Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

17

Сегодня том яснее видел лицо матери, когда лежал вечером в постели; он не знал, позаимствовал ли он его с фотографии в руке (он опять ее вынул, никак не мог с ней расстаться), или же снимок пробудил его собственную память.

Если бы он мог вернуться.

Было много такого, что он хотел бы изменить. Например, как он обращался с Кэролайн. И все-таки, если бы он мог вернуться и если бы не мог исправить самое главное преступление в своей жизни, он бы выбрал вот это. Мама повернулась бы к нему и попросила помочь со стиркой, а он ответил бы: «Да».

«Но ты был ребенком, – говорил он себе. – Не преувеличивай значения своих поступков».

И все-таки. Он подверг маму гневу отца. Это он вызвал спор между родителями, и это произошло всего за несколько дней до убийств. Возможно, это он причинил настоящий вред. И в любом случае, имела ли та ссора отношение к тому, что случилось потом, или нет, одним из последних поступков Тома по отношению к матери было предательство.

В конце концов он задремал и проснулся глубокой ночью. Он замерз, потому что лежал поверх одеяла. Закоченевший от холода, он с трудом сел на кровати и тут понял, что в его голове крутится один простой вопрос, как будто его задает кто-то другой.

Где был Никки?

Вот снова мама стоит у раковины, а он повторяет: «Нет, нет», – он не будет помогать со стиркой, а потом он пойдет играть с Ангусом. Но где был Никки?

Это была ненатянутая ниточка, которой он всегда пренебрегал, таким ничтожным казался этот вопрос по сравнению с тем, что случилось дальше. Но теперь он потянул за нее. Никки не просили помочь со стиркой. Этот факт никогда не играл большой роли в истории, хотя, конечно, от этого чувство несправедливости в нем только возрастало и укрепляло нежелание помочь. Никки не было дома? Осторожно, как будто вынимая гравий из раны, Том попытался разложить воспоминания по полочкам. Родители были дома, так что никто из них не мог взять Никки с собой. Ангус ждал его на дороге, так что Никки не мог быть с ним.

Это было самое странное.

Том понял, что хочет писать. Он вылез из постели и ощупью побрел по коридору в ванную. Сколько еще Малькольм позволит ему оставаться? – спрашивал он себя. Прошло уже одиннадцать дней. Том был уверен, что дядя не хочет, чтобы он здесь был, как бы Малькольм ни старался это скрыть (не слишком успешно). Никто не хотел, чтобы он здесь был. Он подумал об этом безо всякой жалости к себе.

Когда он закончил и стал мыть руки, он уставился в зеркало над раковиной. Он не чувствовал, что узнает себя, когда глядит на собственное отражение, и засомневался в том, нормально ли это. Но хуже, чем эта диссоциация, были те случаи, когда он видел только лицо отца, смотревшее на него.

Нужно придумать план, решил он. Ему нужна идея, куда дальше двигаться, что он может сделать. Но он устал. Он боялся, что дальше не будет ничего.

В раковине с утра оставались еще следы пены для бритья и черные волоски. Том включил воду, чтобы смыть их. Вода уходила медленно, так что он вынул ситечко, вытер пальцем с края черную слизь и отправил ее в темноту слива. Потом наклонился и всмотрелся в нее. Грязь по краям слива почти сразу же исчезала во тьме, невозможно было сказать, до какой глубины она доходила. На какой-то момент его захватила мысль о пустых трубах, уходящих все дальше и дальше, он представил, что стал таким маленьким, что может в них исчезнуть. Он пустил воду посильнее, чтобы посмотреть, сможет ли сделать так, чтобы вода не успела уйти и поднялась на поверхность. Когда ему это удалось, он был почти разочарован. Сначала далеко внизу появился слабый блеск, это мерцание все усиливалось, поднималось, вздымалось к краям и, наконец, стало чистым и безвредным на поверхности раковины.

