Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

5

Сложно сказать, кто из них был больше смущен, когда Томми заплакал. Некоторое время Малькольм сидел неподвижно, потом неловко поднялся и встал рядом с племянником.

– Ну же, – промолвил он, нерешительно тронув его за плечо. – Все хорошо. – Ободренный тем, что Томми не сбросил руку, он оставил ее у него на плече и повторил: – Все хорошо.

Вскоре Томми вытер лицо и постарался дышать ровно.

– Извини, – сказал он.

– Не за что извиняться.

– Мой папа всегда злился, если мы с Никки плакали, – признался Томми спустя несколько минут.

– Мой тоже. – «Старая сволочь», – подумал Малькольм. Он вернулся на свое место и стал ждать, не скажет ли Томми еще что-то.

Томми потер глаза и медленно выдохнул.

– У меня были трудные дни, – произнес он.

– Я знаю.

Томми снова провел рукой по лицу.

– Я хотел сказать, что мне жаль. – На Малькольма он не глядел. – Яне должен был забывать о вас все эти годы.

– Это теперь не имеет значения.

– Имеет. Это было несправедливо по отношению к вам с Хизер.

– Справедливость тут ни при чем.

Томми покачал головой.

– Я не понимаю, что мне делать, – сказал он. Малькольму это чувство было знакомо.

– Ничего не делай. Просто отдохни. Потом можем что-нибудь приготовить. Давай сделаем пирог. – «Давай сделаем пирог». Да что он такое несет?

Но Томми эта идея не показалась глупой. Он медленно кивнул.

– Хорошо.

На следующий день они вместе пошли в сторону Крэгмура. Малькольм хотел заставить Томми двигаться, разогнать его тоску, утомить физически, чтобы он наконец выспался. Утром Томми спустился с таким видом, будто всю ночь глаз не смыкал. Малькольм боялся, что он заболеет.

– Давай, – сказал он, когда они позавтракали. – Надо подышать свежим воздухом. Пойдем на север и поищем тюленей.

Томми не спорил. Он, как ребенок, послушно надел ботинки и ветровку.

Малькольм надеялся, что, когда Томми выйдет из дома, то, что его гнетет, – чем бы это ни было – немножко ослабнет, но все равно Томми выглядел озабоченным и несчастным, пока они шли по северной части дороги. Он держал руки в карманах, опустил голову и смотрел только на выбоины в асфальте у себя под ногами. На реплики Малькольма по поводу окружающей местности он едва реагировал. Малькольм не знал, чем ему помочь.

Только через час, когда они миновали разрушенную часовню и добрались до утесов, Томми заговорил:

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Малькольм хотел остановиться, но Томми не замедлил шага и не обернулся. Тогда Малькольм понял, что Томми нужны и эта прогулка, и непогода, и морской простор, нужно, чтобы он был рядом, а не лицом к лицу, чтобы он мог произнести те слова, которые хотел, каковы бы они ни были.

– Про ту ночь, когда это случилось, – добавил Томми.

Слова его звучали слегка плоско, механически, как будто он вытаскивал их по одному, причиняя при этом ущерб себе.

– Конечно, – ответил Малькольм. – Ладно.

Когда Томми пошел быстрее и оказался на несколько шагов впереди, Малькольм не стал его останавливать, просто тоже пошел побыстрее, чтобы Томми не пришлось перекрикивать шум ветра на скалах.

– Я никому никогда этого не рассказывал, – признался Томми. – Не рассказывал ни разу в жизни.

Боже, подумал Малькольм. Но теперь он хотел только одного: облегчить ношу Томми, так что, если он мог взять на себя какую-то ее часть, он бы с готовностью это сделал. Дай же мне ее, просил он про себя.

Но Томми продолжал идти, не говоря ни слова, и Малькольм стал бояться, что он все-таки не решится. Наверное, Томми всю ночь перемалывал это у себя в голове, что бы там ни было.

– В чем же дело, Томми? – в конце концов спросил Малькольм.

