Текст книги "Эмили (ЛП)"
Автор книги: Рэт Уайт
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
– Что ж, я постараюсь не принимать это на свой счет, – сказал Эдмонд Морган, потом засмеялся своим противным пронзительным смехом. – Но тебе придется это вылизать. Все это, начиная с уборки Эм.
Лизать вязкое детское тесто Эдмонда Моргана с лица Эмили не было чем-то новым. Для Эдмонда сексуальный акт был вторичен по сравнению с распространением боли, деградации и унижения. Это был его настоящий кайф, его истинный изврат. Эмили отпустила меня, я заморгала и стерла сперму из глаз, мечтая о глазных каплях или, по крайней мере, о воде, но зная, что не получу ни того, ни другого. Я демонстративно слизалa с пальцев сперму, которую стерла с глаз.
Эмили схватила меня за волосы и притянула к себе.
– Он сказал – сначала с меня. Не будь такой эгоисткой.
Я кивнула в ответ и принялась слизывать сперму Эдмонда с лица его дочери, щурясь сквозь горящие глаза, все еще пытаясь сморгнуть обжигающее семя.
– Медленнее, – сказал Эдмонд со злобным блеском в темных глазах, облизывая губы, как ребенок в кафе-мороженом, наблюдающий, как в его рожок добавляется еще одна порция печенья и сливок.
Видеть, как я томно провожу языком по подбородку, губам, щекам и лбу Эмили, послушно слизывая густые капли его спермы, было для него самым приятным зрелищем. Уступающий только моменту, когда я опустилась на четвереньки, как собака, чтобы слизать и высосать вонючий густой суп из крови Ник, моей собственной рвоты и еще большего количества его спермы, давясь и кашляя, слезы текли из моих глаз, когда я попробовалa сегодняшний "обед" и сегодняшний "ужин" во второй раз. Я заплакала и тут же возненавидела себя за это и остановилась. Я знала, что Эдмонд этого хочет. Однажды я уже доставила ему удовольствие. На большее он не имел права. Я загнала собственное отвращение и жалость к себе поглубже и укрепила решимость. Я стерла слезы из глаз и все эмоции с лица. Эдмонд Морган получит мою деградацию, мое унижение, но он не мог отнять у меня гордость.
Меня ломали так много раз за время пленения, что собирать себя заново стало почти несложно. Не было ямы достаточно глубокой, чтобы Морганы могли меня в нее бросить, из которой я не могла бы выцарапаться обратно на солнечный свет. Я делала это всю жизнь, даже до встречи с сумасшедшей садистской задницей Эмили.
Быть транс-женщиной – это "американские горки" мужества, триумфа и радости, за которыми следует ненависть к каждому трансфобному куску дерьма, кто бы ни отпустил злобную шутку в мой адрес или не проголосовал против меня, страх насилия, изоляция, потеря прав и идентичности, а также гнев на все сущее за то, что приходится чувствовать что-то из этого. За то, что не принимают так, как всех остальных. Пока Эдмонд Морган и его адское отродье стояли надо мной, дьявольски ухмыляясь и празднуя мое унижение, я глоталa и пережевывалa это ядовитое варево из свернувшейся крови, спермы и полупереваренной пищи с решимостью и целеустремленностью борца за свободу – потому что я им былa. Я боролась за собственную свободу, революция одного человека.
Пока мой желудок икал и спазмировал, а вкусовые рецепторы вопили, как младенец в блендере, я боролась, чтобы удержать все внутри. Все это. Отвратительное, пахнущее тухлыми яйцами излияние, которое наполняло мой рот и ревело в ноздрях, как обонятельная труба, и сжигающую душу ненависть и ярость, которые вибрировали через мои мышцы, кости и сухожилия, как статическое электричество, и горели в черепе, как аккумуляторная кислота. Я заперла все это за стеной гнева, говоря себе, что заставлю их заплатить за это. Поморщившись, я проглотила что-то склизкое и тягучее, по консистенции напоминающее гнилую тыкву, и начала планировать свой побег.