Он снова сполоснул руки, и, когда выключил краны, все недостающие кусочки памяти тихо сложились у него в голове. Где был Никки? Никки был в постели в тот день, читал комиксы. Его плечо все еще болело, это было сразу после того, как он упал со скалы на пляже и им с Томми пришлось пройти полдороги до дома пешком. Никки нужен был отдых на пару дней, ему не разрешали играть и, конечно, от него не требовали выполнять никакую работу по дому.

Том испытал странное чувство, как будто мир вокруг меняет форму. В том, что он разрешил загадку, было некоторое удовлетворение, но в первую очередь он ощущал, что у него почва ушла из-под ног. Когда он брел по коридору обратно в комнату, до него дошло кое-что еще. Никки вывихнул плечо, когда ему вот-вот должно было исполниться восемь. А Тому, следовательно, было шесть. От осознания этого у Тома перехватило дыхание: это происшествие никак не могло случиться незадолго до убийств.

Возможно ли это? Том лег обратно на кровать и попытался сосредоточиться. Он был практически уверен, что не ошибается: в тот день у Никки еще болело плечо. Эту часть, когда он ее вспомнил, он ощущал как подлинную – мозг не изобрел ее на ходу, она всегда была в памяти, просто вне поля зрения. Но кто знает, что тут правда? Ведь спросить ему было не у кого.

Он забрался под одеяло и попытался согреться. Хотя он и не стал задергивать занавески перед сном, в комнате было совершенно темно. Если не было луны, ночью здесь было хоть глаз выколи, не то что в городах, где тьма всегда разбавлена. Том уже и позабыл тяжелую ткань ночей на островах.

Он снова попытался сфокусироваться на воспоминаниях, но ничего не получалось. Он ненавидел неотчетливость прошлого, она его пугала. Кроме того, ему казалось жестоким, что сами чувства – ужас, стыд – помнились очень живо, а так много фактических деталей ускользало. Это означало, что ему приходилось испытывать муки прошлого, не облегченные беспристрастностью взрослого. Повернувшись на бок, он подтянул колени и закрыл глаза.

Когда он снова проснулся, уже рассвело; комната была наполовину освещена бледным утренним светом. Том сел и снова оживил все в памяти. К тому моменту, когда он спустился и сделал себе кофе, в голове у него немножко прояснилось. Он был рад, что Малькольм еще не встал.

Стоя босиком над чайником и глядя на блеклую вересковую пустошь, Том пришел к выводу, что, скорее всего, его мозг соединил два похожих происшествия. Он подумал, что ссора по поводу стирки в действительности произошла за годы, а не за дни до убийств. Но, вероятно, за несколько дней до того, что случилось, тоже был какой-то спор – только он его сейчас не помнил. Потом, когда в голове все пошло кувырком, он эти две ссоры соединил в одну.

Когда он все это понял, он ничуть не удивился. Его ум таким образом старался удержать другое воспоминание – то, ужасное, занимавшее всю его сердцевину. И Том догадался, что оно постепенно стало искажать все остальные. Ему казалось, что он только того и заслуживал, чтобы его мозг зацепился давным-давно за один момент и решил сохранить его чистым и ярким ценой всего остального. Со временем все воспоминания свернулись вокруг того единственного, которого он не мог вынести, и постепенно переняли его ужасную форму.

18

В то утро зарядил ливень и ветер был яростным.

Малькольм рано ушел к Роберту, оставив Тома одного. Прослонявшись по дому некоторое время, Том смирился с тем, что сегодня неподходящий день для прогулок: ветер сбил бы его с ног. Но он не знал, чем себя занять. Сегодня он чувствовал себя особенно неуравновешенно.

Он попробовал читать, но когда не мог больше усидеть на одном месте, поднялся к себе в комнату и стал вслушиваться в то, как ветер обдувает стены дома, а дождь бьется в окно. Он надеялся, что сегодня Малькольм не пошел на утесы.