Томми быстро ответил, как будто только и ждал, чтобы его подтолкнули:

– Кое-что про Никки.

Он шел все быстрее и быстрее, и Малькольму пришлось тоже ускориться, чтобы совсем не отстать.

– Хорошо.

– Это я виноват, что он умер, – торопливо произнес Томми.

– Да нет же, – машинально ответил Малькольм.

– Нет, Малькольм, послушай, – Томми остановился и обернулся, чтобы посмотреть на Малькольма. Малькольм, запыхавшись, встал рядом с ним. Томми продолжил: – Я знаю, что в этом виноват отец. Я знаю, что это он сделал и что я не смог бы остановить его. Я знаю, что был просто ребенком. Я знаю все это, даже если сам не всегда в это верю. Но есть еще кое-что.

– Ладно, – кивнул Малькольм. – Расскажи мне.

Томми посмотрел ему в глаза.

– Я не знаю как.

– Просто попытайся говорить.

– Это совершенно ужасно. – Он теребил рукав куртки.

– Я слыхал разные ужасные вещи, – успокоил Малькольм. – Думаю, меня теперь трудно шокировать.

– Ты меня возненавидишь, – сказал Томми, снова поднимая на него взгляд. В выражении его лица было что-то умоляющее.

– Сомневаюсь, – покачал головой Малькольм. – Просто расскажи мне, Томми.

– Ладно, – ответил Томми. – Ладно. – Он глубоко, судорожно вздохнул и начал: – Ты знаешь, как я спасся в ту ночь, когда все случилось.

Будто по обоюдному согласию, они снова пошли бок о бок. Малькольму и в голову не пришло бы прерывать Томми, когда тот принялся говорить.

– Я спрятался в шкафу, в спальне родителей, – сказал Томми. – Пока отец всех убивал. А потом он вошел в комнату, но не стал заглядывать в шкаф.

Малькольм это знал, конечно, но чувствовал, что Томми должен это произнести, должен высказать все.

– Я спрятался, – продолжал Томми, – и все время сидел там, всю ночь и весь следующий день, пока меня не нашли полицейские.

Когда он запнулся, Малькольм мягко подтвердил:

– Это правда.

– Но есть кое-что еще, – добавлял Томми. – Эту часть я никому не рассказывал.

И он снова замолк и так долго ничего не говорил, что Малькольму пришлось опять подтолкнуть его:

– Так в чем же дело, Томми?

– Это худшее, что я сделал в жизни. До сих пор не понимаю, как я мог так поступить. Кроме того, что я был очень испуган. Но это не оправдание.

И снова Малькольм ждал.

И наконец Томми выложил все.

– Вошел Никки, – рассказывал он. – Никки вошел в комнату. Но, наверное, это ты тоже знаешь. А вот то, чего ты не знаешь, – что отец вошел не сразу за ним. Он не гнался за Никки, чтобы убить его. Никки вошел один. И он искал, где бы спрятаться. И он, очевидно, был в панике и не мог ничего придумать. Плохо соображал. Он же видел, как маму и Бет убили. А я прятался в шкафу и видел его через щели, и ничего не сделал. – Теперь, когда он разговорился, слова вылетали быстро, как будто держась друг за друга. – Я смотрел, как он ищет укрытие, и молчал, потому что очень боялся, а тут вошел отец и застрелил Никки. Я смотрел, как он умирает. А если бы я что-нибудь сказал, Никки спрятался бы со мной в шкафу, и мы бы оба спаслись или вместе умерли.

В какой-то момент во время речи Томми они остановились и теперь стояли неподвижно на утесах, глядя в море. Малькольм открыл было рот, но Томми прервал его:

– Я знаю, что ты скажешь. Я все это знаю. Ты скажешь, что он бы нас обоих нашел, что он бы нас не пощадил, что он бы искал и нашел нас. Ты скажешь, что Никки бы все равно умер и что единственная разница в том, что и я бы умер тоже. Но уж лучше так. Я всегда считал, что это хорошо, что я выжил, но сейчас я уверен, что было бы лучше умереть с Никки, чем остаться жить одному, зная, что я дал ему умереть, что я дал ему умереть, спасая собственную жизнь.