ГЛАВА 17
Мигель пришел убирать тот беспорядок, который я не вылизала с заляпанного бетонного пола. На четвереньках, прикованная к столбу для порки, где c Ник почти содрали кожу заживо, я наблюдала, как Мигель старательно вытирает телесные жидкости, с наушниками в ушах, покачивая головой в такт какому-то быстрому ритму, который я едва различала, но думала, что это мог быть реггетон, исходя из его прошлых привычек прослушивания. Он не смотрел на клетку, в которой теперь былa заключенa Ник. Избегать меня было сложнее.
Мои руки и колени увязли в том самом беспорядке, который он пытался убрать. Избегая зрительного контакта, он жестом велел мне подвинуться. Я не подвинулась. Мне нужно было, чтобы он признал меня, увидел меня как человеческое существо, а не просто препятствие на пути его швабры. Он снова взмахнул шваброй, и снова я отказалась сдвинуться с места. Я уставилась на его лицо, изучая его желтоватые, слезящиеся глаза, покрытые паутинкой багрово-красных капилляров, которые свидетельствовали о том, что он слишком много пил и слишком мало спал. Густые черные брови, выраженный лоб, пухлые щеки и полные губы. У Мигеля не было морщин, но жесткие линии по обе стороны рта были глубокими и острыми. На вид ему было чуть за сорок. Я отметила его слишком белые зубы, очевидно, недавно поставил коронки. Эдмонд Морган, должно быть, хорошо оплачивал его помощь. Ему приходилось, чтобы хранились его секреты.
Я изучала стрижку Мигеля, стриженную по бокам с волной волос спереди, как шелковая черная волна. Определенно кто-то, кто гордится своей внешностью. Его короткие толстые пальцы, ногти, запачканные сигаретами, и мозолистые ладони также говорили мне, что он работает усердно, но имеет много плохих привычек. Пьет, курит, и что еще? Что еще заставляло этого человека игнорировать человеческие страдания ради зарплаты? Его ботинки из полированной коричневой кожи на белой подошве выглядели дорогими и были такими же новыми, как его зубы и стрижка. Я видела его в очках несколько раз раньше, но сегодня он их не носил. Либо контактные линзы, либо его глаза работали достаточно хорошо, что очки не были абсолютной необходимостью, а осознанным выбором моды. Если он делал это ради зарплаты, а не потому что был верующим или собратом-извращенцем, был шанс, что у него есть совесть, что к нему можно апеллировать и рассуждать. Шанс – это все, что мне нужно. Просто немного надежды.
Он сделал шаг, чтобы обойти меня, и я подвинулась вперед и влево, снова преграждая ему путь, глядя вверх на его лицо, чтобы меня заметили. Мигель продолжал отводить от меня взгляд, но на этот раз он ткнул меня шваброй под ребра. Я отказалась сдвинуться.
– Подвинься, – сказал он, все еще не устанавливая зрительный контакт.
Я ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на его лицо, на его налитые кровью глаза.
– Подвинься! – повторил он более настойчиво, ударив меня шваброй по ребрам, на этот раз перенеся на нее больше своего веса, пытаясь оттолкнуть меня шваброй, как будто боялся прикоснуться ко мне голыми руками, чтобы не подхватить ту болезнь, которая привела меня к нынешнему состоянию.
Будто несчастье и плохие суждения заразны. Я не сдвинулась. Наконец, он посмотрел мне в глаза.
– Ты подвинешься, пожалуйста? Мне нужно прибраться.
– Помоги нам, – прошептала я. Я схватила конец швабры и держалась за него, как за спасательный круг. – Пожалуйста, помоги нам.
Мигель вздохнул и покачал головой.
– Я не могу. Ты это знаешь. Доктор Морган будет зол.
Доктор Морган будет зол.
– Мы не должны злить доброго доктора Моргана, – прошептала я.
Я посмотрела на Ник, в глазах которой светился огонек надежды. Онa улыбнулaсь мне и кивнулa, затем поморщились, как будто это выражение причинило ей боль. Ник снова закрылa глаза, но я знала, что онa все еще бодрствуeт, бодрствуeт и слушаeт, бодрствуeт и надеeтся, бодрствуeт и рассчитываeт на меня, чтобы устроить героическое спасение. Так же, как я рассчитывала на Адама.