Ему не нужно было выходить из дому, чтобы знать, как под натиском дождя сейчас выглядит пустошь, как прибиты к земле травы, как волнуется серое море, наполовину скрытое густым туманом. Он знал и то, как изменится ландшафт, когда изменится погода, когда с головокружительной быстротой унесутся прочь тучи и выйдет солнце, как все заиграет красками, как луга снова станут зелеными, а небо и море – ярко-синими. Когда здесь менялась погода, она менялась быстро. Но пока все было вот так, сложно было представить, что может быть по-другому. Шторм был такой же деталью пейзажа, как и море.

Том начал чувствовать, что погода на него действует. Во всем теле он ощущал вспышки беспокойства, но говорил себе, что просто устал. Сон его был прерывистым. Он попытался лечь на кровать и отдохнуть, но не мог расслабиться под завывание и рев ветра, доносившиеся снаружи. От ветра дребезжали стекла. Как будто и сам дом трясется, хотя Том знал, что это ему, скорее всего, только кажется.

Внезапно он вскочил с кровати и снова пошел вниз. Надо двигаться, думал он. Но идти было некуда. Стоя перед окном гостиной, он прижал основания ладоней к глазам. Он хотел, чтобы Малькольм уже вернулся. Мысли его метались помимо его воли. Стирка, вывихнутое плечо, рыжие волосы мамы – он опять не мог вспомнить ее лица.

Дом трещал и стонал под ударами ветра. Том практически мог его себе представить, вал за валом тугого, яростного воздуха, набрасывавшегося на стены. Он забыл, как это здесь бывает, когда будто все стихии ярятся на тебя. Он представил, как на него обрушивается дом, как Малькольм приходит к груде камней и обнаруживает под ними Тома, окровавленного и переломанного.

Опасность такого шторма вот какая: он уносит тебя из своего времени. Том прижался лбом к окну, чтобы почувствовать пронзительный холод стекла. Он попытался делать осторожные, глубокие вдохи.

Непогода все приближалась и приближалась, и в конечном счете он ощутил ветер на своем лице, в ушах, во всем теле, в мозгу.

И он снова все увидел. Эта картина всегда была рядом с ним, но иногда нападала на него, подобно внезапному обмороку. Прошлой ночью он понял, что это вот-вот случится. Через щели в дверце шкафа комната казалась удивительно ярко освещенной. Память распадалась на кусочки, но они были связаны воедино чувством сопровождавшего их холода, ледяной дрожи во всем, во всем, во всем теле и тем, как мир как будто накренился и замедлился, как в кошмаре. Не было слышно ничего, кроме стука крови в ушах и звука, похожего на хлопанье крыльев.

Он видел, как дверь спальни отворилась и вошел Никки. Перед следующей картинкой был небольшой промежуток, и вот Никки стоит посреди комнаты и ищет его. Томми почувствовал, несмотря на холод, что брат думает, где бы спрятаться, и что он застыл, как и сам Томми до этого, и не может принять решения.

Потом Томми зашептал: «Никки, Никки» – и, толкнув дверь шкафа, приоткрыл ее. И Никки быстро залез к нему. Они сжались вместе в темноте, и Никки держал Томми за руку. В этой версии Никки смог вырасти, женился и завел детей.

И была другая версия, в которой Томми испытывал только холод и ничего не сказал.

В этой версии на следующей картинке в комнату очень медленно и спокойно вошел отец, нарезанный щелями в дверце на аккуратные слои. А потом был дробовик. Ничто не двигалось, так что, казалось, между этой картинкой и следующей вообще не прошло ни минуты, и вот на стене кровь, и в полосках от щелей в дверце шкафа. Все это время Томми оставался где был, задержав дыхание, стараясь даже не дрожать, и он видел, как отец обернулся и посмотрел прямо на него, как будто он мог видеть сквозь двери. А после этого ничего больше не было, только ледяной холод внутри и знание, что теперь, что бы он ни делал, он никогда не согреется.

Часть 2

1

Мать Катрины говорила: «у нас нет секретов. Когда люди любят друг друга, у них не бывает секретов».

