Текст книги "Эмили (ЛП)"

Автор книги: Рэт Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

Продолжение/приквел повести "Охота на кроликов".

Жестокая история о безумии, убийствах и оккультизме – от Рэта Джеймса Уайта, мастера экстремальных ужасов и сплаттерпанка.

До того, как Эмили присоединилась к Муки, Рашаду, Стиву и Большому Майку в их "охоте на кроликов", она вела свою личную войну с человечеством. В подвале дома ее отца, царство террора Эмили оставило за собой след из похищенных, подвергнутых пыткам и изуродованных жертв. Сейчас полиция и ФБР уже близко, и они вызвали на допрос ее бывшую подругу Калу. Но Кала не просто свидетельница... она еще одна жертва садистских игр Эмили, история которой пропитана кровью, демоническими ритуалами и невыразимой порочностью.

Рэт Джеймс Уайт

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются «общественным достоянием» и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR «EXTREME HORROR» 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

Наш канал: https://vk.ru/im/channels/-239778054

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

Рэт Джеймс Уайт

«ЭМИЛИ» 

ГЛАВА 1

Посмотри новости.

Сообщение было от ее брата, Джерри. Кала не видела и не разговаривала с ним годами. С тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. С тех пор, как она призналась, что стала трансгендерной женщиной, а затем переехала к Эмили, хотя и против ее воли. Он никогда не проверял, как она. Никогда не связывался, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ни ее мать, ни отец этого не сделали. Все могло быть иначе, если бы им было хоть немного не насрать. Если бы хоть кому-то было не насрать. Если бы они просто проверили, счастлива ли она и в безопасности ли. Hо Джерри "не одобрял ее образ жизни". Как будто ее жизнь – это что-то, что требует его или чьего-либо еще одобрения.

Прежде чем она успела дотянуться до пульта от телевизора, Кала получила еще одно сообщение:

Йо, видела это дерьмо про Эмили в новостях? Говорят, она убила кучу народу. Копы ее ищут. Ты в порядке?

Кала начала неконтролируемо дрожать. Озноб охватил ее тело, словно по нему ползали черви из мокрого льда. Она закрыла глаза и начала выполнять действия, о которых ей рассказывал психотерапевт, когда у нее случались приступы паники.

Назови три вещи, которые можешь увидеть.

Часы на стене с белым циферблатом и большими черными римскими цифрами, которые уже несколько месяцев не показывали точное время. Тарелки в раковине, оставшиеся после утреннего завтрака, все еще нуждались в мытье. Сорокадюймовый телевизор, молча висящий на стене.

Назови три вещи, которые можешь услышать.

Мое собственное сердцебиение, – подумала Кала, чувствуя, как пульс отдается в ушах, но эта мысль только усилила ее беспокойство. Ей нужно было думать о вещах вне себя. Приглушенные шаги ее соседки с верхнего этажа, идущей по полу. Двигатель машины, заводящийся на парковке внизу. Включился кондиционер, и прохладный воздух вырвался из отверстий на потолке. Она почувствовала, как пульс начинает замедляться. Дрожь медленно стихала.

Назови три вещи, которые можешь понюхать.

Запах бекона, который она готовила в микроволновке. Свежий лавандовый запах "Фабулозо", которым она вымыла пол на кухне вчера вечером. Резкая вонь кошачьего лотка, который нужно было сменить. Теперь ее сердцебиение было спокойным. Приступ паники прошел.

Сообщение было от ДеШона, старого друга из района, которого она знала больше десяти лет. Он был ее самым близким другом, пока она не начала встречаться с Эмили. Эмили стоила ей стольких друзей. Кала и ДеШон сблизились из-за взаимного статуса аутсайдеров, Кала из-за гендерной идентичности, а ДеШон из-за цвета кожи в районе консервативных белых среднего класса.

Она снова посмотрела на телефон. К двум сообщениям присоединились еще два, а потом третье. Каждое содержало то пугающее имя, которое Кала надеялась никогда больше в жизни не услышать – Эмили.

