцать лет. Был Саша, наш сын, моя гордость. Работа, хобби, дом – всё казалось идеальным.

Саша всегда был смелым. Когда он объявил, что хочет служить в армии, я гордилась им, хотя сердце сжималось от тревоги. Он говорил, что хочет защищать, быть полезным. Я провожала его в армию с улыбкой, хотя внутри всё кричало: “Останься”.

А потом пришло известие…

Несчастный случай на учениях – взрыв на полигоне, где тестировали новое оборудование. Саша был в эпицентре. Его не стало в один миг. Я до сих пор помню, как сидела на кухне, сжимая его фотографию, не веря, что мой мальчик, мой свет, ушёл навсегда.

Похороны были как в тумане. А через неделю, когда я ещё не научилась дышать без боли, Дима посмотрел мне в глаза и сказал:

– Лена, я ухожу. У меня давно другая женщина. Но я думал, что наша семья важнее. Но… Теперь нас ничего не держит. Прости.

Я стояла, как оглушённая, а он собирал вещи и говорил, что давно не любил меня, что Саша был единственной причиной, почему он оставался. Каждое его слово было как нож, вонзающийся в сердце.

Я думала, что сойду с ума. Ночи напролёт плакала, глядя на пустую кровать, на фотографии Саши, на его детские рисунки, которые хранила в коробке.

– Лена, а вот так правильно? – голос Маши вернул меня в реальность.

Она показала мне неровный комок глины, который пыталась превратить в чашку.

– Почти, – улыбнулась я, садясь рядом. – Вот, смотри, надо чуть сильнее надавить, но не торопиться. Глина любит, когда с ней не спешат.

Я взяла её маленькие руки и помогла сформировать стенки чашки. Дети вокруг шумели, кто-то хихикал, кто-то жаловался, что глина липнет к пальцам. Я чувствовала, как мастерская наполняется жизнью, и это было моим спасением.

После ухода Димы я долго не могла найти себя. Но однажды утром я проснулась с ясной мыслью – хватит. Я не хочу больше жить в тени боли. Уволилась из детского сада, собрала все сбережения и открыла эту мастерскую.

Оборудование стоило дорого, особенно печь для обжига. Новую я не могла себе позволить, поэтому купила подержанную, но всё ещё рабочую. Её установили в отдельной комнате, ближе к выходу, как требовали правила пожарной безопасности. Там же была вытяжка – вентиляционная система, отводящая горячий воздух и пары от обжига. Мастерская находилась на втором этаже старого здания, с одним выходом через эту комнату. Я вложила в это место всё, что у меня было – не только деньги, но и душу.

– Лена, а можно сделать волка? – спросил Максим, его глаза горели энтузиазмом.

– Конечно, – ответила я, пододвигая ему ком глины. – Представь, что ты кельтский мастер, и этот волк будет твоим защитником.

Я смотрела на детей, и моё сердце сжималось. Они напоминали мне Сашу – его любопытство, его желание всё попробовать. Я чувствовала, что эта мастерская – моё истинное предназначение. Да, у меня не осталось ничего: ни семьи, ни старой жизни. Но я не собиралась сдаваться.

Внезапно я уловила странный запах. Нахмурилась, оглядев мастерскую. Дети ничего не заметили, продолжая лепить и болтать. Но что-то было не так. Я поднялась и направилась к двери, ведущей в комнату с печью.

– Продолжайте лепить, я сейчас вернусь, – бросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Открыв дверь, я замерла. Печь, стоящая у стены, искрила. Тонкие языки пламени уже лизали деревянный стеллаж рядом, где хранились старые банки с глазурью. Сердце заколотилось. Печь была старой, я знала, что она не идеальна, но такого не ожидала. Дым начал заполнять комнату, а в мастерской послышались первые встревоженные голоса детей.

– Так, спокойно! – крикнула я, возвращаясь к детям. – Все встаём и идём к окну, быстро!

Я старалась не паниковать, но дым уже просачивался в мастерскую. Дети, почувствовав неладное, начали вставать, кто-то захныкал. Я подбежала к большому окну, надеясь, что пожарная лестница станет спасением. Но когда я дёрнула за ручку, механизм заел. Окно не открывалось.

– Лена, а что такое происходит? – спросила Маша дрожащим голоском.

– Ничего страшного, сейчас всё будет хорошо, – ответила я, хотя сама чувствовала, как страх сжимает горло. – Отойдите от окна!

Я схватила деревянный стул и с силой ударила по стеклу. Раз, ещё раз. Стекло треснуло, и с третьим ударом разлетелось на куски. Холодный воздух ворвался в мастерскую, смешиваясь с дымом. Я помогла детям выбраться на пожарную лестницу, придерживая каждого за руку.