Мысль о том, что Мигель передаст Морганам о моей попытке уговорить его помочь нам, жужжала в глубине моего сознания, как пойманный в ловушку шершень. Я изо всех сил пыталась это игнорировать. Эта мысль приходила с образами разгневанного Эдмонда Моргана, таким же образом я увидела в затравленных глазах Мигеля. Этот образ был окутан видениями пыток, увечий и смерти. Если бы я позволила eму проявиться, это помешало бы мне сделать что-либо, чтобы спасти себя. Это был образ, который преследовал Томми и Адама и делал их послушными, безропотными и, в конечном итоге, соучастниками собственных убийств. Если я продолжу в том же духе, моя судьба будет такой же.
– Мы умрем, если ты нам не поможешь, – сказала я Мигелю, пока он стоял там со своей шваброй, и у него был вид человека, которому помешали просто наслаждаться своим днем.
– Да, – ответил Мигель.
Не согласие помочь нам, а признание, что он хорошо осознает наше затруднительное положение и неизбежную участь – что, конечно, он осознавал.
– И ты не поможешь нам? – спросила я, озадаченная его небрежным ответом и отсутствием беспокойства.
Шершень в глубине моего сознания жужжал громче.
– Нет, – сказал Мигель, качая головой и снова жестом веля мне убраться с его пути, чтобы он мог мыть.
Я, должно быть, выглядела нелепо, стоя на коленях в крови и рвоте, защищая свой пропитанный кровью кусок пола, как сражающийся золотоискатель, отстаивающий свою собственность. Но у меня было мало вариантов, а время поджимало.
– Ты просто позволишь этим сумасшедшим ублюдкам нас убить?
– Пожалуйста, подвинься, – сказал Мигель вместо ответа.
Образ члена Эдмонда Моргана, раздирающего мое горло, как банановую кожуру, присоединился к другим образам, гудящим в моем подсознании – но уже больше не в подсознании. Улей мигрировал в центр моего сознания. Гул теперь был как мурлыкающий двигатель газонокосилки, наполненный воображаемыми зверствами. Выпавшая прямая кишка, вытащенная из моей кровоточащей задницы, как длинный обосранный магический шарик. Мои глазные яблоки вылущены из черепа, как сырые устрицы, и мои глазницы изнасилованы. По крайней мере, эта перспектива была маловероятна, учитывая обхват члена Эдмонда, но Эмили могла быть довольно креативной со страпоном. Я представляла, как меня секут, бьют тростью, дубинками, избивают до полусмерти, душат, режут, жгут и электризуют. Я видела плети из цепей, скальпели и костяные пилы, шипованные биты, флоггеры из колючей проволоки, пропановые горелки, зажимы на соски, прикрепленные к автомобильным аккумуляторам, и цепы из медной нити, все инструменты, висящие на стенах подвалa, используемые на мне, медленно разбирая меня по одному порезу, проколу, разрезу, ожогу или отрыву за раз. У меня помутилось в голове. Я задрожала, и слезы потекли по моим щекам.
– Нет, пока ты мне не ответишь. Тебе нормально наблюдать, как доктор Морган и его дочь медленно замучивают нас до смерти? – процедила я сквозь стиснутые зубы, размахивая крошечными кулачками.
– Да, – ответил он. – Пожалуйста, подвинься.
Я сидела в ошеломленном молчании, пока крепкий мексиканец со стрижкой за сто долларов и туфлями за тысячу долларов вытирал пятна крови с бетонного пола вокруг меня. Но я отказалась признать поражение. Я отказалась сдаваться. Мне отчаянно нужен был союзник, если я собиралась сбежать. Мои мольбы о помощи вскоре стали ежедневным ритуалом. Каждый день я умоляла его о помощи, и каждый день он меня игнорировал.
Насилие над Ник продолжалось. Все ужасные инструменты, которые я представляла используемыми на мне, я видела используемыми на ней. Я без протеста наблюдала, как Эмили отрезала пальцы Ника ножницами и прижгла их пропановой горелкой.
– Этот маленький поросенок пошел на рынок... – дразнила Эмили поющим голосом, отщелкивая еще один палец.