Хотя Катрине было только одиннадцать, она уже начинала хотеть, чтобы какие-то секреты у них все-таки были. Недавно, например, мама сообщила, что ей трудно достичь оргазма во время проникающего полового акта. Катрина не совсем поняла все составляющие этой информации, но знала, что ей рассказывают что-то взрослое и ужасающее, и от этого в животе у нее все сжалось, а к лицу прилила горячая волна.

Иногда ей льстило, что мать ей доверяется. Она знала, что она мамин лучший друг, потому что мама ей это часто говорила, и Катрина была взволнована чувством собственной важности; она начинала осознавать, что матери ее подруг не полагаются на своих дочерей так, как мама Катрины – на нее. Сестра Катрины Джилл была на семь лет старше, и она уже уехала из дома и жила с бойфрендом в Эдинбурге. Мама Катрины говорила, что Джилл была таким человеком, «с которым трудно быть близким». При этом Катрина ощущала постыдный прилив гордости. Она знала, что она-то не такая.

Но иногда это утомляло. Ее мама часто грустила, часто бывала в плохом настроении, и тогда Катрине надо было утешать ее. И ей не разрешалось ничего держать в тайне. Обо всем надо было рассказывать. Если мама подозревала, что Катрина что-то скрывает, она напирала до тех пор, пока Катрина не сдавалась – либо говорила правду, либо выдумывала что-то, что понравилось бы маме, например: «У меня голова болит», и мама тогда отвечала: «У меня тоже сегодня ужасно болит голова», – и они вместе забирались в постель и лежали в темноте, пока все не проходило.

Катринина мать стала особенно в ней нуждаться после того, как ушел Катринин отец, но Катрина не очень сожалела, что он ушел. Она любила его иногда, когда он пел ей свою особую песенку или когда держал на коленях, пока они вместе смотрели кино. Но это закончилось, когда Катрине исполнилось семь, мама тогда сказала, что это «неуместно» – слово, которое она часто употребляла, хотя Катрина не вполне понимала, что именно оно значит, потому что мама использовала его в самых разных случаях. Она скучала по папиному теплу, по его объятиям и по той песенке: «Моя милая за океаном, моя милая за морем».

После того как мама Катрины сказала «неуместно» – это неровное, неуклюжее слово, обладавшее, по-видимому, огромной силой, – отец Катрины стал вести себя так, будто ее вообще нет, хотя временами он все еще болтал и смеялся с Джилл, если бывал в хорошем настроении. Иногда поздним вечером он натыкался на мебель. Катрина с раннего детства узнала и слово «алкоголик», потому что часто слышала, как мама его произносит. «Отвратительный алкоголик, – говорила она, – зачем я только вышла за него замуж». Потом она наклонялась близко-близко к Катрине, так, что запах ее духов, который обычно Катрине нравился, становился приторным и тошнотворным, а изо рта у нее пахло кислым. И еще она говорила: «Никогда не доверяй мужчинам. Они врут. Выйти за него замуж было самой большой ошибкой в моей жизни».

Катрина была сообразительным ребенком и могла сделать из этого утверждения логическое умозаключение: ее собственное рождение тоже было ошибкой. И она чувствовала вину за все те трудности, которые они причинили маме.

Отец Катрины ушел, когда ей исполнилось десять, вскоре после того, как Джилл собрала вещи и уехала в Эдинбург. Однажды Катрина вышла к завтраку и просто обнаружила, что его нет. За несколько месяцев семейный доход уменьшился вполовину. Но Катрина была больше расстроена отъездом Джилл, хотя по ее с мамой ссорам в последнее время она совсем не скучала.

Катрина была удивлена, в какое смятение пришла мама после ухода отца, учитывая, что она привыкла думать о нем как об их общем враге. Ей-казалось, что без него дом станет более спокойным. Надеялась, что теперь она сможет наконец тихонько посидеть и заняться уроками, не опасаясь неожиданных криков или хлопанья дверями внизу. И все-таки Катрина иногда лежала ночью в постели без сна (на самом деле это продолжалось несколько лет) и размышляла о том обстоятельстве, что ее собственный отец недостаточно любил ее, чтобы остаться. Такое ощущение, что он оставался ради Джилл, но не ради нее.