Что эта сумасшедшая, ненавистная сука натворила на этот раз?

Кала потянулась к пульту от телевизора руками, которые снова начали дрожать. Она нажала кнопку «ВКЛ», потом быстро пролистала до местных новостей. Торжественная репортерша в сером костюме в тонкую полоску, с длинными светлыми волосами и безупречным макияжем, которому почти удалось скрыть морщины на лбу, жесткие складки по обе стороны рта и «гусиные лапки» в уголках глаз, стояла перед большой хижиной. Tа кишела полицией и парнями в синих ветровках, масках и синих латексных перчатках, которые, вероятно, были какими-то криминалистами. Пока она говорила, из хижины и из леса за ней выкатывали мешки с телами на каталках или выносили на носилках. Ледяные черви снова начали ползать, заставляя Калу дрожать. К ним присоединился червь с клыками и шипами, который терзал ее желудок, извиваясь в кишечнике. Кала почувствовала головокружение и тошноту.

– Эмили, какого хера ты сделала?

Репортерша использовала слова вроде "резня", "пытки" и "изувеченные". Когда раздался звонок в дверь, Кала чуть не закричала, сдержавшись так, что вырвался только маленький вскрик. За звоном дверного звонка последовали три резких удара. Она еще мгновение смотрела на экран, пока еще одно тело выкатывали из леса, а ведущая использовала слово, которое Кала слишком хорошо знала в отношении Эмили – "садистскa".

Кала медленно направилась к дверям на ногах, которые из мышц и костей превратились в плотную колеблющуюся плазму. У нее было такое чувство, будто она идет по болоту, но на самом дне, преодолевая давление и сопротивление тысяч галлонов густой, мутной воды. Время растянулось, а сама комната исказилась и скрутилась, дверь становилась все дальше и дальше вместо того, чтобы приближаться. Еще одна серия сильных ударов вернула Калу к реальности. Она пересекла оставшееся расстояние несколькими короткими шагами и заглянула в глазок.

Она не удивилась, увидев двух детективов с суровыми лицами. Она удивилась, когда открыла дверь, и небольшая группа спецназа протиснулась мимо нее в квартиру, держа полуавтоматическое оружие наготове. Калу грубо повалили на пол, ударив коленом в спину, и быстро надели наручники. Офицер, упиравшийся коленом ей в спину, продолжал кричать, чтобы она прекратила сопротивляться, но она не двигалась. Она боялась, что они будут бить ее электрошокером или дубинками, как она уже много раз видела по телевизору.

– Где она?! – взревел детектив, и его низкий голос прогремел в ее маленькой квартирке, как бас-барабан.

– Кто? – спросила Кала, но она уже знала и приготовилась к ответу, готовясь услышать это страшное имя в четвертый или пятый раз за час после того, как не слышала его вне терапии более полугода.

– Эмили. Эмили Морган.

ГЛАВА 2

Кала сидела за металлическим столом в пустой комнате напротив большого зеркала, которое занимало всю стену. Это напомнило ей сцену из одного из нескольких полицейских процессуальных сериалов, которые она смотрела. Она могла представить детективов, пялящихся на нее сквозь двустороннее зеркало, обсуждающих лучший способ вытащить из нее ту информацию, которую они пытались получить.

Дверь открылась, и вошел пузатый детектив, который вторгся в ее квартиру с восемью вооруженными до зубов мужчинами в бронежилетах. В своей однокомнатной квартире Кала никогда не видела такого количества людей одновременно. Идея "обыска" была абсурдной. Взрослому человеку негде было спрятаться. Они заглянули под ее кровать, сбросили матрас и пружинный блок на пол, затем открыли шкаф и сорвали одежду с вешалок. Все это было для показухи. Ясно, что в ее тесной маленькой квартире никто не прятался. Квартира не была построена так, чтобы в ней можно было спрятаться. Что было досадно, потому что Кала действительно хотела спрятаться. Последнее, чего она хотела делать в этой жизни или следующей, – это говорить об этой сумасшедшей суке. Даже после нескольких месяцев терапии одно упоминание этого имени возвращало Калу ко всей боли и ужасу того времени, когда они были вместе.

