Текст книги "Крестопор (ЛП)"
Автор книги: Рэй Гартон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
Джей Ар не совсем понимал, о чем она говорит, но Фэй нахмурилась, ее голос был низким, и она выглядела обеспокоенной, поэтому он позволил ей продолжить.
– Как бы то ни было, – сказала она, – я нахожусь очень близко к детям. Каждый день я рядом с ними, пять дней в неделю; даже когда нет приема, я вижу их в кампусе. Я вижу изменения в них, я знаю, что является причиной этих изменений, что происходит у них дома, какие у них проблемы, но я не могу... ничего... сделать. Ничего. Я чувствую себя такой беспомощной. – Еще глоток. – Не все проблемы, конечно, исходят из дома; некоторые – в школе, с законом, беременностью, депрессией – ты знаешь, сколько таких детей ходят по кампусу, как зомби, в глубокой депрессии, ненавидя себя по причинам, которые на самом деле не имеют к ним никакого отношения? Но большинство этих проблем начинается дома. Конечно же, как ты сказал, родители этого не замечают.
– И как ты сказала, Фэй, не позволяй этому пожирать тебя.
– А, здесь я это знаю. – Она прикоснулась пальцем к виску. – Но здесь, – она положила руку на грудь, – все по-другому. Не делай, как делаю я, Джуниор, делай, как я говорю, – с улыбкой произнесла она, похлопав его по руке, после чего заказала еще один бокал.
За время последовавшей за этим короткой паузы Джей Ар хотел направить разговор в другое русло, но почувствовал, что Фэй нужно выговориться.
– Помнишь "Крысолова из Хэмлина", Джуниор? – спросила она.
– Смутно.
– Маленький городок в Германии был инфицирован крысами. Прямо кишел ими. Однажды в город прибыл незнакомец, очень высокий мужчина с пронзительными глазами, в яркой привлекательной одежде. И с флейтой. Он утверждал, что это волшебная флейта, которая может... – Она драматически взмахнула пальцами. – Не знаю, гипнотизировать. По его словам, он использовал флейту, чтобы помочь людям избавиться от вредителей, и был известен по всей стране как Крысолов. Он предложил избавиться от городских крыс и попросил в качестве платы всего тысячу гульденов – не так уж много, учитывая обстоятельства. Городские власти пришли в восторг и готовы были заплатить ему, если он сделает то, что сказал. И вот Крысолов пошел по улице, играя на своей флейте... – Ей принесли напиток, она расплатилась, сделала глоток и продолжила, не теряя темпа. – И крысы последовали за ним! Прямо по улице и за городом они шли за ним. Чуть позже Крысолов вернулся за своей тысячей гульденов. Городские власти встали в позу, захихикали и сказали: «О, мы просто пошутили насчет тысячи гульденов. Мы заплатим тебе пятьдесят». Флейтист напомнил им, что они заключили соглашение, и попросил заплатить, как обещано. Те отказались. Тогда Крысолов сказал им, что если они не заплатят, то очень пожалеют. Чиновников это очень развеселило, и они спросили: "Что ты собираешься делать, дуть в свою флейту еще? Давай, дуй в нее до посинения!"
Она сделала еще глоток, и Джей Ар начал испытывать некоторое беспокойство: он не имел ни малейшего представления о том, какое отношение сказка имеет к детям Фэй в школе, и подумал, не выпила ли она слишком много.
– Тогда он вернулся на улицу, – продолжала она, – и снова начал играть на флейте. Но на этот раз за ним последовали дети. Через весь город, по улице, прямо на глазах у своих родителей. Те смотрели, как этот незнакомец уводит их детей из города. «О, они вернутся», – говорили родители, – «они вернутся». Но дети не вернулись. Не вернулся и флейтист. Сто тридцать детей. Ушли. – Она подняла свой бокал в полушутливом тосте. – Двадцать шестое июня тысяча двести восемьдесят четвертого года.
– Даже известна дата? – удивленно спросил Джей Ар. – Это что, правда? Я думал, это просто старая народная сказка.
– Это есть в учебниках истории. Сто тридцать детей, которых больше никогда не видели, забрали, пока их семьи смотрели. Пока все смотрели. Прямо у них под носом. – В ее голосе зазвучал гнев, и она заерзала на стуле.