Томми остановился на полуслове. Провел руками по лицу и обернулся к Малькольму, как бы ожидая увидеть в его глазах гнев.

Малькольм подождал еще немного, чтобы убедиться, что Томми больше ничего не хочет добавить, и мягко сказал:

– То, как ты действовал, если это было так, вполне можно понять. Ты был перепуганным ребенком. – Грудь его переполняла жалость, горло перехватывало, так что говорить ему было трудно. Он взял Томми за руку. – Это вполне можно понять, – повторил он. – Но, Томми, я не думаю, что дело было так. Не совсем так, как ты помнишь. Никки не умер в спальне. Он умер в коридоре. Ты не мог видеть, как это случилось.

Он заметил, что племянник нахмурился.

– Нет, Малькольм, – ответил Томми. – Я знаю, что видел.

– Мне кажется, ты ошибаешься. – Малькольм заставил себя говорить спокойно и четко. – Мама и Бет умерли на кухне. Никки умер в коридоре, около лестницы. Тело твоего папы тоже лежало там, рядом с Никки.

– Неправда. Я видел это.

Малькольм покачал головой.

– Это все написано в отчете следователя. И в письме, которое он мне прислал. Там приведено все, что обнаружила полиция.

– Что ж, даже если Никки действительно нашли в коридоре, это всего-навсего значит, что папа перетащил его туда потом.

– Ты это помнишь? – спросил Малькольм. Он увидел, как лицо племянника исказила неуверенность.

– Нет. Но… Я был в шоке. Все туманно.

– Думаю, твой разум играет с тобой шутки, – проговорил Малькольм. – Полиция, криминалисты – они могут сказать, кто где был убит. По всяким… – он вынужден был произнести это, – брызгам крови. Кровавым пятнам. В спальне вообще почти не было крови. Почти не было. Только… следы. Там, где твой отец прошел.

Томми все качал и качал головой.

– Так… я не мог видеть, как он умер?

– Нет.

– Но тогда… остальное? Остальное, Малькольм. Он, должно быть, зашел в спальню и снова выбежал.

– Я не знаю. Может быть. Но ведь она была в другом конце коридора, спальня твоих родителей. Так ведь? А не около лестницы. Неужели он побежал по всему коридору, а потом обратно?

– А как же иначе, – ответил Томми. – Я помню, как он оглядывает комнату. Я помню, что смотрел на него через щели. Он должен был зайти в комнату.

– Может быть, – согласился Малькольм. – Он мог это сделать.

– Я точно видел его, – продолжал Томми. Он сжал кулаки и приставил их ко лбу. – Но все так… Я не знаю, что было на самом деле, а что нет.

Малькольм молчал, не зная, как он может его утешить. Внезапно Томми развернулся и пошел в обратном направлении. Малькольм побежал за ним. Он запыхался и в конце концов поравнялся с ним.

– Но я так чувствую, – говорил Томми, не оглядываясь. Малькольм слышал по голосу, что в глазах у него слезы. – Что бы там ни случилось, я чувствую, что предал его.

– Я знаю. – Малькольм понимал это лучше, чем ему бы хотелось, – что правда была не в фактах, а в том, как он их переживал. Он наконец заставил себя посмотреть в глаза ошибке, которую они с Хизер совершили. Они пытались отвлечь Томми, пытались сделать так, чтобы он не думал об этом, помочь ему жить дальше. Как же они плохо были подготовлены к тому, чтобы иметь дело с травмированным ребенком. Они все сделали неправильно. Если бы только они поговорили обо всем как следует, если бы они дали Томми возможность выговориться, ему бы не пришлось носить в себе эту вину двадцать три года. Малькольм никогда себе этого не простит.

– Но входил ли Никки в комнату или нет, ты его не предавал, – сказал он Томми. – Что бы ни произошло, ты был ребенком. Восемь лет. Подумай об этом.

