Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

11

– Я вчера видела Томми, – сказала Фиона мужу на следующий день. Она отложила книгу и стала наблюдать за его реакцией. Почему-то ей очень не хотелось говорить об этом вчера, не хотелось призывать образ Томми в свой дом – настолько она была потрясена этой встречей.

Гэвин откликнулся, едва оторвавшись от газеты:

– Да? И как он?

– Нормально, – ответила Фиона со злостью, хотя и не могла бы объяснить, отчего злится. – Кажется, нормально. Мы довольно долго болтали.

– Хорошо.

Ничего хорошего, подумала Фиона. Ничего хорошего.

– Я рад за Малькольма, что Томми вернулся.

– Малькольм его не знает. И никто из нас.

– Не глупи, – сказал Гэвин, возвращаясь к чтению. – Он вырос здесь. Он один из нас.

– Ты разве не помнишь, что он вытворял? – воскликнула Фиона. – Он себя не контролировал. Под конец это было просто страшно.

– Да нет же.

– Он напал на меня, – настаивала Фиона.

– Ничего подобного, дурочка.

– Он швырнул в меня эту штуку. Разве ты не помнишь? Он мог меня убить.

– Мне кажется, ты немножко преувеличиваешь. Она яростно молчала.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Гэвин, – и это несправедливо.

– И о чем же я думаю? – спросила она.

– Ты думаешь, что он как отец.

– Ну, возможно, так и есть.

– Нет, Фиона.

Они замолчали. Фиона решила, что Гэвин больше ничего не скажет, но тут он положил газету на колени и произнес:

– На самом деле я их тоже видел. Утром. У пристани.

Вот вечно он так: самое важное откладывает напоследок.

– Правда? – удивилась Фиона. – Ты говорил с ними?

– Ну, – ответил Гэвин. – Я их пригласил на ужин. Как раз собирался тебе сказать.

Фиона хотела уже снова взяться за книгу, но после этих слов застыла.

– Ты что сделал?

– Пригласил их.

– Не спросив меня? Зачем ты это сделал? Гэвин пожал плечами.

– Я подумал, что будет невежливо их не позвать. И это же только ужин, и все.

– Я не хочу, чтобы он сюда приходил, – отрезала Фиона.

Гэвин изучающе посмотрел на нее.

– Фи, – наконец произнес он. – Ты должна перестать… так относиться к Томми. Это была не его вина.

– Я к Томми «так» не отношусь, – холодно сказала Фиона. – Но я бы хотела, чтобы моим мнением интересовались, когда дело касается ужина, который я приготовлю в собственном доме для кого-то, кого мы едва знаем, в конце-то концов.

– Вот я и спрашиваю твоего мнения, – преувеличенно терпеливо ответил Гэвин, – сейчас. Ты можешь назначить день. Я сказал, что мы созвонимся и договоримся.

Фиона молчала.

– Ну и что может случиться, дорогуша? – спросил Гэвин в своей обычной шутливой манере, которая всегда так злила Фиону. – Думаешь, он придет и всех нас зарежет?

– Это не смешно, – повысила голос Фиона. – Ты говоришь ужасные вещи. Я не понимаю, как ты можешь шутить про такое.

– Это случилось больше двадцати лет назад, – ответил Гэвин невозмутимо. – Чудовищная история, но что поделаешь. Жизнь продолжается.

Он ничего не принимает всерьез, заключила Фиона, наблюдая за тем, как Гэвин снова принялся за газету. И никогда не принимал. Но ведь именно за это она его и полюбила, да? За то, как легко он относится к жизни, какой он благоразумный и практичный. Ее собственная семья всегда любила театральные эффекты. Фиона бесилась оттого, что ее мать превращала все в драму, что она всюду совала нос, во все влезала. В девятнадцать Фиона сбежала в крепкие объятия Гэвина. Но вот в чем проблема. То, что мы делаем, будучи взрослыми, почти всегда зависит от нашего воспитания, так что мы женимся на своих противоположностях в тщетной попытке сбежать от семьи, не сознавая, что уже слишком поздно. Семья укоренилась в нас, так что в один прекрасный день мы подходим к зеркалу и видим в нем нашего отца или мать, которые ждали своего часа, а теперь вылупились из нашей кожи, как откормленный паразит. Фиона перестаралась, выбрав Гэвина, и теперь, через много лет, обнаружила, что они не только не притерлись друг к другу, но, наоборот, их различия стали более выраженными. Разумеется, Гэвин тоже это знал, он знал, что ему следовало жениться на ком-то более практичном, вроде Хизер или Кэти. Фиона была достаточно проницательной, чтобы понимать, как она его временами бесит, сколько труда ему стоит проявлять к ней терпение.