– Фэй, что-то не так. Что случилось, что тебя расстроило?
– О, ничего особенного, Джей Ар. Все в целом.
– Что именно?
– Ну, это все еще продолжается, – тихо вымолвила она. – Они просто... они не платят флейтисту.
– Кто?
– Родители. – Фэй поднесла бокал к губам и надолго задержала спиртное во рту, проглотила и промокнула губы костяшкой пальца. – Они рожают детей, нянчат их какое-то время, может быть, наблюдают за их ростом, как за азалией или чем-то еще. Они не понимают, сколько усилий требуется, чтобы вырастить ребенка. Они думают, что этот рост происходит сам по себе, как у азалии. Вы поливаете ее, освещаете солнцем, и она растет. Они не понимают, какую плату эта дополнительная жизнь потребует от их жизни. Не такую уж и большую, на самом деле; я думаю, вполне приемлемую... – Фэй на мгновение отвела взгляд, затем медленно кивнула, пожевав нижнюю губу. – Да, приемлемую. Но нелегкую. Они этого не понимают. Кажется, они просто хотят наблюдать, как ребенок растет. Потом, через некоторое время, они просто иногда смотрят на него. Очень скоро они даже не замечают его. И вот однажды что-то приходит и забирает ребенка, а они удивляются, почему! Они начинают разбрасываться обвинениями, как... как фрисби! Это рок-музыка! Насилие по телевизору! Секс в кино! Давайте наведем порядок в этой стране и спасем наших детей! – С отвращением махнув рукой и покачав головой, она допила свой напиток и кивнула официантке, чтобы та принесла еще один.
Джей Ар был ошеломлен пылкостью речи, яростным гневом и убежденностью в ее глазах. Вместе с тем в ее взгляде читалась глубокая печаль.
Он отставил пиво в сторону и наклонился к ней:
– Скажи мне, что случилось, Фэй. Пожалуйста.
Она улыбнулась и тихо захихикала.
– О, Джуниор, ты хороший человек, раз слушаешь, как пьяный старый ямаец бормочет что-то в свой бурбон. Но мы пришли сюда, чтобы поговорить о тебе. Не позволяй мне так болтать. Рассказывай, парень.
– Нет, если хочешь, продолжай. У тебя что-то на уме.
Официантка принесла ей еще один напиток, и Джей Ар заплатил за него. Она подняла его и произнесла:
– Все, что у меня на уме, может быть улажено тем, что у меня в руке.
Ему не хотелось, чтобы она прекращала разговор, и он решил, что стоит проявить некоторую настойчивость.
– У тебя есть дети, Фэй?
– Нет. Получается, кто я такая, чтобы рассуждать о них, верно?
– О, это не то, что я...
– Однажды я была беременна, – перебила она. – Я тоже собиралась родить, хотя и не состояла замужем. Мне было двадцать два года, и как же я хотела этого ребенка, Джуниор. Я так хотела стать матерью, иметь маленького человечка, которого можно любить. Я понимаю, что, наверное, мои мотивы являлись эгоистичными. Я хотела ребенка для себя. Не самый лучший образ мышления, если вы собираетесь воспитывать другого человека, не так ли? Но я так хотела этого ребенка. Я была как маленькая девочка перед Рождеством. – Она ласково улыбнулась, сделала еще глоток, а затем на мгновение уставилась на стол, и ее улыбка исчезла. – Я выпала из движущейся машины. Дурацкая авария. Дверь просто распахнулась, и я вылетела, угодив под стоящий позади нас автомобиль. Я потеряла ребенка и не смогла больше родить.
– Мне жаль.
– Нет, нет. Возможно, это к лучшему. Я верю, что у всего есть причина. Возможно, я не стала бы хорошей матерью. Возможно, так я лучше послужу молодым подросткам. – Еще глоток.
– Думаю, ты была бы отличной матерью, Фэй.
Она наклонила голову и предостерегающе подняла палец.
– А-а-а, не говори так, Джуниор. Все так говорят. Думают так. А потом, в один прекрасный день, является флейтист. А он редко уходит с пустыми руками...
17.
К шести тридцати вечера дождь ослабел до слабой мороси, но ветер продолжал дуть.
Бейнбридж осторожно вел фургон по узким поворотам Беверли Глен, пока не выехал на Малхолланд-драйв, где повернул налево.