Томми покачал головой. Он снова остановился и яростно стал вытирать с лица слезы.

– Он умер, пока я прятался. Они все умерли, пока я прятался. Это навсегда останется правдой.

– Ты не сделал ничего плохого, – повторил Малькольм. – Ты не сделал ничего плохого, Томми. Ты просто остался в живых.

Томми не ответил. Они направились к дому.

Дома Томми сразу же пошел в свою комнату. Малькольм слышал, как закрылась дверь, и решил предоставить его самому себе. Сейчас Малькольм не мог дать ему никакого утешения, которое Томми бы принял. Он не мог ему точно сказать, что произошло в ту ужасную ночь. Но какова бы ни была правда, никому бы не пришло в голову винить хоть в чем-то Томми – никому, кроме самого Томми.

Через несколько часов Томми снова спустился. Малькольм сидел на кухне и читал газету. Он услышал шаги на лестнице и еле-еле успел приготовиться, прежде чем Томми вошел.

– Привет, – коротко сказал Томми, прошел прямиком к чайнику и занялся чаем. – Ты хочешь? – спросил он.

– Да, пожалуйста.

– Ветер поднимается.

– Ну.

Малькольм подумал, неужели они станут вести пустые разговоры, и решил. Нет. Не сейчас. Он этого не допустит.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Томми. Он поглядел через плечо на Малькольма и добавил: – Ладно. Не очень.

– Да.

Томми вернулся к своему делу и достал из шкафа коробку с чайными пакетиками и две кружки.

Малькольм искал нужные слова. Но никаких нужных слов здесь не могло быть.

– Я рад, что ты мне все рассказал, – произнес он.

Томми замер на полпути к холодильнику.

– Да. Я тоже. Но…

– Но что?

– Я хочу знать, что случилось. Как я могу жить, не зная этого? Я прокручивал все это у себя в голове снова и снова, и я ничего не могу понять. Я сам себе не доверяю.

– Случилось то, что твой отец убил всех остальных, а ты выжил. Неважно как.

– Важно.

– Но ты бы в любом случае не считал, что это правильно, Томми, – мягко сказал Малькольм. – Может быть, главная проблема именно в этом?

Томми не ответил. Он заварил чай и принес кружки к столу. Они оба молчали какое-то время. Малькольм пил и смотрел на Томми, уставившегося в окно на темнеющее небо.

– Если бы только мы сказали, когда тебе было восемь, что тут нет твоей вины, – вздохнул Малькольм.

Томми пожал плечами.

– Я бы не стал слушать.

– Нам нужно было переехать. После того что случилось. Хизер предлагала это сделать, но я был против. Я ошибался. Надо было увезти тебя отсюда.

– Это бы все равно нас преследовало, – возразил Томми.

Малькольм снова попытался найти какие-то слова, чтобы помочь Томми, но не нашел. Невозможно было извиниться за прошлое. Наконец он произнес:

– Я и правда знаю, что такое чувство вины, Томми.

– У тебя нет причин винить себя.

– Я должен был тебя защитить, – сказал Малькольм. – Это же мой брат.

– Ты не знал.

– Потому что и не пытался узнать. – Он замолчал, пытаясь упорядочить мысли. – В этом было что-то… не то. Я должен был заметить. Это бросалось в глаза.

Томми покачал головой:

– Надо забыть об этом.

– Может быть. Но это трудно, так ведь?

Томми устало потер глаза.

– Да. – После паузы он добавил: – Ты прочел отчет следователя целиком?

– Он меня с ним подробно ознакомил, там, в Обане, – ответил Малькольм. – И у меня есть письмо, в котором все изложено. Хочешь на него посмотреть?

– Нет. Не думаю, – Томми немного поколебался. – Что там написано?

– Только факты. Как они были убиты и где. Результаты вскрытия. Полицейское заключение и так далее. Что твой отец убил твою маму, Бет и Никки, а потом сам себя. Там не написано почему, хотя кое-что сказано про денежные проблемы.