– Спускайтесь осторожно, держитесь за перила! – командовала я, стараясь сохранять спокойствие. – Максим, помоги Маше!

Дети, один за другим, начали спускаться. Я пересчитывала их, пока они исчезали внизу.

Семь, восемь, девять… Я нахмурилась. Одного не хватало.

Оглянулась, вглядываясь в дым, который уже заполнил мастерскую. Пожарная сигнализация визжала, её резкий звук резал уши.

– Люся! – крикнула я, вспомнив девочку с косичками, которая сидела в углу. – Люся, где ты?

Я бросилась к полкам, где она лепила свою чашку. Дым щипал глаза, горло горело, но я заметила её – маленькую фигурку, забившуюся под стеллаж. Она плакала, прижимая к себе комок глины, словно он мог её защитить.

– Люся, иди ко мне! – я кашляла, но протянула к ней руку. – Всё будет хорошо, я с тобой.

Она покачала головой, её глаза были полны ужаса. Я опустилась на колени, чувствуя, как жар от огня становится всё ближе. Печь в соседней комнате уже полыхала, я слышала треск дерева и шипение пламени.

– Люся, посмотри на меня, – сказала я, стараясь говорить мягко. – Ты очень смелая. Давай, сделай ещё один шаг, и мы выберемся.

Она всхлипнула, но медленно поползла ко мне. Я схватила её, прижав к себе, и бросилась к окну. Дым был таким густым, что я едва видела лестницу. Я помогла Люсе перелезть через подоконник, придерживая её за талию.

– Спускайся, милая, там безопасно, – шептала я, хотя сама задыхалась.

Люся цеплялась за мои руки, плача и повторяя:

– Мне страшно! Страшно!..

– Я знаю, знаю, – я гладила её по голове, помогая спуститься. – Ты молодец, всё будет хорошо.

Когда её маленькая фигурка исчезла на лестнице, я услышала голоса снизу – взрослые, наверное, родители или пожарные, наконец-то добрались. Я высунулась из окна, вдохнув свежий воздух, и пересчитала детей во дворике. Все на месте. Выдохнула с облегчением, но тут же почувствовала, как жар за моей спиной стал невыносимым.

Я знала, что старые печи могут взрываться, если огонь не остановить. Если я не выключу её, взрыв неизбежен. Оглянулась на комнату, где пламя уже лизало стены. В горле першило, глаза слезились, но я не могла просто уйти.

Бросилась к комнате с печью. Дверь была раскалённой, но я толкнула её, надеясь добраться до рубильника. Пламя взревело, дым ослепил меня. Я кашляла, пытаясь найти выключатель, но жар был слишком сильным.

И тут раздался оглушительный взрыв. Печь полыхнула, и всё вокруг поглотило пламя.

А затем наступила тьма.

Глава 3.

Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно противилось этому возвращению, не желало вновь занимать своё место. Я ощутила, как веки дрожат, сопротивляясь инстинкту открыть глаза.

Я… жива?..

Это было первое, что промелькнуло в голове.

Жива… Чудо… Я не должна была выжить, но… выжила?..

Однако радость моя тут же сменилась смутным беспокойством. Что-то было не так…

Тело казалось чужим, словно я надела слишком тесную одежду, которая сковывала движения, давила на грудь, путала мысли. Голова раскалывалась, будто кто-то бил по ней молотом, а кожа на руках и плечах горела, словно её лизнуло пламя.

Пламя… Печь. Взрыв. Дети…

Я резко открыла глаза, ожидая увидеть белые стены больницы, запах антисептика, мерное пиканье приборов. Но вместо этого передо мной раскинулся мир, которого я абсолютно не знала. Я лежала на широкой кровати, укрытая мягким шерстяным одеялом, расшитым замысловатыми узорами, похожими на те, что я вырезала на своих керамических чашках. Комната была просторной, но странной, словно из другого времени. Стены из тёмного камня, покрытые резными деревянными панелями, изображали сцены охоты: волки, преследующие оленя, и драконы, парящие над волнами. Потолок пересекали массивные балки, отполированные до блеска, а в углу стоял очаг, в котором потрескивал огонь, отбрасывая тёплые блики на пол, устланный шкурами. У окна – узкого, с витражным стеклом, расписанным зелёными и синими узлами – висели тяжёлые шторы из грубой ткани, пропитанные запахом трав и моря.

Моря?..

Я нахмурилась, пытаясь вдохнуть глубже, но грудь сжало, как от тугого корсета. Воздух был солёным, с привкусом йода и мокрого камня, будто я находилась у самого берега.