И еще Стюарт, пожалуй больше унаследовавший от нее, чем от Гэвина, взбалмошный и ранимый, он, кажется, никогда не хотел их навещать. Она беспокоилась за него и знала, что и Гэвин тоже беспокоится. Она боялась, что он несчастлив. Развод был болезненным, и она не была уверена, что Стюарт полностью от него оправился. С детьми он редко виделся, хотя Джоанна никаких препятствий ему не чинила. А Фиона с Гэвином их и вовсе почти не видели. Новая жена Стюарта Люси целыми днями работала и детей не хотела. Фиона считала себя виноватой во многих неудачах сына, потому что родители, в особенности матери, обычно в этом виноваты (Гэвин не слишком ей помогал, ему было все равно). Но где-то в глубине души она винила Бэрдов в том, что Стюарта нет на острове, хотя умом понимала, что никакого отношения та история к ее сыну не имеет.

Но Бэрды принесли на остров ужас, это правда. И Фиона винила их, в первую очередь Джона, но и Катрину, и даже Томми, потому что он был живым свидетельством, потому что он знал что-то, чего они не знали, видел то, чего никому не положено видеть, а теперь он снова здесь, бродит среди них, как призрак.

– Я помню, как он сидел напротив, – произнес вдруг Гэвин, и она вздрогнула. – Джон, я хочу сказать. Вы с Катриной болтали на кухне, а мы с Джоном были здесь. Пили виски.

Фиона вспомнила, как внимательно Джон смотрел на нее, когда расспрашивал ее о делах. Он умел слушать – действительно умел. Он вникал в малейшие перипетии ее жизни. К концу он, должно быть, стал другим.

– Странное дело, – сказал Гэвин задумчиво, и Фионе пришло в голову, что, возможно, она ошибалась в муже, что он наедине с собой чувствует то же самое, ту же опустошенность оттого, что ничего не заметил.

Она ждала продолжения, но Гэвин больше ничего не произнес. Фиона попыталась его подтолкнуть:

– Он так любил парней.

Но Гэвин только пожал плечами, и она поняла, что больше от него ничего не добьется.

В памяти всплыл случай, когда примерно за год до убийства их с Гэвином машина сломалась, им пришлось ждать неделю, пока ее починят, и Джон в те дни, когда работал на дому, специально заезжал за ней, чтобы отвезти на работу в магазин. Фиона снова представила доброе и внимательное лицо Джона, когда тот оборачивался к ней с водительского места. И его прекрасную машину.

Все это было непостижимо, но в конце концов сводилось для Фионы к вопросу, безжалостному в своей простоте: как, каким образом человек, день за днем казавшийся таким нормальным, однажды вечером вдруг мог встать из-за стола, взять дробовик и расстрелять всю семью, только по случайности оставив в живых одного ребенка? Фиона не была дурой – она понимала, что в этом человеке были глубины, которых никто из них не замечал. Никто не мог предвидеть того, что случилось, напоминала она себе. Но всех беспокоило возвращение Томми на остров. И он был вылитая копия отца. Само собой, это разбудило воспоминания.

12

Что, ради всего святого, могло побудить человека однажды вечером встать из-за стола и расстрелять свою семью?

Том знал, что на некоторые вопросы нет ответа, да это и не вопросы на самом деле, а просто въевшаяся в кости усталость, которая преследует тебя все время. Иногда он просыпался с ощущением, будто тело его сделано из бетона и он не может пошевелиться. А иногда тяжестью был Никки. Том радовался, что брат так часто навещает его, особенно в первые годы после отъезда с острова, когда он чувствовал себя настолько не связанным с миром, что, если бы не вес Никки, представлялось ему, он бы просто уплыл в небо и исчез без следа. Но Том вырос, а Никки остался ребенком – у них было все меньше и меньше общего.