– Это не причина, – отрезал Томми.

– Я знаю.

Томми отставил от себя остывающий чай.

– Нет никакой причины на самом-то деле. Кроме него самого. Он и был причиной.

– Да.

– Я все думаю, каким он был спокойным весь тот вечер. До того как это случилось. У нас была курица на ужин, – Томми запнулся. – Но кто знает, может, и это ложная память? Только я уверен, что помню, какой он был спокойный. Не было никакого предупреждения, во всяком случае, которое можно было бы тогда заметить. Мне кажется, он все очень тщательно спланировал. Намного заранее.

Малькольм кивнул. Джон был именно таким человеком.

Некоторое время никто из них ничего не говорил.

– Я спрятался, – повторил Томми. – Я спрятался, а их убили.

– Да, – ответил Малькольм. – И слава богу, что ты это сделал.

6

Когда Джон пришел на кухню с ружьем, Катрина удивилась собственной реакции: она не была потрясена. Видимо, она уже давно знала, сама не осознавая, что дело этим кончится. Конечно, он ее убьет.

– Ты сука, – «говорил он, и голос его, произносивший такие дикие слова, был очень тихим. Но Катрина была рада, что он хотя бы не кричит. У нее на руках сидела Бет, Никки смотрел телевизор в гостиной, а Томми был наверху. Она не хотела, чтобы они испугались.

– Ты блядская сука, – сказал ее муж. – Ты думаешь, можешь просто так уйти? Шлюха. Забрать моих детей? Ты, сука.

«Ох, – подумала Катрина со странным спокойствием. – Нужно было быть более осмотрительной. Интересно, давно ли он знает? Несколько дней, а может, и недель. Но он не подавал виду, даже за ужином полчаса назад. Это так на него похоже».

– Дай я передам Бет Никки, – произнесла она.

– Стой, где стоишь, блядь.

Ладно. Катрина очень нежно посадила Бет на пол.

– Ну вот, любовь моя, – сказала она. – Посиди пока здесь.

Она думала, что Бет будет протестовать, но она не стала. Даже не попыталась опереться о дверцу шкафа и встать, а просто сидела на месте, широко раскрыв глаза, и легонько трогала маму за ногу.

Джон не выглядел обезумевшим, как можно было бы себе представить. Он выглядел как обычно. Руки, державшие ружье, не тряслись. Катрина понимала, что ее собственное удивительное хладнокровие – следствие крайнего ужаса. Как только она увидела ружье, она перешла от простого страха в какой-то полумир, где никогда раньше не была; это был как будто внетелесный опыт.

– Джон, пожалуйста, положи ружье, – проговорила она. – Что бы я ни сделала, прости меня. Я от тебя никогда не уйду. Ты мой муж.

– Врешь! Ты не уйдешь, потому что я тебе не дам этого сделать, блядская ты сука.

Ничего хорошего. Катрина это знала. В одно мгновение она увидела всю историю их отношений, как она заблуждалась насчет него, но она и сама была в этом виновата. Она ждала чего-то от него и замечала только то, что соответствовало ее представлениям, взятым из воздуха. Она хотела силы и видела ее там, где была только ужасающая слабость. Человек, за которого она вышла замуж, был плодом ее безумного воображения. Но все-таки в первую очередь это был замысел Джона. Он ее заманил, и она считала, что в этом был настоящий расчет. Он увидел ее и понял, что может из нее сделать, он смотрел намного дальше, чем Катрина. Но если она была обманута, то лишь потому, что сама хотела обмануться.

Он убьет ее и все равно будет считать себя достойным человеком. Он убьет ее, потому что считает, что у него есть на это право.

Если бы я могла вернуться, думала она. Если бы я могла прожить жизнь заново. Но вернуться невозможно, и в любом случае у нее есть дети. Милые мои, вздохнула она. Она бы ни за что не повернула время вспять, чтобы они исчезли. Или повернула бы. Она не хотела умирать. Ей нравился вереск, освещенный закатным светом. Море было пронзительно холодным даже летом, но таким освежающим, что кровь пела. На кровати лежал недочитанный роман. Она хотела снова увидеть Глазго.