Мама слегла в постель на три дня и отказывалась вставать. «Он был всей моей жизнью», – повторяла она снова и снова. Катрина в ту неделю не ходила в школу, потому что мама сказала, что не вынесет одиночества. Так что Катрина часами сидела в темной, душной спальне и слушала, как мама плачет и говорит о предательстве. К третьему дню у них кончилась еда, и Катрине пришлось кормить себя и маму исключительно бутербродами с арахисовым маслом. Она не очень понимала, что будет делать, когда у них закончится хлеб, и начинала сильно беспокоиться по этому поводу.

На четвертый день она долго спала, вымотанная всем этим, и когда она встала и в ночной рубашке прошлепала в мамину спальню, обнаружила, что мамы нет. Катрина тут же запаниковала, вообразив, что мама тоже ушла, но тут услышала снизу мамин голос, звавший ее: «Катрина, иди, завтрак готов».

На кухне мама поставила на стол две тарелки и рядом с каждой – по стакану апельсинового сока. Катрина сразу заметила, что это был дорогой сорт, с мякотью, обычно они не могли себе его позволить. Мама готовила яичницу с беконом на сковородке, а в кастрюльке разогревалась тушеная фасоль. На столе уже были тосты и кусок свежего масла. Катрина, еще не до конца проснувшаяся, удивилась, откуда же взялась вся эта еда, а потом еще больше удивилась, откуда же взялось у мамы хорошее настроение.

– Мы так здорово заживем теперь, когда остались вдвоем, – сказала мама. – Ведь правда? Мы, девочки, против всего мира.

Катрина кивнула. Она подумала о Джилл, у которой теперь новая жизнь в Эдинбурге, и о том, когда она приедет навестить их, уже наполовину понимая, что правильный ответ – никогда. И все-таки Катрина испытала облегчение оттого, что мама оправилась, а еще она прямо-таки умирала с голоду, так что задавила колючее чувство беспокойства в груди и уселась за стол, чтобы поесть.

Потом было несколько месяцев «девчачьих поездок», заключавшихся в том, что мама внезапно налетала на Катрину, заставляла ее надевать новую одежду, которую мама ей купила (причем, как с тревогой заметила Катрина, каждое следующее платье было еще вычурнее предыдущего), и они шли гулять. Иногда это было удивительно: они ехали в Глазго, мама Катрины ходила по магазинам, а ей покупала большой молочный коктейль, затем они шли в кино («в кинематограф», как называла его мама, хотя Катрина знала, что так говорят только старики, и считала, что и мама это знает). Или они час добирались до пляжа и, сидя на песке, невзирая на холодный ветер, ели рыбу с жареной картошкой и мороженое.

– Разве мы плохо проводим время? – спрашивала у нее мама, и обычно Катрина соглашалась.

Но в других случаях эти вылазки были более странными, например, когда мама отвела ее в парикмахерскую, они сели рядом в кресла и мама попросила, смеясь своим высоким, звенящим смехом: «Сделайте так, чтоб мы были как сестры». Парикмахерша, очевидно, сжалилась над Катриной и сделала им обеим довольно неопределенную стрижку по плечи, которая была сама по себе недостаточно выразительной, чтобы особенно подчеркивать сходство. Катрине новая стрижка в общем понравилась, хотя она и предпочитала длинные волосы, чтобы заплетать их в две косички.