Свет пробивался сквозь щели в дверцах шкафа, разрезая пространство на куски.

Томми сморгнул.

Из кухни донесся голос Малькольма:

– На ужин будет рыбный пирог, хорошо, Томми?

Том отозвался, радуясь, что его отвлекли:

– Да, здорово.

Потом он поднялся с дивана и пошел к дяде.

Малькольм нарезал овощи. На столе лежала газета; Том пододвинул к себе верхний разворот – это оказались книжные новинки – и стал читать.

Через некоторое время Малькольм, стоя спиной к Тому, заговорил:

– Ты знаешь, мы писали тебе, когда ты жил у Джилл. Каждые две недели. Во всяком случае, в течение нескольких лет.

Эта реплика привела Тома в замешательство. Он плохо спал накануне, и у него болела голова. Он не был расположен к задушевной беседе с Малькольмом, так что коротко извинился:

– Да. Прости, что не отвечал.

– Не в этом дело, – Малькольм полуобернулся. – Просто… мы не хотели, чтобы ты думал, что мы тебя забыли.

Том выдавил из себя улыбку.

– Наверное, меня было нелегко забыть.

На это Малькольм не знал, что ответить.

– Что ж, надеюсь, тебе было хорошо у Джилл, – сказал он.

– Да.

К чести Джилл, она всегда вела себя с Томом так же, как со своим родным сыном Генри. Но она не была тем человеком, которого можно назвать близким. С обоими мальчиками она обращалась как с ценными молодыми сотрудниками, а не с ближайшими родственниками. Возможно, Тому от этого было легче, учитывая его состояние в ту пору.

Малькольм положил овощи в сковороду и включил газ.

– А с Генри ты часто разговариваешь? – спросил он.

– Не особенно. Он уехал в Канаду больше десяти лет назад, и, ты знаешь, связи утрачиваются. Мы иногда переписываемся по имейлу.

Малькольм кивнул.

Том уже было вернулся к чтению, но тут Малькольм добавил:

– Как думаешь, ты будешь поддерживать связь с Кэролайн?

– Навряд ли.

Малькольм, кажется, не понимал, что такое законченные отношения. Том подумал, не объяснить ли ему все те причины, по которым их отношения было не спасти, – просто чтобы избежать ненужных вопросов, – но понял, что у него нет на это сил.

– Ты сбегаешь, – сказала Кэролайн, когда он собирал рюкзак.

– Да.

– Считаешь, это поможет?

У Тома не было ответа. Вряд ли ему хоть что-нибудь поможет.

– Ты всегда знал, что я хочу детей, – упрекнула Кэролайн. Она снова плакала.

– Да. Но… – Но что? Он и правда думал, что, когда придет время, все, может, будет в порядке.

– Я зря потратила на тебя время, – произнесла она. – Четыре года. Впустую.

– Я знаю, – он протянул ей руку. – Мне очень жаль.

– Не смей так говорить! – закричала она, отстраняясь. – Я тебя люблю. Ничего не было зря.

Это было хуже всего: что кто-то такой, как она, может любить его, а он все равно, как оказывается, не испытывает тех чувств, которые должен.

Он сделал еще одну попытку:

– Я не могу. Я думал, что смогу, но… – Собственные дети. Он должен был понять, что это невозможно. Какой он дурак, что надеялся и позволил ей надеяться.

– Так в чем же дело? – спросила она, и по ее голосу он понял, что она хочет обидеть его. – Ты боишься, что они унаследуют – что? Какое-то семейное расстройство?

– Нет, не в этом дело. Я не знаю, как объяснить.

– Тебе скорее следует бояться, что они унаследуют твою манеру одеваться.

От неожиданности Том невесело рассмеялся. Она всегда была непредсказуемой.

– Том, – сказала Кэролайн. – Это место. Зачем туда возвращаться? Не будет ли от этого хуже?

– Мне надо уехать, – ответил он.

– Ладно, поезжай в Брайтон[5]5
  Брайтон – курортный город на южном побережье Англии.