Крики Ник царапали стены моего черепа, как железные зубила. Я хотела зажмурить глаза и заткнуть уши, но это было бы равносильно тому, что я бросаю Ник. Я хотелa, чтобы онa зналa, что я рядом с ней. Я хотела сделать все, что могу, чтобы облегчить ee страдания, даже если лучшее, на что я былa способнa – это смотреть ей в глаза и плакать вместе с ней.
– Этот маленький поросенок остался дома... – сказал Эдмонд, отрезая большой палец Ник.
– Неееееет! Неееет!!! Стой! Остановись!!! Аааxxxxxx! Аааxxxииииииии!!!
В ту ночь Эдмонд изнасиловал Ник. Он вогнал свой мамонтовый орган глубоко в ee кишки, тараня органы и проталкивая шейку матки Ник в ee внутренности с влажными, мясистыми, ритмичными шлепками и хлюпаньем, как будто кто-то пробивает мокрый матрас. С каждым толчком кровь извергалась из губ Ник, забрызгивая пол и стены. Из горла Ника хлынула лавина комковатых кровавых потрохов. Я смотрела на это, надеясь, что мне не прикажут съесть это с пола. Когда Эдмонд наконец кончил, дергаясь и икая, как неисправный механический бык, его семя вытекло из изуродованного влагалища Ник, смешанное с ee кровью, как свернувшийся томатный суп. Анус и вагина Ник теперь были единой зияющей дырой, растянутой и разорванной сверху и снизу, так что два отверстия слились в одну рваную кровоточащую рану.
– А-а-а-х-х, это стоило того, чтобы подождать, – сказал Эдмонд с удовлетворенной ухмылкой, вынимая член из вагины/прямой кишки Ник.
Я желала, чтобы могла ударить ножом это напыщенное, самодовольное, нарциссическое, социопатическое, садистское выражение сотню раз. Я хотела содрать его лицо с черепа и втоптать в землю.
Tеперь Ник выгляделa намного меньше – как избитый подросток, дрожащий на полу, тихо плачущий, пока кровь и фекалии вытекают из обломков между ee бедрами. Эдмонд вытер свой вялый член о волосы Ник, потом потащил ee в клетку и запер дверь. Я наблюдала за Ник всю ночь, опасаясь, что ee внутренние повреждения окажутся фатальными. Я совсем не спала.
ГЛАВА 18
Никакой солнечный свет не мог до нас добраться в подвале. Не было способа отмечать течение времени, сидя там в темноте, кроме как из-за собственного голода и жажды. В визитах Морганов не было постоянства. Между визитами Эмили или ее отца мог пройти день, два или три. Иногда они приносили нам еду и воду два или три раза в день. Иногда казалось, что проходит несколько дней, и я беспокоилась, что о нас забыли и мы погибнем от пренебрежения. Поэтому, когда я говорю, что мы пробыли там несколько недель, возможно, это были всего лишь дни. Теперь, размышляя об этом, я думаю, что более вероятно, что прошло несколько дней. По крайней мере, я хотела бы верить, что Ник не страдалa так долго. Мне трудно представить, что Ник прожилa больше нескольких дней после того жестокого изнасилования. Ee внутренности, должно быть, были стерты в порошок. Я провела долгие часы, слушая стоны Ник. Иногда они были внятными, и мы обменивались историями о нашей жизни до пленения. Истории Ник были гораздо более позитивными, чем мои. Ee жизнь была полна веселья, приключений и любви.
– Я думала, что я лесбиянка, когда только достигла половой зрелости. Мой первый сексуальный опыт был с девушками. Я благодарна за это. Парни не плохие, но и не очень хорошие, знаешь? Я думаю, я смотрела бы на любовь и секс совсем по-другому, если бы начала трахаться с парнями. У меня было бы гораздо меньше надежды и гораздо больше горечи и цинизма. Я не знаю ни одной гетеросексуальной девушки, которая не была бы ранена каким-то образом. Мужчины могут быть ужасными. Я не говорю, что женщины не трахнут тебя тоже, но это по-другому, знаешь? Даже когда это насилие. Я все равно не буду трахаться с натуралами. Ладно, я трахаюсь с натуралами. Я просто не имею романтических отношений с ними. Я трахаюсь с гетеросексуальными парнями, когда хочу чего-то жесткого, жестокого, опасного и краткого. Когда я хочу любви и привязанности, это все о женщинах и моих собратьях-квирах.