Некоторые из этих вылазок случались во время школьных занятий, что Катрине не нравилось. Она любила школу и беспокоилась о том, как бы не отстать. Самый худший раз был, когда она собиралась представлять в классе свой проект о Викторианской эпохе. Она работала над ним две недели и создала модель викторианского школьного класса из двух коробок для обуви, разрезанных и соединенных вместе скотчем. Она сделала парты из спичечных коробков и одела кукол из кукольного домика в школьную форму, которую сама сшила из темно-синей ткани. Учитель у доски размахивал спичечной тростью. Но когда в среду утром, в тот день, когда Катрина должна была показывать проект, мама объявила: «У меня для тебя приятный сюрприз», сердце ее упало.

Обычно она молча соглашалась с мамиными планами, но в этом случае стала возражать.

– Я должна рассказывать про свой проект по истории. Мам, я не могу его пропустить. Сегодня моя очередь.

– Не будь такой дурочкой, – махнула рукой мама. Она улыбалась, но это была одна из тех улыбочек, похожих на яйцо в мешочек, жидкое внутри, но застывшее по краям, – Катрина давно уже научилась не доверять этой улыбке. – Это просто скучный школьный проект.

– Но он про Викторианскую эпоху, – возразила Катрина, понимая, что эта реплика не передает всего того, что она хочет выразить.

– Не будь занудой, любимая, – ответила мама, и вопрос был закрыт.

Они поехали в Глазго и пообедали в ресторане, который Катрина назвала бы изысканным и который, как она боялась, был им не по карману. После ресторана мама повела ее в книжный и выбрала для нее книгу о религии Викторианской эпохи, а расплачиваясь, предупредила: «Бери. И только попробуй теперь сказать, что ты пропускаешь школу». Улыбнувшись продавцу, она добавила: «Моя дочь очень ответственно относится к школьным заданиям». Она говорила это с таким произношением, которое иногда использовала, – оно было шикарным, почти английским.

Катрина прекрасно видела, что это книга для взрослых: она была очень толстой и шрифт был очень мелкий. А еще она была в твердом переплете, и ощущение беспокойства в груди у Катрины усилилось, когда она увидела, сколько эта книга стоит. Но она ничего не высказала маме, потому что знала, что если сделает это, то улыбка с маминого лица пропадет и она назовет Катрину неблагодарной.

Когда Катрина пришла на следующий день в школу, она спросила учительницу, можно ли все-таки показать проект, но миссис Кристи ответила: «К сожалению, у нас уже нет на это времени. Мы должны переходить к изучению Солнечной системы». Видя смятение Катрины, она добавила: «Но я изучу его очень внимательно, обещаю».

Катрина вручила ей свой проект, но миссис Кристи потом не вернула его и вообще его больше не упоминала. Катрина не получила отметку «отлично», на которую рассчитывала. От некоторых одноклассников она слышала, что накануне все получили «отлично» за свои проекты, и она была уверена, что и она бы получила тоже, и тогда у нее было бы десять «отлично», и директор школы вручил бы ей закладку для книги и значок. Но в той четверти она так и не набрала десяти, так что закладки не получила.

Какое-то время отец Катрины приходил навестить ее. Это были странные, напряженные субботы, они шли прогуляться и съедали по пирожному в кафе за углом. Но мама Катрины обычно хотела непременно присутствовать тоже, чтобы «контролировать», так что все предсказуемо заканчивалось язвительными замечаниями мамы и все более яростными ответами папы, после этого в лучшем случае наступала гнетущая тишина, а в худшем – был скандал. В любом из них Катрина часто оставалась без пирожного. Посещения становились все реже и реже и наконец вовсе прекратились. В общем, Катрина не возражала.

Но с течением времени она все больше беспокоилась о деньгах. Ее мама работала на полставки администратором в оптике и часто жаловалась, что отец Катрины присылает ей недостаточно денег, чтобы хватало на жизнь.

– Если это было неочевидно раньше, – говорила она, – теперь совершенно ясно, как мало он думает о собственной дочери. Наверняка он все пропивает. Хочет, похоже, чтобы мы умерли с голоду.

Катрина никогда в жизни не голодала, но эта мысль угнездилась в ней и вызывала панику. Может быть, скоро деньги закончатся. Поэтому она стала полуосознанно переедать, как будто стараясь наесться впрок на грядущие голодные месяцы.