[Закрыть] на выходные, как все нормальные люди. Или в Магалуф[6]6
  Магалуф – курорт на Майорке, популярный у английских гопников.


[Закрыть] сраный, если тебе нужна настоящая передышка. Но не возвращайся на этот богом забытый остров.

– Я должен, – настаивал он, хотя и не был уверен, что это правда. Он ни в чем не был уверен, кроме ощущения ужасной тяжести в теле.

– Я беспокоюсь, – сказала Кэролайн, – что у тебя не все будет в порядке. По-моему, у тебя не все в порядке.

Том покачал головой. У него никогда ничего не было в порядке.

Иногда Том задавался вопросом, есть ли еще на свете люди, несущие такое же бремя, и, если они есть, что они чувствуют и как с ним справляются. Временами он хотел умереть. То, что он выжил, никогда не казалось ему благом.

Нет, он бы не хотел умереть тогда. Он до сих пор ощущал ужас в животе, похожий на живое существо, от которого хотелось побежать в ванную и то ли рвать, то ли обделаться. Когда он думал об этом, когда ему это снилось, инстинкт оставался одним и тем же – спасти свою жизнь. Животные запрограммированы на самосохранение. И ребенком, и взрослым Том не хотел, чтобы его убили. Он не хотел, чтобы его тело, его грудь, его ноги, его голову разрывали свинцовые пули. Не хотел, чтобы его кровь и мозги забрызгали все стены.

Так что он не отказывался от спасения из той ситуации. Но если бы он только мог тихо уйти, мечтал он, это было бы прекрасно. В основном это было пассивное желание исчезнуть, но одно время он подумывал о том, чтобы взять дело в свои руки. Таблетки и водка. Или даже жестокая неотвратимость поезда. Но это было слишком утомительно. Если бы можно было умереть, просто захотев этого, без всяких дополнительных усилий с его стороны и без боли, он, наверное, так бы и сделал.

Он не знал наверняка, почему Никки спустился. Он был почти уверен, что его брат хотел посмотреть телевизор, но его волновало, что он не мажет этого как следует вспомнить, не может даже сообразить, какую программу Никки мог смотреть. От многого остались только расплывчатые фрагменты. Но совершенно отчетливо он помнил, что, когда все началось, Никки с мамой были внизу, и с ними была Бет, которая незадолго до того проснулась и заплакала, а он сам был один наверху в их общей с Никки спальне. Он читал книжку с картинками про викингов.

Послышались крики и выстрелы, но позже он не мог сказать, что из этого было раньше, или же и то и другое происходило одновременно. Он не мог сказать и того, как долго лежал, замерев и все еще держа книгу в руках. Затем он вскочил и побежал по коридору, крики стали громче, и потом, кажется, отец заорал: «Это ты сделала, сука!» (Томми позже рассказывал об этом полиции.) А через секунду он уже был в родительской спальне, хотя не мог объяснить, почему побежал именно туда. Он вообще не смог бы объяснить своих действий после того, как раздались выстрелы, не смог бы даже сказать, понимал ли, что происходит, что внизу все умирают. Но его тело само знало, что делать, – и вот он стоит посреди комнаты родителей. Он закрыл за собой дверь и стал в панике озираться в поисках убежища.

Потом он в основном помнил только охвативший его холод и то, как его сердце, казалось, выпрыгнуло из груди и стало биться во всем теле – в голове, в руках и в ногах. В голове стучало так, что он перестал слышать выстрелы. Только спустя некоторое время, когда мокрая пижама стала остывать и он задрожал, он понял, что описался. Это было странное и необычайное открытие – узнать, на что способно человеческое тело под действием ужаса. Он испытывал страх и до, и после, но не такой. Смертный ужас – это нечто совершенно другое. Тяжело обнаружить, что ты просто животное, которое отчаянно борется за свою жизнь. Этого он не забыл.