Это не больница... Это не мой город… Это вообще… чёрте что.

Я попыталась сесть, но тело отозвалось болью. Руки, обмотанные тонкими льняными бинтами, саднили, словно ожоги были свежими, но не такими сильными, как я ожидала после взрыва. Коснулась лица – кожа была гладкой, слишком гладкой, не моей. Пальцы дрожали, когда я провела ими по волосам. Они были длинными, шелковистыми, с лёгкой волной, совсем не похожими на мои короткие, сухие и ломкие пряди.

Сердце заколотилось быстрее.

Что со мной? Где я?

Хотела встать, но тело не послушалась, и я оперлась на резной деревянный столбик кровати. В комнате было тихо, только огонь в очаге потрескивал, да где-то вдалеке слышался низкий гул – то ли ветер, то ли волны, бьющиеся о скалы. Кое-как сползла с постели. Сделала шаг к окну, надеясь, что вид снаружи даст хоть какие-то ответы. Но не успела я дойти, как тяжёлая деревянная дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался какой-то мужчина.

Я замерла. Незнакомец, стоявший передо мной, был словно высечен из камня. Огромный, выше двух метров, с широкими плечами и мускулистыми руками, которые, казалось, могли сломать дерево пополам. Его доспехи – кожаные, с металлическими пластинами, украшенными гравировкой драконьих голов – скрипели при каждом движении. Медные волосы, обрамлявшие лицо, спадали на плечи, а борода, аккуратно подстриженная и густая, придавала его виду дикую необузданную красоту. Глаза – тёмно-зелёные, с искрами гнева – буравили меня, будто я была виновата во всех бедах мира.

– Эйлин, – прогремел его голос, низкий, как рокот моря. – Ты наконец очнулась.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

Эйлин?.. Какая Эйлин?..

Я хотела сказать, что я не Эйлин, что я Елена, что я не знаю, кто он и где я, но он не дал мне и шанса.

– Что на тебя нашло? – продолжал здоровяк, шагнув ближе. Его доспехи звякнули, и я невольно отступила, чувствуя, как боль в руках усиливается. – Думаешь, твои капризы отменят свадьбу? Я еле успел вытащить тебя из огня! Как ты могла такое устроить?

– Свадьба? – вырвалось у меня, голос дрожал, как у ребёнка. – Какая свадьба? Я не Эйлин, я…

– Хватит! – рявкнул он, перебивая. Его лицо потемнело, брови сошлись на переносице, но я видела, как он сжал кулаки, будто сдерживая себя, чтобы не сорваться. – Эйлин Келлахан, я устал от твоих игр. Ты прекрасно знаешь, что свадьба состоится, хочешь ты этого или нет. Приведи себя в порядок, и чтобы на церемонии – никаких глупостей.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Моя голова раскалывалась, каждый вдох отдавался болью в груди, а его слова крутились в сознании, как обрывки чужого сна.

Свадьба? Церемония? Эйлин Келлахан?..

Я попыталась вспомнить что-то, хоть что-то, но память была пустой, как разбитая чашка. Опустила взгляд и увидела, что на запястье, под бинтами, виднелась тонкая татуировка – кельтский узел. Это было не моё тело.

– Я не Эйлин, – прошептала, но голос утонул в новом приступе боли.

Ожоги на руках и плечах пульсировали, хотя, судя по всему, они были неглубокими. Кожа натянулась, суставы ныли, а сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.

Мужчина посмотрел на меня с такой яростью, что я от страха сцепила челюсти покрепче. Но в его глазах мелькнуло что-то ещё – не просто гнев, а тревога, тщательно скрываемая за суровостью. Он шагнул ко мне, и я почувствовала жар его тела, смешанный с запахом кожи, металла и морской соли.

– Ты чуть не погибла, Эйлин, – сказал он, понизив голос. – Если бы не я, тебя бы уже не было. Хватит испытывать моё терпение. Ты нужна мне. Клану нужна твоя сила.

– Какая сила? – вырвалось у меня.

Я хотела крикнуть, что я не знаю, о чём он говорит, что я не Эйлин, что я Елена Довлатова, медсестра, которая только что потеряла всё в огне. Но он снова перебил.

– Довольно, – отрезал он, его голос стал холодным, как ветер с моря. – Я не позволю тебе снова натворить глупостей. Отдыхай, приводи себя в порядок. Завтра ты станешь моей женой, и это не обсуждается.

Он развернулся, его тяжёлые шаги отдавались эхом по каменному полу. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что я вздрогнула. Тишина обрушилась на меня, как волна, и я осталась одна, растерянная, с гудящей головой и телом, которое не чувствовалось моим.