Три года назад преподобный нашел место недалеко от Малхолланд, откуда открывался прекрасный вид на долину Сан-Фернандо. Всякий раз, когда он испытывал сильное напряжение или когда в группе возникала особенно сложная проблема, Бейнбридж выходил из дома и ехал на это место, где тихо молился, глядя на сверкающую огнями долину.
Он отогнал фургон от дороги, вышел из него с зонтиком и перебрался на карниз.
Из-за непогоды вид был не таким ясным, как обычно, но огни все равно мерцали сквозь туман, как блестки, рассыпанные Богом.
После разговора с Никки в доме Бейнбридж чувствовал себя бесполезной, рассеянной развалиной, но то, что произошло перед клиникой, удвоило его тревогу.
Он никогда не испытывал такого необъяснимого страха, такого кристально чистого ужаса, как в присутствии человека с этими странными золотистыми глазами.
"Почти цвета виски", – подумал он.
В них светилась какая-то развращенная радость, они почти подмигивали, когда мужчина похлопывал Никки по животу и говорил: "Просто любуюсь вашей работой, преподобный".
Еще хуже было спокойное выражение лица Никки, когда она с восторженным интересом наблюдала за мужчиной, как будто хорошо его знала и была рада видеть, хотя утверждала, что они никогда раньше не встречались.
Встреча Бейнбриджа с незнакомцем вызвала у него столь глубокую тревогу, что, когда он вернулся в дом, его била дрожь, и он потел, несмотря на холод; от окружающей суеты у него возникло чувство клаустрофобии, и он ушел, чтобы оказаться подальше от остальных и спастись от приторно-знакомого вкуса, застывшего во рту, вкуса, которого он не испытывал уже много лет, десятилетий, и которого жаждал как никогда раньше.
Когда морось забрызгала его зонтик, он почувствовал, как в горле заклокотали невыплаканные слезы, и, закрыв глаза, увидел измученное болью лицо Никки, услышал ее всхлипывающие слова...
"Ты сказал, что Бог будет понимающим, прощающим..."
"Ты сказал..."
"Ты сказал!"
Он опустил зонтик и поднял глаза, позволяя дождю падать на его лицо.
– Господи, прости меня за то, что я подвел Тебя, – произнес он, его голос надломился. – И за то, что подвел эти драгоценные юные души. – Его слова были поглощены ветром. Слезы падали из его глаз и смешивались с каплями дождя.
Ему казалось, что, подведя Никки, он подвел всех своих детей. Если один из них не может на него положиться, то как же могут остальные?
Пытаясь поднять себе настроение, Бейнбридж подумал об успехах, которых он добился с некоторыми из детей, и об успехах, которые обязательно придут, если он будет верить в Бога и в себя, если он не позволит одной ошибке, какой бы ужасной она ни являлась, сломить его.
Например, Джим. Его пару раз арестовывали за хранение марихуаны, и родители привезли его к Бейнбриджу, настояв на том, чтобы он некоторое время пожил в доме "Молодежи Голгофы". За время летней школы его оценки улучшились, и, насколько знал преподобный, он уже больше месяца не употреблял траву. Однако он по-прежнему был очень тихим и замкнутым, почти отягощенным. У Джима имелись очень темные интересы, он слыл заядлым читателем, а также начинающим писателем. Большую часть времени он проводил за чтением порнографических романов с изображением секса и насилия и почти исключительно с оккультными темами. Бейнбридж выкинул их все – ужасные книжки с аляповатыми кровавыми обложками и названиями вроде "Зловещее отродье" и "Кровавое проклятие" – и конфисковал его сочинения, не менее ужасные, явно написанные под влиянием этих романов в мягких обложках. Затем он попытался направить писательские таланты и читательские интересы Джима в более позитивное русло. Всякий раз, когда Джим грозился сбежать, что случалось с ним нередко, Бейнбридж напоминал ему, что ему грозит не только тюремное заключение, но и опасность потерять душу.
А еще была Эллен, которая носила только черную одежду, имела на руке татуировку в виде ящерицы и хотела стать рок-звездой, "как Джоан Джетт", – как часто говорила она. Она действительно обладала прекрасным певческим голосом, и Бейнбридж пытался уговорить ее использовать его на собраниях по выходным, но ей было интереснее исполнять свои песни об уличной жизни и сексе, чем музыку более сакрального характера.