Вдоль дальней стены комнаты располагался встроенный шкаф, который отец установил несколько лет назад. Он очень гордился этим шкафом. Говорил, что он современный. Он был сделан из светлого дерева и состоял из нескольких секций – двух больших в середине и двух поменьше по бокам. Отец Томми хвастался, что это четыре шкафа в одном. Томми выбрал – хотя это вряд ли был сознательный выбор – узкую секцию слева, где висели старые куртки и несколько маминых платьев. Он заполз внутрь и затворил за собой дверь. Одежда пахла мамой. Он вжался в глубь шкафа, насколько мог. Он бы хотел, чтобы в нем было совсем темно, но между планками двери были щели, через которые пробивался свет, и можно было видеть тонкие полоски комнаты. На какое-то время он закрыл глаза. Он ни о чем не думал, когда дверь спальни распахнулась.

Большинство проживают свою жизнь, так и не узнав, хорошие они или плохие. Какое это, должно быть, прекрасное ощущение. А Том, шел ли он по лондонской улице, стоял ли на пешеходном переходе или сидел за столом на работе, всегда знал, что он за человек. И когда ты это узнаешь, это уже навсегда. Другие люди иногда могут поступать дурно – врать, изменять, манипулировать, – и потом им за это бывает стыдно, но в целом они продолжают считать себя хорошими. Не идеальными, возможно, но, во всяком случае, не плохими по своей сути. Он представлял, как это, наверное, спокойно – идти по жизни вот так. Том не знал, сколько на свете людей, действительно подвергшихся испытанию, – и сколько из них его провалили; людей, которые в ключевой момент сделали чудовищно неправильный выбор и вынуждены были жить с ним, вечно преследуемые стыдом, отмеченные невидимой печатью, о которой знали только они.

13

– Ты знаешь, нам необязательно туда идти, – добавил Малькольм, рассказав Тому, что Фиона пригласила их поужинать на следующий день. Он уже забыл о приглашении Гэвина, но тут позвонила Фиона, и он, сам не зная почему, пришел в замешательство.

Лицо Тома, как обычно, было непроницаемо.

– Все в порядке, – ответил он. – Почему бы нам не пойти?

– Она сказала, что пригласила еще Макдональдов. Кэти и Эда. Ты видел Кэти в магазине, помнишь?

– Да.

– И Дагдейлов, Криса и Мэри. Они… да, они переехали в ваш старый дом. Вскоре после того, как ты уехал на большую землю. – Он остановился, не в силах смотреть на Томми. Фиона считала, что Томми будет веселее в компании других людей. Малькольм не был в этом так уверен.

– Хорошо, – сказал Томми ничего не выражающим тоном.

– Они очень милые, – промямлил Малькольм. Было уже позже обычного, но Том еще не ушел наверх. Сегодня они пили ромашковый чай: накануне утром Том спросил Малькольма, не могли бы они пить вечером чай без кофеина (потому что, как он объяснил, он зачастую плохо спит), так что Малькольм прикупил травяного чая, возвращаясь от Роберта, которому помогал с кормушками. Ромашка была единственным вариантом. Да и то он был удивлен, что в их крошечном магазинчике продается что-то, кроме обычного чая, – надо полагать, теперь травяные чаи вошли в моду. На вкус Малькольма, болотная вода.

Кэти удивленно приподняла брови, когда он расплачивался.

– Это что-то новенькое, Малькольм.

– Ну, – ответил он, понимая, что объяснять что-то слишком сложно.

По какой-то причине он и сам решил выпить ромашки в этот вечер, возможно из-за неосознанного желания казаться более приветливым. Интересно, что сказали бы Росс или Дейви, увидев, как Малькольм с Томми сидят в девять вечера на кухне и попивают травяной чай.

– Во сколько мы идем к Фионе? – спросил Томми.

Малькольм понял, что он отчасти надеялся, что Томми откажется, и тогда ему не пришлось бы никуда идти. Он чувствовал, что вечер будет тяжелым. Даже больше: он внушал ему необъяснимый страх. Но Томми бы ни за что не отказался. Им, по-видимому, опять овладела пустота, выражавшаяся в виде отстраненной послушности.

– В семь.

– Ты часто ходишь к ним на ужин? – спросил Томми. – Вообще, ты часто ешь вместе с соседями?

– Время от времени, – ответил Малькольм, чувствуя какой-то подвох.

– Я ни разу не видел, – сказал Томми. Он глядел в чашку с чаем.