– Кэлхоун Бриггс? – спросил детектив, усаживаясь на другом конце маленького стола и шлепая двумя папками между ними.

Кала предположила, что одна – досье на Эмили, а другая – на нее, но задалась вопросом, что там может быть о ней. Кала уставилась на две папки, боясь того, что может быть внутри. Как много они знают об Эмили?

– Кала. Кэлхоун – мое мертвое имя. Этот человек больше не существует, – ответила Кала, выпрямив плечи и нарочно сгоняя страх и ужас с лица, возвращая себе силу.

Детектив закрыл глаза и выдохнул, потом кивнул, принимая эту новую информацию.

– Ладно-ладно, – повторил он, сделав пару глубоких вдохов, будто готовясь к какому-то геркулесову подвигу физической силы или выносливости.

Кала наблюдала за этим представлением с нарастающим раздражением. Почему таким парням так трудно принять ее гендер? Он относился к этому так, будто она попросила его решить какое-то сложное уравнение по математическому анализу. Она боролась с желанием дать пощечину его пухлому лицу. Это был именно тот тип парней, которые приставали к ней в барах, а потом рассказывали шутки про трансов своим друзьям.

Кала была хорошенькой. Даже до гормонального лечения она была женственной и красивой. Когда она была ребенком, люди часто спрашивали ее мать, мальчик она или девочка, сбитые с толку ее мягкими, утонченными чертами лица. Это бесило ее мать, которая коротко отвечала:

– Он – мальчик!

Но это было не так. Кала никогда не была мальчиком. Не внутри. Не там, где это имело значение. Ее плоть была ложью. Ее местоимения были истинной реальностью. Но ей потребовались годы, чтобы заговорить, позволяя матери говорить за нее и отрицать ее идентичность перед всеми, кто спрашивал.

Именно красота Калы привлекла к ней Эмили, одновременно притягивая и приводя в ярость ее привлекательной внешностью.

– Как парень может быть красивее меня? Это нечестно. Это, пиздец, как жестоко! – говорила Эмили, часто говорила Эмили, обижаясь на полные губы Калы, высокие скулы и поразительные серо-голубые глаза, будто вся природная красота Калы была создана специально, чтобы ее позлить.

Но даже когда Эмили была в ярости и неконтролируема, она никогда не трогала лицо Калы. Она оставляла синяки и шрамы по всему телу, но никогда – на лице. Как бы ни бесилась она от красоты Калы, она не могла заставить себя ее испортить.

– Ладно, Кала. Меня зовут детектив Сирс, – сказал пузатый детектив. У него были круглые щеки и красный нос, что придавало ему почти херувимское выражение лица, как у сердитого, поседевшего Санты, который вытерпел слишком много детей в списке непослушных. Дверь снова открылась, и вошел еще один детектив с цифровой камерой на штативе. – Это – детектив Байрон.

На детективе Байроне было написано "бывший военный". Он ходил с прямой спиной, плечи расправлены, волосы коротко стрижены и выбриты по бокам, где седели на висках. В отличие от детектива Сирса, его лицо состояло из жестких линий и острых углов. Тело выглядело подтянутым, мышцы видны даже под дешевым коричневым костюмом. Кала задалась вопросом, как кто-то может думать, что будет хорошо выглядеть в коричневом костюме, но пришлось признать, что он не выглядел в нем слишком плохо. Он, наверное, все еще делал отжимания каждое утро, бегал и ходил в зал три-четыре раза в неделю. Ровно настолько, чтобы оставаться "готовым к миссии".