В доме Бейнбриджа жили еще несколько проблемных подростков, но эти двое волновали его больше всего, ведь у каждого из них имелся такой большой потенциал. В дом постоянно поступали новые дети – либо их приводили родители, либо социальные работники, которые поддерживали работу Бейнбриджа. И долина под ним, сверкающая, как огромный сад бриллиантов, была наполнена еще многими, многими молодыми людьми, жаждущими истины, любви Господа.
Сделав глубокий, укрепляющий вдох, Бейнбридж вытер слезы с глаз и произнес в полный голос:
– Господу Богу нашему принадлежат милости и прощения, хотя мы и восстали против Него, аминь.
Он почувствовал себя немного сильнее, более подготовленным к тому, чтобы посмотреть в эти юные глаза. Больше всего он был готов снова встретиться с Никки. Господь не хотел, чтобы она покончила с жизнью, растущей внутри нее, и, конечно, Он даст Бейнбриджу мудрость, чтобы переубедить ее.
Он закрыл глаза в благодарственной молитве за силу, которую почувствовал, когда услышал позади себя два хлюпающих шага.
– Сумасшедший вид, не правда ли?
Бейнбридж повернулся к длинноволосому мужчине, с которым сталкивался сегодня ранее.
– Кто вы такой? – огрызнулся преподобный. Он вдруг снова задрожал.
Улыбаясь, мужчина ответил:
– Нас не представили друг другу. Я – Мейс. А вы – преподобный Бейнбридж, верно?
–Что вам нужно?
– Эй, эй, успокойтесь. Я здесь, чтобы насладиться видом. – Его руки были глубоко засунуты в карманы плаща, и он не смотрел на Бейнбриджа.
Преподобный на мгновение стиснул зубы, прося Бога помочь ему сдержать гнев и успокоить странный страх, который, казалось, будил в нем этот человек.
– Вы следили за мной, – сказал Бейнбридж.
– Зачем мне это делать?
– Я не знаю. Так же как не знаю, почему вам доставляет такое удовольствие пугать молодую девушку, как вы это сделали сегодня.
– Я не пугал ее. Она была расстроена. Я помог ей почувствовать себя лучше.
Бейнбридж сделал шаг к нему, костяшки пальцев побелели, когда он сжимал зонтик.
– Вы прекрасно знаете, что вы сделали.
Мейс усмехнулся, глядя на долину под ними.
– Как и вы, преподобный.
– Слушайте. Я не знаю, откуда вы знаете то, что знаете, но это не ваше дело. Эта девушка переживает личный кризис, и вы только еще больше запутаете ее...
– Разве вы тоже не находитесь в середине этого кризиса, преподобный? – Его волосы развевались на ветру. – Разве вы не запутали ее тоже?
Бейнбридж понял, что его грудь вздымается от гневных вздохов, и решил, что лучше уйти.
– Просто оставьте ее в покое. Оставьте в покое всех моих детей. – Он повернулся, чтобы покинуть карниз.
– О, не уходите, преподобный. Давайте поговорим. – В голосе незнакомца звучало искреннее дружелюбие. – У нас много общего, знаете ли.
Обернувшись к Мейсу, Бейнбридж недоверчиво рассмеялся и спросил:
– Что у нас может быть общего?
– Несколько вещей. Мы оба пришли накормить голодные души молодых людей в этой долине, я прав?
Преподобный снова рассмеялся, а затем произнес:
– Не знаю, как вы, а я пытаюсь...
– Я знаю, что вы делаете. Я очень хорошо знаком с вашей работой. Фактически, можно сказать, что мы занимаемся одним и тем же бизнесом.
– Я не занимаюсь никаким бизнесом. Я работаю с молодыми людьми, я стараюсь...
– Я тоже.
Бейнбриджу пришло в голову, что этот человек может стать проблемой в будущем, камнем преткновения для его детей. Возможно, было бы неплохо узнать о нем как можно больше. Тем не менее Мейс нервировал его и вызывал ощущение, что он в опасности.
– Еще бы, – сказал Бейнбридж. – Чем вы занимаетесь, друг мой? Наркотики? Вы пушер?