– Дорогая, если ты будешь продолжать в том же духе, ты станешь жирной, – однажды заявила мама, увидев, как Катрина положила себе вторую порцию картофельного пюре. Она говорила так, как будто стать жирной – хуже, чем голодать, но Катрина не могла перестать. У нее развился страх ложиться спать голодной, поэтому она стала запасать галеты «Джейкобс» у себя в комнате, – она тратила на них карманные деньги и подаренные надень рождения бабушкой и дедушкой. Жирной она не стала, однако мама говорила, что никто на ней не женится, если она так и будет ходить с вечно озабоченным лицом.

– Но в некотором отношении, – добавляла мама, – это может быть и к счастью. Лучше быть старой девой, чем выйти замуж за человека вроде твоего отца.

Через несколько лет Катрина узнала, что Джилл продолжала видеться с отцом дплоть до его смерти от инфаркта в возрасте пятидесяти одного года, когда Катрине было чуть за двадцать и она была уже помолвлена. Именно Джилл сообщила ей о его смерти. Она ощутила прилив грусти, но не более того: сложно было что-то чувствовать по отношению к человеку, который, по сути дела, был для нее посторонним.

– Он был хорошим человеком, – говорила Джилл сквозь слезы. – У него были проблемы, но он был добрым.

Катрине было стыдно за то, как мало она сама переживала. Но в день свадьбы ей вдруг стало очень не хватать отца. Неожиданно, когда она шла по проходу в церкви об руку с мамой, она заплакала, что все восприняли как слезы счастливой невесты, а не как слезы женщины, которая горюет об оставившем ее отце, или, вернее сказать, оторванном от нее.

Учитывая все возрастающую частоту «девчачьих поездок», для Катрины было почти облегчением, когда ее мама вновь проявила интерес к мужчинам. В голове Катрины не вполне укладывалось, как мама может рассматривать потенциальные кандидатуры на замену отца, принимая во внимание то, как часто она радовалась его отсутствию и как сильно она его ненавидела во время его редких визитов. Тем не менее через полгода после развода мама Катрины привела домой первого бойфренда. Его звали Майкл, и мама сообщила, что они встретились в автобусе по дороге на работу. «Это судьба», – заключила она. Майкл был добр к Катрине: когда он приходил по вечерам, он иногда приносил ей пакет «летающих тарелок»[10]10
  «Летающие тарелки» – разновидность традиционных британских конфет.


[Закрыть] и спрашивал, чем они занимались в школе. Но едва Катрина начала надеяться, что он женится на маме и будет их обеспечивать, как он исчез, а на смену ему явился Джо, который никогда с Катриной не разговаривал и даже не смотрел на нее, а потом Алан, который пах сигаретами и потом, и, наконец, Каллум, который разговаривал с Катриной, но в такой озорной и шутливой манере, что она его не понимала.

Как только начались бойфренды, прогулки закончились, вернее, они продолжались, но обычно без Катрины. Мама теперь ходила на пляж, в кино и рестораны с бойфрендами. Иногда Катрину нехотя брали с собой, но чаще оставляли с соседкой или одну дома.

Однако мама Катрины не могла допустить, чтобы дочь считала себя покинутой. Поэтому Катрина была в курсе всех интимных подробностей относительно текущего увлечения мамы. Она знала, например, что с Джо мама чувствовала себя «безопаснее», чем с любым другим мужчиной за многие годы, но что любовник он был хилый («Ты знаешь, в постели, – добавляла мама, чтобы все окончательно прояснить. – Сексуально»), а Каллум знал, как удовлетворить женщину («сексуально»), но доверять ему, по словам мамы, было нельзя.

– А поскольку мне трудно достичь оргазма во время проникающего полового акта, – сказала мама Катрины, – нужно, чтобы мужчина немножко потрудился. Не все на это готовы. – Она посмотрела на Катрину с легкой улыбкой. – Ты когда-нибудь поймешь это. Мужчины бывают очень эгоистичны. – Потом, после небольшой паузы, добавила: – Я имею в виду стимуляцию клитора.