Я кивнула, потом поняла, что онa не может меня видеть в темноте, и заговорила.
– Моей первой была Эмили, – сказала я, и на этом разговор закончился.
Мы сидели в темноте несколько долгих минут, прежде чем я снова услышала тихий дрожащий голос Ник.
– Это потому, что она приняла тебя? Как Калу?
Я снова кивнула, и снова поняла, что Ник не может видеть жест.
– Да... возможно. Она не была первой, кто меня принял, но она сделала это быстрее всех и наиболее... эм... с большим энтузиазмом, знаешь? Она никогда не колебалась. Я сказала ей, что я – девушка, и она просто приняла это без вопросов, так, как ты принимаешь, когда кто-то говорит тебе свой любимый цвет или название улицы, на которой он живет. Это был просто еще один факт, который нужно отметить, не более примечательный, чем цвет моих шнурков. Это было освежающе... нет... но придало сил. Сначала.
– Но потом она использовала это против тебя, – сказали Ник.
Это было утверждение, а не вопрос.
– Да.
– Ты была для нее новинкой, новой игрушкой, – сказалa Ник со вздохом, полным печали и отчетливым подтекстом жалости.
Я ощетинилась от этого тона в ee голосе. Кто, блядь, онa такая, чтобы меня жалеть? Но Ник былa правa. Я сталa мишенью психопатки, потому что я так жаждала внешнего одобрения. Я еще не научилась любить себя, и Эмили почувствовала это, как приманку в воде.
– Да. Вероятно, – вздохнула я.
– Ты ее любила?
Вопрос шокировал меня, хотя я задавала себе тот же вопрос много раз. Я почувствовала судорогу где-то глубоко внутри, под мышцами и органами, глубже костей. Какая-то метафизическая часть меня заныла, когда я подумалa о возможности, что я все еще испытываю чувства к этой сумасшедшей суке просто потому, что она однажды с таким рвением признала мой истинный гендер. Потому что она говорила мне, что я красивая, и заставляла меня чувствовать себя хорошенькой.
– Я... я не знаю. Я так не думаю. Но, возможно. Сначала. Те первые несколько дней... недель, может. Она была такой странной, что я почувствовалa себя... нормальной.
Я звучала как жертва.
Ник молчалa, и я испугалась, что онa снова потерялa сознание или умерлa. В голову закралась еще более ужасная мысль. Что, если я ей просто отвратительна? Что, если мое признание вызвало у нee такое отвращение, что онa больше не хочет со мной разговаривать? Призрак отвращения к себе витал вокруг меня, меланхоличный полтергейст, стонущий оскорбления, но я вздернула подбородок и не позволила ему заговорить со мной. Я уже не была той девушкой, которую Эмили так легко провела тогда. Теперь я былa сильнее и не позволялa никому стыдить меня за мои прошлые ошибки. Потом Ник заговорилa:
– Ты все еще... ну знаешь... любишь ее?
– Я ненавижу эту суку, – прошипела я сквозь стиснутые зубы.
Снова воцарилась тишина. Потом я услышала тихий голос Ник в темноте:
– Ладно. Я тоже ненавижу эту суку.
На следующую ночь Ник снова избили. На этот раз флоггером из колючей проволоки и бритвенной проволоки, который резал и выдалбливал зазубренные борозды через кожу, мышцы и жир Ник, отрывая куски плоти и подбрасывая их в воздух, как мокрое конфетти, сдирая их до кости. Эмили двигалась вокруг Ник, которая былa прикованa к столбу для порки, бичуя каждый доступный кусок кожи, пока Ник вертелась из стороны в сторону, пытаясь скрыть свои самые нежные места. Если Ник поворачивалась к Эмили спиной, та сдирала кожу с его плеч, спины, задницы и подколенных сухожилий. Если ee передняя часть тела была открыта, Эмили наносила удары по груди, животу, бедрам, ляжкам; даже лицо и скальп Ник были порезаны и рассечены.