Мейс усмехнулся.
– Это всегда первое, о чем вы думаете, не так ли? Вините во всем наркотики.
– Чем бы вы ни занимались, я бы хотел, чтобы вы делали это подальше от моих детей.
– Я им нужен.
– Что им может быть нужно от вас? Я забрал этих детей с улиц, из неполных семей, от жестоких родителей, я...
– Я тоже это делаю. С одной лишь разницей. – Он наконец повернулся к Бейнбриджу, и преподобный впервые осознал, насколько тот высок. Мейс буквально возвышался над ним. – Я принимаю их, преподобный. Такими, какие они есть. Со всеми недостатками. Я изучаю их сильные стороны и развиваю их. Я узнаю, кем они хотят стать, и поощряю их.
Бейнбриджа пронзила дрожь – дрожь настолько сильная, что он отступил на шаг назад. Его рот на мгновение замер, прежде чем из него вырвались слова, а затем он произнес слабым голосом:
– Я дарую им спасение.
– Вне зависимости от того, хотят они этого или нет.
– Оно им нужно.
– Им также нужно принятие.
У Бейнбриджа закружилась голова, его охватило желание убежать от этого человека. Он развернулся, чтобы вернуться в фургон в то время, пока дождь начал усиливаться, стуча словно пулеметная очередь по зонтику, но тут же остановился, когда что-то зашевелилось у его ног.
– Не уходите пока, преподобный, – сказал Мейс. – Мы еще не закончили.
Он сделал еще шаг, но что-то издало ужасное, угрожающее шипение, затем гортанный писк, и преподобный увидел глаза, смотревшие на него из мокрых сорняков вокруг его ног, из кустарника, росшего вдоль дороги.
Страх поднялся внутри Бейнбриджа, как вода из гейзера.
– Они не причинят вам вреда, преподобный. Если вы просто останетесь и поговорите немного.
Бейнбридж медленно отступил назад, пока снова не оказался рядом с Мейсом; он дрожал так сильно, что зонтик над ним ходил ходуном.
– Знаете, преподобный, я готов поспорить, что, если бы вы немного изменили методы, ваша группа выросла бы так, как вы себе и представить не можете.
Преподобный начал беззвучно молиться, его губы судорожно шевелились, пока он наблюдал за темными, приземистыми существами, движущимися к нему.
– Если бы мы с вами работали вместе, – продолжил Мейс, положив руку на плечо Бейнбриджа и повернув его к раскинувшемуся перед ним виду, обнимая преподобного, – все это, – он взмахнул другой рукой над долиной, – могло бы стать нашим. Все эти дети, которые хотят быть принятыми, ищут кого-то, кто скажет: "Эй, ты в порядке", – все они были бы нашими, преподобный. Если бы вы просто работали на меня.
Бейнбридж застыл от страха, он вдруг почувствовал уверенность в том, кем, чем являлся этот человек, чего он хотел. Ему пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем он смог обрести голос.
– Вы – зло, – прохрипел он.
– Зло? – Мейс рассмеялся. – Но я только что сказал вам, что мы делаем одну и ту же работу. Забираем этих детей с улицы. Спасаем их, как вы выразились.
– Но ваши намерения... злые. Эгоистичные.
– А ваши? Вы хотите, чтобы они были такими, какими вы желаете их видеть. И помните, вы заделали ребенка девушке, которая едва ли достаточно взрослая, чтобы водить машину. Если я зло, преподобный, – усмехнулся он, – то я надеюсь, что и вы не пример добра.
Слезы затуманили глаза преподобного, он оттолкнулся от Мейса, споткнулся и чуть не упал, зашипев:
– Н... не т... трогайте меня! Не трогайте меня! – Он наткнулся на скопление светящихся глаз, и они с шипением и визгом вцепились ему в ноги, когда он бежал к дороге, к фургону.
– Преподобный, – позвал Мейс.
Бейнбридж не останавливался, пока острые зубы рвали его брюки и подол пальто. Он сложил зонт и начал отмахиваться от тварей, молясь об избавлении, но внезапно почувствовал, как что-то ползет по его ноге, под пальто, по спине.