Детектив Байрон не обратил внимания на то, что его представили. Он занялся установкой видеокамеры, убеждаясь, что все записывается, прежде чем даже взглянуть на Калу. Когда камера была на месте, он повернулся к детективу Сирсу и кивнул, потом сел на край стола, слишком близко к Кале, нарочно вторгаясь в ее пространство. Только тогда он обратил свои ледяные зелено-серые глаза на нее. Его взгляд был совершенно безжизненным. Ни сострадания, ни эмпатии, и очень мало человечности. Кала видела такие глаза раньше. Она позволила себе верить, или хотя бы надеяться, что никогда больше не придется смотреть в такие глаза. И вот она здесь.

– Когда вы в последний раз видели Эмили Морган? – спросил детектив Сирс.

Кала посмотрела на красную лампочку на камере.

– Меня записывают?

– Да. Мы записываем все допросы. Это для нашей общей безопасности. Так, если мы или вы скажем или сделаем что-то незаконное, попытаемся вас побить или предложить какую-то сделку, или если вы попытаетесь нас подкупить или что-то такое, это – на камере. И так мы не сможем сказать, что вы сказали то, чего не говорили, или наоборот. Чтобы мы оба были честны, – сказал детектив Байрон с улыбкой, которая так и не коснулась его мертвых глаз.

– Ита-а-ак, когда вы в последний раз видели Эмили Морган? – повторил детектив Сирс.

– Наверное, полтора года назад, – ответила Кала.

– Ну, это забавно, потому что мы показали ее фото вашей соседке напротив, миссис Уортон, милая женщина, и она сказала, что видела Эмили выходящей из вашей квартиры всего неделю назад. Сказала, у нее был свой ключ и все такое, – сказал детектив Байрон.

Глаза Калы расширились, рот приоткрылся. Она не могла поверить в то, что слышала.

– Из моей квартиры?

– Именно. Она сказала, что выносила мусор и видела, как та вышла из вашей квартиры и заперла дверь за собой дверь, – добавил детектив Сирс, подтверждая слова напарника.

Кала начала неконтролируемо дрожать. Она провела наручниками по лицу и подняла руки, чтобы закрыть голову, и прошептала:

– Нет. Нет. Нет. О, Боже мой, нет. О, Боже. О, Боже. Нет. Нет. Нет.

Кала начала задыхаться, ее охватила паника, сжимая ее крепко и тряся, как родитель, наказывающий ребенка. Она огляделась, шепча себе под нос:

– Назови три вещи, которые ты видишь.

Стол, двустороннее зеркало, красный огонек цифровой камеры.

– Назови три вещи, которые ты слышишь.

Тяжелое дыхание детектива, стук карандаша по блокноту в другой руке, приглушенные голоса из-за двери.

– Назови три вещи, запах которых ощущаешь.

Запах табака и сигарет изо рта детектива Сирса, затхлый, продезинфицированный воздух в комнате. Она не смогла найти что-то третье.

Детективы переглянулись с выражениями замешательства и беспокойства.

– Успокой-успокойся, Кала. Успокойся. Все хорошо. Дыши. Просто дыши. Ты в безопасности. Байрон, пожалуйста, принеси Кале воды и кофе. Ладно, сделай несколько глубоких вдохов со мной, – сказал детектив Сирс, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, жестом приглашая Калу сделать то же самое.

Она глубоко вдохнула, наполняя нос запахом аммиака и старых сигарет, потом медленно выдохнула.

Детектив Байрон вернулся с бутылкой воды и маленьким бумажным стаканчиком, полным растворимого кофе. Он поставил бутылку воды перед ней, и Кала открыла ее и сделала несколько долгих глотков, потом поставила и взяла кофе. Она сделала глоток, потом держала его в руках, впитывая тепло и используя, чтобы собраться.

– Ладно. Почему бы тебе не рассказать нам, что здесь происходит? Какие у тебя отношения с Эмили Морган?

Из глаз Калы потекли слезы. Когда она заговорила, ее голос дрожал от волнения.

– Она похитила меня, когда мне было семнадцать, и они с отцом держали меня в плену больше года. Меня насиловали и пытали почти каждый день.

Оба детектива выглядели совершенно шокированными. Очевидно, это было не то признание, которого они ожидали.