В этом момент Катрина убежала, сославшись на домашнее задание. Но мама всегда знала, что это только отговорка.

– Как это я воспитала такую ханжу? – крикнула она вслед Катрине. – Ты должна быть мне благодарна за то, что я пытаюсь тебя образовывать.

Большинство матерей держат своих дочерей в неведении.

После этого Катрине было трудно смотреть на маминых партнеров. Иногда она слышала звуки, доносившиеся из маминой спальни, даже в середине дня. Она старалась побольше бывать вне дома, ходила в гости к подругам (они у нее были), или просто гуляла в одиночестве по городу, или читала у себя в комнате. Она была такой неуклюжей и косноязычной в присутствии маминых бойфрендов, что мама называла ее угрюмой и неблагодарной.

– Я стольким пожертвовала ради тебя, – не уставала она напоминать Катрине. – У меня была собственная жизнь в Глазго, каждый вечер свидания, сотни друзей и милая квартирушка, где я жила сама по себе. У меня часто бывали вечеринки, пока ты не появилась. – Катрина понимала, что мама путает ее с Джилл, с ее первой неожиданной беременностью, пока она еще «не освоилась со спиралью». Сама Катрина была второй осечкой. Как бы то ни было, в других случаях Катрина слышала совсем другое – как мама жаловалась, что ей пришлось втиснуться в грязную комнатенку, кишевшую крысами, когда она жила в Глазго, потому что родители ей совершенно не помогали. – Но, конечно, я тебя ни в чем не упрекаю, – добавляла мама. – Правда, когда ты ведешь себя капризно и испорченно, меня это обижает, после всех тех жертв, на которые я ради тебя пошла. Ты хоть знаешь, как тяжело одной воспитывать двух дочерей? От твоего отца толку не было. А теперь я осталась одна с тобой. Мне ужасно одиноко. – Тут она обычно принималась плакать, и Катрине приходилось утешать ее.

Одним из плюсов маминых бойфрендов было то, что Катрина наконец могла спокойно учиться без того, чтобы мама обзывала ее синим чулком или жаловалась, что Катрина не обращает на нее внимания. Катрине исполнилось четырнадцать, и она начала понимать, не без помощи учителей, что она достаточно умная и что у нее есть шанс хорошо сдать выпускные, когда придет время. Хотя математика ей давалась с трудом, по английскому и истории она успевала, могла излагать свои мысли четко и изящно, и у нее было интуитивное чувство грамматики. Учитель английского считал, что она может стать школьной учительницей или журналистом, а поскольку мысль о том, чтобы стоять перед классом, ужасала ее, Катрина выбрала второе.

Она знала, что маме об этом выборе лучше не рассказывать, потому что мама наверняка скажет ей не глупить, скажет, что она не создана для журналистики, что для этого нужно больше твердости и проворства, чем есть у Катрины. Она бы произнесла это ласково и с улыбкой, как будто бы только желая помочь. Но Катрина уже не доверяла маминой помощи. Много лет она ощущала, что едва может дышать, будто для нее не оставалось места – все занимала мама. Она еще не могла смотреть на нее хоть сколько-нибудь отстраненно, но уже начала испытывать сильнейшее желание убраться подальше.

Когда Каллум в конечном счете ушел, после нескольких месяцев криков и хлопанья дверями (Катрина уже привыкла смотреть на это как на просто утомительную часть своей жизни), мама улеглась в постель так же, как после ухода Катрининого отца. Катрина, которой было уже шестнадцать, воспользовалась этим в своих интересах. Она работала по субботам и воскресеньям в ближайшем газетном киоске, так что у них хватило бы денег на овощи для супа, если бы мама потеряла работу. В остальные дни она приносила маме чай и тосты с джемом и заставляла ее время от времени умываться. Она знала, что эта буря пройдет, как и все другие.