– У... убирайся прочь, С... сатана, – кричал он, падая вперед, роняя зонтик и впиваясь ногтями в грязную землю, – ибо написано, ч... что ты д... должен поклоняться Г... господу, Богу твоему, и... и... и... и... – Существа заползли ему на спину, тяжелые и мокрые. – ...и только ему ты должен слу... у... жить!
Ноги Мейса оказались перед его лицом, и Бейнбридж услышал сухой смешок мужчины.
– Куда вы спешите, преподобный?
Бейнбридж застыл совершенно неподвижно, пока существа корчились над ним, обдавая его шею горячим дыханием.
– Хотите увидеть Никки? Ее там не будет. Она у меня дома.
– Лжец!
Мейс протянул руку.
– Может, дадите мне ключи от вашего фургона, преподобный, и мы прокатимся. Я хочу вам кое-что показать.
18.
Джефф позвонил Лили за двадцать минут до того, как должен был закрыть магазин на ночь. Она была так расстроена из-за Никки, что поначалу ему было трудно заставить ее закончить предложение.
– Она все время утверждала, что не знает этого парня, – сказала Лили, – но говорила о нем так, будто знала.
– И что она говорила?
– Что она должна побеседовать с ним, должна побеседовать с ним. Он понимает, сказала она, и он поможет ей. В общем, я знала, что она не в себе, поэтому пригласила ее сегодня в кино, чтобы отвлечься, понимаешь, а она заявила, что не может, и привела мне кучу дерьмовых причин, почему тратить время и деньги на кино – это грех, а я сказала ей, что если бы Бог не хотел, чтобы она ходила в кино, Он бы никогда, например, не создал Тома Круза, и она согласилась, что ладно. Это был сюрприз. В общем, мы договорились, что я приеду за ней после того, как переоденусь, а после кино отвезу ее к ней домой. Но я позвонила ей перед тем, как выйти, и ее мама сказала, что она не возвращалась! Джефф, я боюсь. От этого парня у меня мурашки по коже, и, если она с ним... Но я боюсь сказать ее матери, потому что, вдруг я ошибаюсь? Тогда Никки будет в дерьме! Она бы никогда меня не простила.
– Может, она в доме "Молодежи Голгофы".
– Не-а, я звонила. Женщина, с которой я разговаривала, сказала, что Никки не появлялась с тех пор, как группа уехала на фургоне. А остальные все вернулись.
Джефф на мгновение задумался, барабаня пальцами по стойке.
– Ты сейчас занята?
– Нет.
– Что скажешь, если мы спустимся туда?
– Куда? В канализацию?
– Да.
– О, Господи, ты думаешь, они могли отправиться туда?
– Может быть.
Когда Лили согласилась, он велел ей подойти к задней части магазина. Пока Джефф ждал еще двух покупателей, а затем готовился закрыть магазин, он думал о Мэллори и гадал, вернулась ли она домой. Он позвонил в квартиру, но никто не ответил.
"Думаю, у меня есть для тебя подходящая девушка", – сказал Мейс.
Каким-то образом он знал Мэллори. И каким-то образом...
"Он просто блефовал, пожалуйста, Боже, просто блефовал".
...он знал о чувствах Джеффа к ней.
Он должен был узнать больше о Мейсе.
Погода становилась все хуже. Дождь лил с постоянным монотонным урчанием, а ветер трепал оконные стекла.
Когда Лили постучала в заднюю дверь, Джефф открыл ее, и в дом ворвались ветер и дождь. Короткие волосы девушки были мокрыми и растрепанными.
Когда Джефф проходил через магазин, выключая свет, он спросил:
– У тебя есть фонарик в машине?
– Не знаю. А у тебя?
– У меня нет машины.
– Ты собирался идти домой пешком? В такую погоду?
Он кивнул.
– Я отвезу тебя, когда мы закончим.
Джефф улыбнулся.
– Там внизу будет вонять, – сказал он. – Уверена, что хочешь пойти?
– Ну... а что мы вообще ищем?
– Точно не знаю. Я просто хочу посмотреть, сможем ли мы выяснить, куда отправился Мейс.
– Если Никки может быть с ним... да, я хочу пойти. Я боюсь за нее.
Джеффа тронула ее преданность подруге. Он понял, что ничего не знает о Лили, но надеялся вскоре это исправить. То, что он видел до сих пор, ему нравилось.