– Ты хочешь сказать, что эта девушка и ее отец удерживали тебя против воли год?

Кала кивнула.

– Я была слишком напугана, чтобы уйти. Если бы они поймали меня при попытке к бегству, они бы убили меня. Я видела, как они убивали других людей. Они заставляли меня помогать. Они использовали меня как приманку.

Детектив Сирс наклонился вперед на стуле. Байрон вышел из-за камеры и сел на стол, глядя на Калу сверху вниз.

– Ты говоришь, что былa свидетелем того, как Эмили Морган и ее отец... – oн сделал паузу, чтобы поднять одну из папок и открыть ее, быстро просмотреть, прежде чем положить обратно на стол и продолжить. – Доктор Эдмонд Морган, судебный медик, совершали убийства?

Кала кивнула.

– Много раз.

– Сколько раз?

– Как минимум, пять или шесть раз. Но это только те, которые я видела. Думаю, они убили гораздо больше, которых я просто не видела.

– Ладно. Мне придется попросить тебя начать с начала. Мне нужно, чтобы ты рассказала все, что произошло, все, что они с тобой делали, и когда, где и кого ты видела, как они убивают.

– Я-я... не знаю, с чего начать, – сказала Кала.

– Начни с самого начала. Как вы с Эмили познакомились?

ГЛАВА 3

Я перевелась в чартерную школу под названием «РИ», аббревиатура от «Разнообразие и Инклюзивность», в середине одиннадцатого класса. Средняя школа, в которую я ходила до этого, стала враждебной ко мне, когда становилось все очевиднее, что я не такая, как другие мальчики. Я никого не знала, и я в некотором роде интроверт. Заводить друзей для меня – медленный и пугающий процесс. Если кто-то другой не сделает первый шаг, мне могут понадобиться месяцы, чтобы подойти к кому-то. Но «РИ» была полна фриков вроде меня, которым больше нигде не было места. Много готов и панков, геев, небинарных и транс-детей. Она была известна этим. Другие ребята называли ее «школой для педиков». У многих детей там были эмоциональные проблемы. Казалось, что все мы проходили терапию.

В тот день, когда я встретила Эмили, я сидела в столовой одна. Столовая в "РИ" была также спортзалом. Они выносили около тридцати столов на баскетбольную площадку, и там мы ели. Она была огромной, и деревянные полы заставляли звуки отскакивать и отдаваться эхом, так что каждый голос усиливался. Я чувствительна к громким шумам, поэтому обычно ела в наушниках. В той столовой было место почти для пятисот детей, но нас, посещавших "РИ", было только триста, так что за столами всегда было полно места, и лузеры, вроде меня, обычно без проблем находили тихий стол в одиночестве.

Я была погружена в свой собственный мир, слушая аудиокнигу про Эндрю Кунанана, парня, который убил Джанни Версаче. Когда я подняла взгляд, Эмили уже была там. Стояла рядом с моим столом, глядя вниз на меня с широкой шутовской улыбкой на лице и озорством в глазах. Ее глаза были подведены тенями и темной подводкой. Губы черные, как уголь, ногти и волосы – в тон. Но на ней была белая футболка с радужным единорогом, танцующим на облаке, и розовая пачка с черными чулками в сеточку. Ее волосы были заплетены в косички, а улыбка была широкой и дружелюбной. Ее макияж говорил о том, что она гот или эмо, но почти все в ней противоречило этому. Вместо тревожной и депрессивной, погрязшей в мрачных мыслях о суициде и смерти, эта девушка была прекрасно, экстатически жива.

– Меня зовут Эмили, Эмили Морган, – сказала она, выставив бедро с одной рукой на нем и протянув руку для рукопожатия. Все в том, как она одевалась, говорила и двигалась, просто кричало "насрать, что ты думаешь". Я никогда не встречала никого, вроде нее. – Как тебя зовут?