«Так ведь прошло всего девять дней», – хотел было возразить Малькольм.

– Надеюсь, я тебе не мешаю, – добавил Томми.

– Что ты имеешь в виду?

– Не нарушаю ход твоей жизни.

Опять двадцать пять.

– Томми, я не такой общительный, каким ты меня воображаешь, – воскликнул Малькольм. – И у моей жизни не так много хода, чтобы его нарушить.

Том засмеялся, и Малькольм подумал, что в нем что-то сдвинулось. Племянник наклонился, поставил локти на стол и посмотрел на Малькольма.

– Раньше здесь каждый месяц устраивали кей-ли[7]7
  Кейли – шотландский сельский праздник с танцами.


[Закрыть], – сказал Томми. – Может быть, даже каждые две недели. Вы до сих пор так делаете?

– Иногда, – ответил Малькольм. – Раз в несколько месяцев. Мы уже не такие молодые, как раньше. Никто не хочет, чтобы Росс посреди танцев умер от сердечного приступа.

– И некому вас заменить.

Малькольм покачал головой, заметив про себя, что это было довольно бестактное замечание.

– Но вы все равно много общаетесь, правда? – спросил Томми. – Всегда так было.

Лицо Томми стало теперь более открытым. Малькольм вспомнил, каким балаболом он был в детстве, как оживленно говорил на свою любимую тему (о динозаврах? или это был Никки? нет, Томми любил историю), как Джон приподымал брови с выражением страдальческого терпения на лице и как внимательно всегда слушала Катрина.

– Мне кажется, мы довольно много общаемся, – сказал Малькольм. – В таких крошечных местах невозможно избегать друг друга.

– А ты не ощущаешь клаустрофобии?

Малькольм задумался.

– Может быть, изредка. Но я здесь вырос, не забывай. Никогда ничего другого не видел.

– Здесь мало что можно сделать так, чтобы другие не заметили.

– Здесь ничего невозможно сделать так, чтобы другие не заметили.

– Как ты думаешь, сколько времени я пробыл на острове, прежде чем все-все об этом узнали?

– Я прямо не знаю, – Малькольм сделал вид, что сомневается. – Может быть, целых три минуты.

– Три минуты блаженной анонимности, – покачал головой Томми. – Тебе бы Лондон показался странным. Мы с Кэролайн даже не знали, как зовут наших соседей снизу.

– Звучит неуютно.

– Наверное, мне это и нравилось. В этом есть какое-то спокойствие. Но… – Он помолчал недолго и добавил: – По-моему, неплохо, когда рядом есть люди, которые тебя знают. Помню, в детстве вы с Хизер все время к нам приходили, так ведь?

– Раз в неделю или что-то в этом роде, – сказал осторожно Малькольм. Наверное, раз в две недели. Он не мог признаться в этом Томми.

– Моя мама была общительной?

– Я бы сказал, да, – ответил Малькольм. – Ей нравились люди.

– Отец говорил, что она слишком много болтает, – сказал Томми. – Я помню, что он это сам говорил. Может быть, и не раз. Но не помню когда и почему.

Малькольм обдумал это и в конечном счете произнес:

– Она была довольно тихой, мама твоя. В целом. Наверное, иногда он ее и в этом упрекал. Ему было непросто угодить.

– Он считал, что она всегда должна делать то, что он хочет, – сказал Томми.

– Он сам никогда не знал, чего хочет.

Они замолчали. Разговор принял неожиданный оборот, и Малькольм искал способ перевести его в более безопасное русло, хотя и понимал, что у него нет права так поступать.

Он задумался, знает ли Томми или догадывается ли о событиях, которые привели к убийствам. Но зацепиться было особенно не за что. Катрина была скрытной при жизни, оставалась скрытной и после смерти. Они получили письмо от следователя, в котором излагалось все, что он обнаружил в связи с этим делом. Малькольм хотел получить как можно больше информации, хотя Хизер и говорила, что это глупо: он только еще больше расстроится. Сама она даже не взглянула на письмо. Следователь предупредил Малькольма, что отчет содержит «неутешительные подробности» («Да что вы говорите!» – хотел бы ответить ему Малькольм), но в конце концов он не узнал из него почти ничего нового, хотя отчет был напечатан на пяти страницах убористым шрифтом. Там были только голые факты: результаты полицейского расследования, кто, іде и как умер и в какой последовательности. Вкратце также описывались долги Джона.