Пока он собирал вещи, она стояла у окна и смотрела на дождь.
– Ну и погода, – пробормотала она. – Знаешь, здесь обычно не бывает осени. Это... странно. В последнее время все вокруг странное. Как будто что-то... не так. С тех самых выходных. В ту субботу вечером, перед началом занятий, все было очень странно. У меня было какое-то... – Она нахмурилась, глядя в окно и почесывая подбородок пальцем, а потом вдруг повернулась к нему и улыбнулась. – Я что-то запуталась. Прости.
Но она была права. Впервые с тех пор, как это случилось, Джефф вспомнил, как шел по бульвару с Мэллори, Брэдом и остальными, оставив "Молодежь Голгофы" позади у кинотеатра. Он вспомнил странную тишину, в которой все остановились и взглянули на небо, как будто там было на что смотреть.
Но там ничего не наблюдалось. Во всяком случае, ничего, что он мог бы увидеть. Он задался вопросом, испытала ли Лили тоже самое.
Впрочем, сейчас у них не осталось времени на разговоры.
– Хорошо, – сказал он, надевая пальто. – Уже поздно. Пойдем.
Когда они вышли через заднюю дверь, их чуть не сдуло ветром.
Они нашли фонарик в отсеке для инструментов на заднем сиденье машины Лили, а затем торопливо пробрались сквозь ветер и дождь к люку на задней аллее.
Джефф просунул указательный палец каждой руки в отверстие и с грохотом поднял крышку, сдвинув ее в сторону.
– Я пойду первым, – прокричал он, пытаясь перекрыть звук дождя.
– Я знаю, – с нервным смешком ответила Лили.
Посветив в отверстие, Джефф увидел перекладины, грязные трубы и замызганный пол в нескольких ярдах внизу. Он попытался вытереть мокрые руки о джинсы, чтобы не заскользить на перекладинах, но джинсы промокли насквозь. Неуклюже держа фонарик в одной руке, он осторожно полез в дыру, подсвечивая перекладины для Лили.
Джефф собирался, когда она доберется до дна, залезть обратно и поставить крышку на место, но прежде, чем спуститься вниз, Лили протянула руку и с усилием втащила ее обратно в отверстие.
Оказавшись рядом с ним, она поморщилась и произнесла:
– Господи, как же здесь воняет!
Так оно и было, но запах оказался не таким ужасным, как ожидал Джефф. Ветер порывами проносился по канализации, со свистом дуя сквозь решетки и крышки люков, словно рассерженные призраки. Вода лилась сверху, и луч фонарика плясал по черным, бурлящим сточным водам под ними.
– И куда мы теперь пойдем? – спросила Лили, ее тихий, дрожащий голос эхом отдавался в темноте.
– Он направился сюда, – сказал Джефф, поворачивая направо. – Эта дорожка довольно узкая, так что будь осторожна.
– Я следую прямо за тобой. – Она вцепилась в спину его мокрого пальто и прижалась к нему, пока они шли.
Через несколько ярдов они подъехали к перекрестку. Джефф посветил фонарем вправо и влево, но луч поглотила темнота.
– Давай продолжим идти прямо, – предложил он.
Они перешли по узкому металлическому настилу, перекинутому через пересекающийся водосток.
Чуть дальше Джефф почувствовал сквозняк справа. Он посветил фонарем в сторону стены.
Сначала ему показалось, что это небольшая темная прямоугольная выемка в стене, но свет не падал ни на что – ни на стену, ни на дверь – значит, выемка была глубже, чем казалось на первый взгляд.
– Секундочку, – сказал Джефф. Он слегка наклонился в проем и посветил фонарем вокруг. За стеной справа от них звук казался сжатым, а темнота – более густой. Луч прошел над запутанными, похожими на кишки трубами; дальше была только еще большая темнота.
Опираясь на край проема, Джефф наклонился еще немного.
– Что это? – зашипела Лили.
– Я... не знаю. Похоже на какую-то... комнату.
Слева, на некотором расстоянии, Джефф увидел мерцающий в темноте огонь. Вокруг него вились движущиеся фигуры.
Джефф тут же отпрянул в сторону, но было уже поздно. Тяжелые шаги загрохотали в темноте по направлению к ним, Джефф потянулся назад и схватил Лили за пальто, чтобы оттащить ее в сторону, приговаривая, – Господи, ну давай же...