Я сняла наушники и изо всех сил попыталась ответить ей улыбкой. Дрожащая ухмылка, которая расползлась по моему лицу, как мне сказали, выглядела чем угодно, но не радостной. Я пожала ей руку, быстро взглянув на нее, прежде чем опустить взгляд и склонить голову, потянувшись к наушникам, собираясь надеть их обратно.

Эмили наклонилась, чтобы оказаться на одном уровне со мной, и повторила свой вопрос:

– Как тебя зовут?

– Э-э... Я – Кала.

– Привет, Кала. Это очень красивое имя. И ты очень красивая. Какие у тебя местоимения?

В то время это был не самый распространенный вопрос. Я имею в виду, что он и сейчас не является таковым. Даже в школе, вроде "РИ", где это было встроено в культуру, его редко задавали вне класса. Сам факт, что она спросила, заставил меня задуматься и отнестись к ней серьезнее.

– Она/ее.

– Я тоже. Обычно. Но и на он/его тоже отзываюсь.

– Небинарная?^[1]

Эмили пожала плечами.

– Гендерфлюид^[2].

Я улыбнулась. На этот раз это не было натянуто.

– Круто.

– Можно я сяду с тобой?

– Конечно, – ответила я.

Эмили села прямо рядом со мной. Стол был пустой. Я ожидала, что она сядет напротив меня, но она заняла место рядом со мной и села так близко, что наши бедра соприкасались под столом. В тот день я была в мужском стиле, в черных узких джинсах и простой белой футболке. Даже сквозь толстую джинсовую ткань я ощущалa легкое возбуждение каждый раз, когда ее нога касалась моей. Я посмотрела на нее, и она улыбнулась мне, встретившись взглядом достаточно долго, чтобы дать понять, что делает это нарочно.

– Итак, какие фильмы тебе нравятся? – спросила Эмили.

– В основном фильмы ужасов и документалки.

Это заинтересовало ее. Она наклонилась так, что ее лицо было некомфортно близко к моему. Между нами все еще был, наверное, фут, но мне казалось, что это дюйм.

– Какие документалки?

Я почувствовала тошноту в животе, опасаясь, что она меня отвергнет, подумает, что я какой-то странный фрик.

– Э-э-эм...

– Значит, мы не говорим о документалках о природе, да? Документалки о серийных убийцах? Вот оно, да? В моей девочке есть что-то темное, а? – oна наклонилась ближе, так что мы оказались почти щека к щеке, и толкнула меня плечом. – Мне это нравится. Думаю, это чертовски сексуально.

Я покраснела. Потом она поцеловала меня в щеку, и у меня закружилась голова. Я буквально упала в обморок. Эмили засмеялась. Это был злой хохот, как у ведьмы на Хэллоуин. Я на мгновение испугалась ее. Жаль, что я не прислушалась к этому страху. Она протянула руку и взяла мою, скользнув пальцами между моими, потом снова наклонилась и поцеловала меня прямо в губы, прямо там, в столовой. Это был мой первый поцелуй. Я нервно огляделась, боясь, что все будут пялиться на нас.

– Не беспокойся о них, – сказала она.

– Но – а если кто-то наблюдает за нами?

– Кому, блядь, какое дело? Мне насрать, если кто-то видит, как я целую свою девочку. Тебя слишком сильно волнует, что подумают люди. Насрать на всех них. Большинство людей – просто гребаные овцы, лемминги, следующие туда, куда их ведут, даже если это с гребаного обрыва.

Услышав, как она называет меня "своей девочкой", не просто заявляя права на меня, но признавая мой гендер, я почувствовала покалывающее тепло, растекающееся по всему телу. Я не знала, как мне следует отвечать ей. Все, что я знала, – я хотела поцеловать ее снова. Я хотела целовать ее мягкие губы вечно, глядя в эти прекрасные карие глаза. С тех пор, как мой голос начал ломаться, опускаясь на целую октаву с пубертата, и постоянная борьба с волосами на лице и теле, гендерная дисфория подпитывала ужасный приступ депрессии, который длился весь учебный год. Это маленькое подтверждение от Эмили показало мне свет в конце того длинного, черного туннеля меланхолии.