Один удар флоггера зацепил бровь Ник шипом и разорвал ее пополам. Другой содрал ee щеку и оторвал нижнюю губу, обнажая жуткую ухмылку. Левая грудь Ник была разорвана в клочья. Она свисала с обнаженных ребер, как порванная занавеска. Живот был так сильно разрезан, что сквозь кровоточащие раны можно было видеть, как двигаются органы. То, что осталось от ягодиц, напоминало пережеванный фарш для гамбургера. Я ахнула, увидев ee бедро, копчик и тазовые кости, похожие на призраки из слоновой кости, проглядывающие сквозь витрины из жира и мышц.
Ник былa анимированным скелетом, анатомическим манекеном на уроке биологии в старшей школе с разрезами, чтобы показать функции мышц, органов, сухожилий и костей. И Эмили была готическим, забрызганным кровью демоном, кружащимся дервишем ликующего разрушения, кудахтающим от радости, пока она разносила Ник в клочья. Ее флоггер, покрытый запекшимися внутренностями, крутился в воздухе, чтобы оторвать побольше мяса от умирающего тела Ник. Эмили, моя первая любовь, была безумным шоу ужасов, залитым кровью. Блестящие красные кусочки мяса Ник дождем падали на нее, муссон мяса и крови. Эдмонд стоял рядом, ожидая своей очереди, с членом в руке. Когда Ник, дрожа, повисла на их кандалах, почти безжизненная, с белой костью, выглядывающей из розового мяса, капающего красным, Эдмонд снова ee изнасиловал – в последний раз.
Я не знаю, как он отличал естественные отверстия от тех, которые создал флоггер Эмили из колючей проволоки, и заботился ли он об этом. Эдмонд Морган находил любое отверстие, которое подходило, и начинал трахать с влажной, хлюпающей страстью. Ему надоедало одно отверстие, и он переключался на другое. Думаю, он трахал дыру в животе Ник, когда ee тело содрогнулось и испустило дух, но онa моглa быть мертвa задолго до или намного позже. Горло Ник было разорвано бритвенной проволокой, но Эдмонд Морган все равно засунул в него свой член. Оно вздувалось, как питон, глотающий свинью. Я могла видеть ствол Эдмонда через дыры в трахее Ник, пока он скользил внутрь и наружу. Ник былa давно мертвa, но Эдмонд продолжал получать свое удовольствие от разрушения и осквернения ee останков. Ароматные миазмы секса и смерти окутали мои ноздри и вкусовые рецепторы острым, затхлым запахом промокших под дождем монеток и вчерашнего бекона. Я рыдала, будто потеряла лучшую подругу.
* * *
– Другие жертвы были для меня как в тумане. Смерть Ник отняла у меня так много сил, что я обнаружила себя неспособной общаться ни с кем из остальных. Морганы нашли парня, который флиртовал с Эмили в баре. Его было легко найти. Его звали Даллас, и он был в реестре сексуальных преступников. Педофил, который лапал дочь соседа и изнасиловал свою собственную тринадцатилетнюю племянницу. Они замучили его до смерти в самую первую ночь. Делает ли это меня плохим человеком, если я думала, что он это заслужил? Не то чтобы я не думалa, что Эмили и ее отец не заслуживают гораздо худшего, или что они какие-то народные герои-линчеватели, но у меня не было симпатии к Далласу. Он не был невинным, как Томми, Адам и Ник, или Шейн или любой другой.
Детектив Байрон выглядел так, словно его подташнивало.
– Думаю... думаю, может... нам стоит сделать перерыв.
– Ты сделай перерыв. Иди подыши воздухом. Мы продолжим. Если только тебе не нужен перерыв? – спросил детектив Сирс.
Кала кивнула.
– Мне бы не помешало сходить в туалет.
– Ладно. Я тебя отведу, – сказал Сирс, вставая со стула.
Он поставил камеру на паузу и открыл дверь маленькой комнаты для допросов, придержав ее для Калы.
Она встала и посмотрела на детектива с неуверенностью. Она прошла через дверь и последовала за большим седоволосым сыщиком по коридору, в котором пахло потом и "Пайн-Сол". Когда они дошли до туалета, Кала остановилась. Детектив Сирс жестом указал в сторону мужского туалета.
– Я не могу туда войти, – ответила Кала, шокированная мыслью о вонючих писсуарах и заляпанных мочой полах, но еще больше шокированная тем фактом, что, выслушав ее историю в течение почти трех часов, этот коп все еще неправильно гендерит ее.