Малькольм решил лично встретиться со следователем и поехал в Обан. Тот рассказал подробно обо всех выводах, к которым пришла полиция, ответил на все его вопросы. Он был очень любезен. Малькольм возвращался домой на пароме, все еще сжимая в руках отчет, но так и не узнав ничего нового. Хотя как могла полиция или следователь раскопать правду о его брате, если сам Малькольм этого не сумел? Он засунул письмо в нижний ящик стола и больше в него никогда не заглядывал. «Зачем вообще его хранить?» – спрашивала Хизер, и Малькольму нечего было ответить, кроме того, что он чувствовал, что так надо.

Время от времени он вспоминал еще об одной вещи. После похорон Катрины, Никки и Бет они разговаривали с Джилл, сестрой Катрины. Все собрались на поминки в доме Малькольма и Хизер, хотя места там было явно недостаточно; кому-то пришлось расположиться в саду, слава богу, хоть дождя не было. Малькольм стоял в узкой прихожей и разговаривал с Джилл, которая была так же вымотана событиями этого дня, как и он сам. С ней было непросто общаться, она была замкнутой, очень похожей на Катрину в этом отношении, но без той ее теплоты, смягчавшей застенчивость. После неуклюжей болтовни ни о чем Джилл неожиданно сказала: «Вы знаете, она звонила мне несколько недель назад. А я о ней уже два года ничего не слышала».

Малькольм кивнул. Он знал, что люди всегда сожалеют, что проводили недостаточно времени с покойными до их кончины; у него самого было такое чувство по отношению к собственному отцу, а ведь он его ненавидел.

«Она спросила, может ли приехать ненадолго с детьми, – продолжала Джилл. – На каникулы. Я уже хотела сказать ей, что у нас нет места. Мы ведь с ней не были близки. Но что-то такое было в ее голосе».

Вот что не давало покоя Малькольму многие годы – что-то в ее голосе.

Наверное, это ничего не значило. Люди выдумывают всякое, чтобы мучить себя после чьей-нибудь смерти. Но все равно Катрина, по-видимому, отказалась от этой идеи. Потому что в следующий раз через несколько недель раздался смятенный звонок от Хизер, а потом начались сенсационные новости в прессе. (От всего этого Малькольм с Хизер отгородили Томми. Хотя бы одну вещь они сделали правильно.)

– Ты никогда так с Хизер не разговаривал, – начал Том, нарушив ход его мыслей. – Так, как мой отец разговаривал с мамой. Не по-доброму, я хочу сказать.

– Нет. – Боже, надеюсь, что нет.

– Так почему же мой отец обращался со своей женой так, а ты – совсем иначе?

– Мы же не один и тот же человек, – ответил Малькольм, чувствуя, что говорит так, будто оправдывается.

– Я просто не понимаю, – воскликнул Томми, – почему он стал таким, а ты – другим. Ведь не мог же он быть от рождения плохим. Или мог?

Малькольм покачал головой:

– Я не знаю. – Они сам над этим задумывался. Но это выглядело маловероятным. Младенцы есть младенцы, правда? Дети есть дети.

– А каким был ваш отец? – спросил Томми.

Малькольм вздохнул. Он все взвесил и сказал:

– Он был несчастен. Он не любил нашу маму, и я думаю, что и нас не очень любил. Ни меня, ни Джона. – Поколебавшись, он добавил: – По правде говоря, он был той еще сволочью.

– Ну вот, видишь, – покачал головой Томми. – Это передается по наследству.

– Ну, может быть. – Малькольм заметил выражение смятения на лице Тома, прежде чем тот успел его скрыть, и только теперь осознал, что его племянник хотел у него спросить. Почему он сегодня такой тупой? Так что он попытался выразить свою мысль так же уклончиво, как и Томми:

– Я не верю, что похож на своего отца. Так что это не всегда так выходит. Я не верю, что мы обречены превратиться в своих родителей.