Обед закончился, и Эмили не отпускала мою руку, когда мы встали, собрали мусор и отнесли подносы к мусорному баку, чтобы их опустошить. Она не отпустила ее, когда мы шли по коридору. Никто на нас не смотрел. В их сознании это был просто мальчик и девочка, идущие вместе. Она проводила меня всю дорогу до класса естествознания. Я сидела в классе, уставившись вниз на учебник толщиной с библию, глядя на периодическую таблицу, пока учитель бубнил о молекулярных и ковалентных связях, думая о том, как губы Эмили чувствовались на моих, как ее рука чувствовалась в моей, как она назвала меня "своей девочкой". Я не могла вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя более любимой, более желанной, более увиденной такой, какая я была внутри. Я влюбилась в нее так сильно. На следующий день она принесла мне цветы и пригласила на свидание.

* * *

– Так вы были парой? – прервал детектив Байрон.

– Да.

– Так как это работало? Если вы обе идентифицируете себя как женщины... я имею в виду, кем это вас делает? Лесбийской парой?

– Хватит, Байрон! – рявкнул детектив Сирс. – Прости моего напарника. Он – республиканец, – сказал он, будто это не только объясняло его бесчувственность, но и оправдывало ее.

Он также подразумевал, что сам не такой.

Кала знала, что это попытка поставить себя на ее сторону в какой-то явной стратегии хорошего копа/плохого копа, но она была слишком встревожена всем этим, чтобы обращать на это внимание. Если бы он начал махать радужным флагом и сказал, что его местоимения она/ее/они, ей было бы все равно. Она ненавидела копов и еще больше ненавидела, что они могли понадобиться ей для защиты, если Эмили все еще где-то там, знает, где она живет, и даже имеет ключ от ее квартиры.

– Так каким было это свидание? Что-нибудь странное?

– С Эмили всегда было что-то странное, – сказала Кала.

– Что именно?

ГЛАВА 4

На наше первое свидание Эмили повела меня в городской морг. До этого мы пошли на фильм про одержимый труп, который вскрывали мужчина и его отец. Эмили держала мою руку все время и иногда наклонялась, чтобы поцеловать меня в щеку или втянуть в полноценный поцелуй с языком. Несколько раз она пыталась засунуть руки мне в штаны, но я ей не позволяла. Мой член тогда был для меня источником стыда, а не удовольствия. И нет, не потому что я была недовольна его размером. Он выше среднего и по длине, и по обхвату, если вам интересно. Меня смущал сам факт, что он существует. Я не хотела, чтобы кто-то его видел, и особенно не хотела, чтобы кто-то его трогал. Это был первый раз, когда я видела Эмили злой.

– Какого хуя с тобой не так? Большинству парней понравилось бы, если бы им подрочили в кинотеатре, – прошипела Эмили.

Ее глаза, освещенные светом с экрана, казалось, пылали, как две раскаленные печи.

– Но, Эмили, я-я... я – не парень.

Ее лицо смягчилось, и она протянула руки и притянула меня в объятия, прижимая к своим упругим маленьким сиськам.

– Ты права. Конечно, ты права. Моя вина. Эй, как насчет того, чтобы после фильма сходить в морг и посмотреть на настоящее тело? Это будет чертовски круто!

Она рассказала мне, что туда только что привезли девушку нашего возраста, которую изнасиловали, пытали, убили, a ее труп изувечили.

– Бьюсь об заклад, ты никогда ничего подобного не видела, а? В документалках не показывают, как на самом деле выглядели тела.