– Почему нет? Эммм... ладно. Ты можешь использовать женский туалет, – сказал детектив Сирс, вытирая воображаемый пот со лба до затылка и отводя взгляд, как ребенок, пойманный на плохом слове.
Кала нахмурилась и покачала головой.
– Bы все еще не понимаете, – сказала Кала, проходя мимо него и толкая двери женского туалета.
– Эй, послушай, мне жаль! Я ошибся, – крикнул вслед детектив Сирс. – Черт.
Кала плеснула холодной водой на лицо и поправила макияж. Вошли двое полицейских, выглядевших приземистыми и неженственными в своей накрахмаленной униформе из полиэстера. Они окинули Калу взглядом, но ничего не сказали, спеша в кабинки делать свои дела. Кала сделала несколько глубоких вдохов. Глядя на свое отражение в зеркале, она заметила истощение в своих глазах. Повторное переживание этих ужасов давало о себе знать. Поможет ли то, что она им рассказала, поймать Эмили? Или Кала просто копала себе яму и помогала им возбудить дело против нее?
Она знала, что детектив Байрон сомневается в ее истории, но его сомнения не имели значения. Что имело значение – ее показания. Говорить правильные слова, не говорить ничего, что могло бы свидетельствовать против нее самой. Как сказал детектив Сирс, ничто из этого не было ее виной. Она подвергалась пыткам, угрозам и принуждению. Ни один прокурор в здравом уме не предаст ее суду. Похищенную и подвергшуюся пыткам трансгендерную женщину oсудили как соучастницу убийства! Это был бы политический кошмар. Если полиция поступит с ней несправедливо, Кала была уверена, что сможет найти влиятельную юридическую фирму, поддерживающую ЛГБТК, которая нуждается в рекламе и легкой победе, чтобы вести ее дело на общественных началах.
Была ли она наивно оптимистичной? Страна сильно изменилась за последние несколько лет. С тех пор, как этот расист, гомофоб, трансфоб, сексист и насильник был избран лидером свободного мира. Может быть, то, что она транс-женщина, упростит судебное преследование ее как сообщницы? Может, общественное мнение будет против нее с самого начала из-за ее гендерной идентичности, и вместо политического кошмара преследование транс-подростка будет мокрой мечтой какого-то правого политика? Может, ни один адвокат не захочет касаться ее дела десятифутовым шестом, и она окажется с каким-то перегруженным государственным защитником, жаждущим уговорить ее на сделку о признании вины, чтобы они могли вернуться к сотне других дел на столе?
Страхи Калы начали одолевать ее. Она почувствовала, что на нее надвигается паническая атакa. Титаническим усилием она отбросила страхи в сторону. Вспомни, кто ты, блядь, сука. Ты прошла через буквальный Aд и выжила, чтобы рассказать об этом. Поправь свою корону, королева. Кала вздернула подбородок и раздула ноздри, как атакующий бык, потом поджала губы и снова нанесла помаду. Она вышла из туалета с высоко поднятой головой и увидела детектива Сирса, расхаживающего по коридору. Ей было интересно, что подумали две женщины-полицейские о детективе, патрулирующем возле дамской комнаты. Он вытянул руки ладонями вверх, опустил голову и ссутулил плечи в универсальном жесте «я облажался».
– Послушай, я извиняюсь за всю эту историю с туалетом. Как насчет того, чтобы начать сначала?
– Как насчет того, чтобы просто закончить этот проклятый допрос, чтобы я могла вернуться домой? – ответила Кала.
– Ладно-ладно, мы можем это сделать. Это справедливо. Хотя, я прошу прощения. Я не один из тех республиканцев с законопроектами о туалетах, – сказал детектив.
– Так какой же вы тогда республиканец? – спросила Кала, проходя мимо него обратно в комнату для допросов, не дожидаясь ответа.
– Итак, ты собиралась рассказать нам о Далласе? – спросил детектив, снова включая видеокамеру.
Маленький красный огонек сверху зажегся, как лазерный целеуказатель. Кала на долю секунды задержала дыхание, ожидая, что пуля вышибет мозги из ее черепа. Когда ничего не пришло, она продолжила:
– Даллас был мудаком. Я рада, что этот кусок дерьма мертв. Он заслужил все, что они сделали с этим насильником детей.