– Нет?

– Это же не генетическое, – сказал Малькольм, – это… – Он остановился, подыскивая достаточно нейтральное слово, – отношение твоего отца, отношение моего отца. Наверное, мы этому учимся. Наверное, Джон этому научился. Но это не неизбежно.

Томми замолчал на некоторое время. Потом пожал плечами и залпом осушил свою кружку.

– Да, наверное. В общем, ладно, я пойду к себе. – Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки. – А все ромашка. От нее спать хочется.

– Хорошо, – кивнул Малькольм. Чтобы заполнить небольшую паузу, которая за этим последовала, он добавил: – Приятных снов. Я завтра утром пойду работать с Робертом, но после обеда вернусь.

– Ага. Спокойной ночи, Малькольм.

Томми вышел из кухни, и Малькольм медленно выдохнул.

Если говорить о Джоне, то Малькольм, как и Томми, прекрасно видел, что голые факты не имеют никакого особого смысла. Их отец сурово с ними обращался. Мать больше любила Малькольма. Ни то, ни другое не объясняет, как Джону пришла в голову мысль убить жену и детей.

Конечно, Малькольм знал, что можно легко заявить – убедив в этом и себя, – что они с Джоном никогда не были близки, что он и не знал по-настоящему своего брата. Но это не было правдой. Или, точнее, это было одновременно и правдой и неправдой, и чем старше становился Малькольм, тем к большему числу вещей он так относился.

Они играли с Джоном в раннем детстве. Они всегда были вместе. В подростковом возрасте их пути разошлись, хотя они и жили в одном доме и работали бок о бок, но в детстве они были товарищами. Они бродили по утесам и пляжам, как позже Томми и Никки. Они забирались на скалы на севере, чтобы посмотреть на тюленей, а летом плавали в море и потом играли в футбол на пляже, чтобы обсохнуть. Когда они помогали отцу, то тоже обычно делали это вместе: кормили овец и сгоняли их вниз с общего пастбища или, когда стали старше и сильнее, резали торф и помогали во время ягнения. Тяжелый труд и пронзительный холод раннего утра объединяли их, когда они пытались согреть руки и защитить лицо от ветра, а солнце вставало из-за утесов и окрашивало махирь золотом.

Детские воспоминания Малькольма в основном не были связаны с домом, и когда он представлял себя подростком – как он держит овцу, пока отец стрижет ее, или борется с ветром на склоне холма, или ведет комбайн по низинным лугам, – он видел рядом с собой Джона, хотя в те времена он уже, скорее всего, был один.

И Джон ненавидел крофт. Всегда ли он такой был или это началось позже? Малькольм думал, что даже в детстве Джон хотел другого. Он вспоминал про Джона и ранец, кожаный школьный ранец, который был предметом его вожделения и который он в конце концов получил на Рождество. Малькольм забыл, сколько его брату тогда было – может, семь, а может, восемь. Он так хорошо запомнил этот ранец, потому что тогда ему показалась совершенно необъяснимой эта страсть Джона, ведь особой нужды в таком ранце ни у кого из них не было: им не так много нужно было носить с собой в школу, и их старых рюкзаков вполне хватало. У Малькольма не умещалось в голове, как можно жаждать чего-то, от чего нет никакой пользы. Может, он даже дразнил Джона. Отец, во всяком случае, точно отпускал замечания вроде: «Ты что, комбикорм в нем будешь носить?»

Но Малькольм помнил восторг Джона, когда он обнаружил ранец в то Рождество, как он прыгнул маме на шею, а она засмеялась и тоже обняла его, и Малькольму было на удивление приятно на это смотреть. Какое-то время Джон повсюду таскал с собой этот ранец, и это выглядело довольно смешно в сочетании со старым толстым свитером с дырками на локтях и грязными ботинками.

Потом другое, более позднее воспоминание: они с Джоном зашли на кухню, а там – мама и ее подруга (он забыл, кто это мог быть), и эта женщина воскликнула: «Какой модный ранец, Джон! Что у тебя в нем?»

И прежде чем Джон успел ответить, мать сказала: «Да он пустой. У него там ничего нет. Он его просто так носит, для виду».