Из темноты вылетела бейсбольная бита с отколовшимся концом и ударилась о край проема, а бледная костлявая рука шлепнулась на голову Джеффа и вцепилась ему в волосы.
Крик Лили эхом разнесся вокруг...
Мэллори лежала на куче подушек в бассейне, обнаженная ниже пояса, ее ноги были переплетены с ногами Кевина под теплым одеялом. В нескольких футах над ними висело облако дыма, и еще больше поднималось над группой, расположившейся вокруг нее, затягивающейся косяками и трубками.
На полу над ними горели фонари, но в бассейне было темно. Где-то в комнате играло радио, но оно не перекрывало стоны, вздохи и мокрые чавкающие звуки в бассейне.
– Рада, что пришла? – прошептал Кевин.
– Угу.
Он засмеялся.
Накануне вечером Мэллори еще сомневалась, но ей очень не хотелось возвращаться домой к матери. Путешествие по канализации напугало ее, но прием, оказанный ей Мейсом, компенсировал это. В здании оказалось больше людей, чем она ожидала. Кроме участников группы и их подружек, здесь находилось еще несколько десятков подростков, некоторых из которых она знала по школе. Все они валялись на подушках и кучах одеял, курили траву, пили пиво и, к ужасу Мэллори, держали в руках и гладили тех клыкастых существ с миндалевидными глазами, которые напугали ее во время первого посещения здания. Она не хотела заходить внутрь, когда увидела их, но Мейс быстро поприветствовал ее, дав сделать несколько затяжек из трубки. Вскоре она расслабилась, поплыла, слегка захмелела и пришла в хорошее расположение духа.
Мейс устроил большой праздник по поводу ее прихода и торжественно вручил ей странный крест, сделанный, кажется, из красного обсидиана. Он сказал, что это Крестопор и что она никогда не должна его снимать.
Через несколько мгновений после того, как Мэллори надела его, она осознала, что все носят такие же.
Мейс скрутил для нее косяк и сказал, чтобы она расслабилась, пока группа репетирует. Она давно не слышала, как они играют, и была ошеломлена. Ей показалось, что она слушает совершенно другую команду. Музыка окутывала ее, как туман, казалась почти осязаемой, а когда Мейс пел, его голос, чередовавший низкие и соблазнительные тона с высокими и пронзительными, как бритва, был гипнотическим, совершенно завораживающим.
Исполнив пару песен, Мейс повернулся к группе, улыбнулся и некоторое время молча наблюдал за участниками с видом, похожим на гордость.
– Думаю, пришло время показать наш материал, – сказал он. – В следующую среду вечером мы играем в "Фантазме".
Никто из них не знал, как он это устроил, да никто и не спрашивал.
Какое-то время Мэллори переживала, что рассердит маму, если будет гулять всю ночь; она представляла, как Джефф лежит без сна и волнуется за нее. Но в конце концов подобные мысли исчезли из ее памяти.
Группа веселилась всю оставшуюся ночь; кто-то бегал за гамбургерами и картошкой фри; люди приходили и уходили через дыру в подвале; количество народа в комнате никогда не уменьшалось. Около трех утра Мэллори, Кевин, Тревор и его подружка Трейси отправились под дождем за мороженым.
Мэллори не могла припомнить, чтобы она так развлекалась.
Вернувшись к бассейну, они подремали, покурили траву, занялись любовью а, когда Мейс предложил, нюхнули кокаина.
Время текло как в тумане, и невозможно было определить, пробыли они там несколько часов или несколько дней.
Ранее в пятницу вечером Мейс привел трех мужчин и девушку и представил их группе. По словам Мейса, мужчины являлись полицейскими, не находящимися на службе, и собирались стать "очень хорошими и очень важными друзьями". Девушку звали Никки Астин, и Мейс призвал остальных помочь поднять ей настроение. Мейс дал им немного травы, немного кокаина, и полицейские залезли в бассейн. Двое из офицеров быстро подружились с парой девушек, третий – с худеньким светловолосым мальчиком, который тихо лежал в углу бассейна. Никки казалась застенчивой, и ей потребовалось время, чтобы раскрепоститься, но вскоре она оказалась в бассейне вместе с остальными.