– Pастлитель малолетних, ты имеешь в виду? Ты сказала, он был зарегистрированным сексуальным преступником? Так вы его нашли?
– Да. После того, как он приставал к Эмили, у меня было подозрение, что он может быть там. Так что когда Морганы настояли, чтобы я нашла им новую игрушку, я предложила им поискать его в реестре. На поиски ушло меньше десяти минут.
– Расскажи мне все, начиная с того момента, когда ты впервые его увидела, – попросил детектив Сирс.
– Сначала мне нужно еще кофе.
ГЛАВА 19
«Брускелла» была любимым рестораном Эмили. Она однажды водила меня туда на свидание. Заведение с гордостью заявляло о себе как о сицилийском, а не итальянском ресторане, хотя я не смогла найти никаких отличий в кухне, кроме кускуса[19]. В итальянских ресторанах я обычно предпочитаю баклажаны с пармезаном. Это была моя любимая закуска. Но в «Брускелле» ее не было в меню, поэтому я заказала капонату[20]. Эмили заказала претенциозное блюдо из морепродуктов с икрой морского ежа под названием «Spaghetti ai ricci di mare». Эдмонд заказал блюдо из тонких ломтиков жареной телятины, запеченной на гриле, с начинкой из панировочных сухарей, фисташек и сыра. У него было длинное итальянское название, которое я никак не могу запомнить. Я помню только еду Эмили только потому, что она заказывала ее в прошлый раз, когда мы были там на свидании, еще до всего этого безумия, и я сделалa пометку запомнить его после того, как она сказала, что это ее любимое блюдо.
Официант был кругленьким, жизнерадостным сицилийцем с густыми сросшимися бровями и большой черной бородавкой на носу. Он похвалил все наши выборы, а затем принялся расхваливать блюда, сопровождая каждое предложение либо легким смешком, либо раскатистым хохотом. Он мне сразу понравился, и я была рада, что он не во вкусе Морганов.
За соседним столиком высокий, долговязый мужчина со светлыми волосами до плеч, но в остальном такой же простой и непримечательный, как старый коричневый ботинок, ковырялся в тарелке с лингвини с креветками, бросая непристойные взгляды на грудь Эмили. На ней были обтягивающие черные шорты, которые едва прикрывали ее задницу, черные чулки в сеточку, черные кроссовки на платформе, которые делали ее на три дюйма выше, и черная майка с надписью «Говори чушь – и тебя ударят», c шелкографией милого пушистого розового зайчикa, который сердито смотрит на тебя и поднимает кулачок. Без лифчика. Соски торчали из хлопчатобумажной ткани, как пальчики куклы.
Эдмонд проследил за моим взглядом к мужчине. Тот улыбнулся Эдмонду.
– У вас красивые дочери.
– Спасибо. Эдмонд Морган, – сказал он, протягивая руку через промежуток между столиками.
Мужчина взял его руку и несколько раз с энтузиазмом потряс, прежде чем отпустить.
– Приятно познакомиться, Эдмонд. Меня зовут Даллас.
– Приятно познакомиться, Даллас. Что ты думаешь об этом месте? Ты бывал здесь раньше?
– По крайней мере раз или два в месяц. Я люблю сицилийскую кухню.
– Как и я, – сказал Эдмонд. – Как и я.
– Я вижу, ты ешь «Involtini di carne». Отличный выбор, одно из моих любимых блюд здесь.
– Мое тоже, – ответил Эдмонд.
Я наблюдала за взаимодействием, очарованная его нормальностью, его банальностью. Я и забыла, что Эдмонд Морган был настоящим человеческим существом, несмотря на весь его садизм, извращенность и порочность – или, по крайней мере, он мог делать убедительную имитацию одного. Я восхищалась легкостью взаимодействия. Доктор Морган не пытался доминировать в разговоре или направить его к своим болезненным наклонностям; беседа протекала так же естественно, как и любое социальное взаимодействие между людьми. Я не знаю, как разговор перешел на политику, но я помню, что именно тогда с него начала сползать маска.




