Ее отец работал в офисе коронера главным судебно-медицинским экспертом, но в тот вечер его там не было. Эмили использовала его бейдж, чтобы попасть в здание, потом мы прокрались по пустым коридорам, как воры, хихикая так тихо, как могли. Мы нашли комнату для вскрытия и поспешили внутрь. К счастью, дежурного коронера поблизости не было. На операционных столах под тонкими простынями лежало несколько тел. Молодой мужчина с Ближнего Востока, лет двадцати с небольшим, среднего телосложения без мышечного тонуса, лежал на столе с огнестрельным ранением во лбу. Его глаза были сморщены и впали, как медленно сдувающиеся шары. Напротив него лежала тучная женщина с седыми волосами, которая, казалось, умерла с довольной улыбкой на лице. Я застыла. Я никогда раньше не видела мертвых тел, но Эмили, казалось, зарядилась энергией. Она едва взглянула на два трупа, будто они ей наскучили. Их смерти были недостаточно жестокими, чтобы заинтересовать ее.

Эмили подскочила к стене металлических шкафов, где в ящиках-холодильниках хранились тела, и начала выдвигать их один за другим, осматривая тела. Ее разочарование было очевидным, когда она видела одну за другой жертву стрельбы, инфаркт и смерть от рака. Всякий раз, когда она натыкалась на грязное убийство в ДТП, она останавливалась, чтобы с ликованием поделиться человеческими останками со мной, указывая на изувеченные тела и радостно улыбаясь, пока я морщилась и боролась с желчью, обжигающей путь вверх по пищеводу.

– Смотри! Ее голова похожа на пережеванную жевательную резинку!

Я прикрылa рот рукой и отвернулась, прежде чем меня вырвало пиццей с пепперони, которую мы ели раньше. Но именно жертвы ножевых ранений и те, кого изувечили или убили странными предметами, вроде вилок, трубных ключей и ножовок, больше всего привлекали ее внимание.

– Ооооох, блядь! Смотри на эту! Это та самая!

Это была девушка, может, на год или два старше нас. Ее груди были удалены. Блестящая грудная клетка обнажена. Кто-то отпилил несколько ребер, чтобы добраться до сердца. Оно отсутствовало.

– Становится еще хуже. Смотри! – сказала Эмили, широким жестом поднимая простыню.

Влагалища у девочки тоже не было. Осталась только рваная дыра. Белая тазовая кость блестела между ее бедрами, где должен был быть ее половой орган. Она была грубо вырезана не хирургом, а мясником. Эмили почти с любовью смотрела на руины между бедрами женщины. Ее рука поползла вверх по ноге мертвой девушки, чувственно лаская холодную мертвую кожу. Ее глаза были затуманены и полуприкрыты, как будто она была на грани оргазма. Ее пальцы достигли зияющей пасти, вырванной в плоти мертвой девушки там, где должно было быть влагалище, и осторожно, нежно ощупали ее, прежде чем погрузить в нее всю руку целиком. Другой рукой она потянулась ко мне.

– Иди сюда, моя любовь, – я, спотыкаясь, подошлa ближе, завороженная тем, что Эмили делала между бедрами мертвой девушки. Не в силах оторвать взгляд от этого гротескного зрелища. – Давай. Иди сюда.

Мои ноги двигали тело вперед нетвердыми, шатающимися шагами. Я чувствовала себя заводной игрушкой со сломанной пружиной, неуверенно шагалa вперед и почти опрокидываясь. Когда я дошла до нее, Эмили взяла мою руку и направила ее между бедрами молодой девушки, чтобы вместе со своей исследовать влажный, мясистый канал.

– Интересно, каково было бы ее трахнуть, – сказала Эмили.

Мой желудок скрутило, и меня начало тошнить. Потом я почувствовала, как руки Эмили скользнули между моими бедрами, нащупывая молнию и поглаживая мой член. Я удивилась, обнаружив, что моя плоть отвечает, удлиняясь и твердея. Она расстегнула мои штаны и вытащила набухшую плоть. Прежде чем я успела возразить, она опустилась на колени и взяла меня в рот, отсасывая мне, продолжая фистить рваную дыру мертвой женщины. Я приближалась к оргазму, даже когда желудок продолжал бунтовать от отвращения, одновременно возмущенная и восхищенная, зачарованная губами Эмили вокруг моего самого ненавистного придатка. Прежде чем я успела кончить, Эмили убрала губы с моего члена, слегка щелкнув головку языком.