Она не хотела оставлять все это.

Джон все еще целился в нее из ружья, но теперь он повысил голос до крика. Катрина не помнила, чтобы он когда-нибудь раньше на нее кричал. Наверное, в последний момент смелость изменила ему и теперь ему нужно завести себя. Она уже не слушала, что именно он говорит. Это не имело значения. Важно было только то, что еще он может сделать.

Она не станет его ни о чем умолять, потому что слишком хорошо его знает. Поэтому она собралась с силами и, невзирая на его крики, сказала:

– Я плохая, Джон. Я знаю это. Но дети – нет. Это твои дети.

Он не причинит детям вреда, думала она. Почти наверняка.

На всякий случай она добавила:

– Они похожи на тебя. Особенно Томми. – Она всегда знала, что он любит Томми меньше всех. – Но и остальные тоже. Так все говорят.

Она надеялась, что Малькольм и Хизер заберут их, когда все будет кончено. Если что, есть еще Джилл. Она была уверена, что Джилл не подпустит к ним свою мать. Что бы ни случилось, во всяком случае, они будут вместе.

Она посмотрела на Бет, на мягкие пучки волос на ее голове. Сейчас у нее золотистые волосы, но, наверное, они потемнеют, когда она станет старше. Будут ли они непослушными, каку Никки, или прямыми, как у Томми? Как же я хотела бы еще пожить.

7

Том проснулся разбитым. Так крепко он не спал уже много лет, но, кажется, во всем мире не хватило бы сна, чтобы снять его усталость.

Доковыляв до кухни, он обнаружил, что Малькольм моет плиту.

– Хорошо спал? – спросил Малькольм.

– Да. Но я все равно уставший. – Он неловко плеснул себе овсянки в миску, немного при этом пролив.

– Я не удивлен.

Малькольм снял резиновые перчатки и убрал чистящие средства в шкаф.

– Мне надо сегодня сходить в магазин, – сказал он. – И Кэти звонила: у нее там полка рухнула, так что я ее починю, раз уж там буду.

– Нужна помощь?

– Нет, я справлюсь. – Том кивнул и понес миску к столу. Он уже проглотил пару ложек, когда Малькольм добавил: – Но от компании не откажусь.

Они отправились через полчаса. Том глядел на пейзаж из окна машины и спрашивал себя, что же он чувствует, но ответа не находил – внутри у него было молчание, как будто вся энергия ушла на то, чтобы признаться. Он обнаружил, что не против такого чувства: это не было умиротворение, но эффект был похожим.

Когда они доехали до восточной стороны острова, начало моросить.

– Ты помнишь, как Никки любил дождь? – неожиданно спросил Малькольм.

Том с облечением понял, что и правда помнит.

– Он пытался вытащить меня с собой на улицу, как только начинался дождь. Странный ребенок.

– Ты предпочитал солнце.

– Конечно. Я был нормальным.

– Никки возвращался насквозь мокрый, и ваша мама была в отчаянии.

Том снова посмотрел в окно на серое море, простиравшееся впереди за пеленой дождя. Бет тоже любила воду. Она любила шлепать по берегу, а он или Никки ее держали. Теперь к Тому возвращались эмоции: в груди возникла тупая, ноющая боль.

– Я никогда не понимал, – промолвил он, – почему он меня оставил в живых. Почему не искал меня? Никки был его любимчиком, а Бет всего-навсего младенец. Почему он пощадил меня, а не их?

– Я не знаю, – ответил Малькольм. – Но не думаю, что это было милосердие.

– Я никогда это так и не ощущал. – Он наблюдал за тем, как меняется пейзаж за окном по мере приближения к Орсэгу, как исчезают холмы и появляются дома. – Я не знаю, как с этим жить.

Малькольм молчал. Наконец, когда уже показалась гавань, он произнес:

– Я тоже. Так и не смог придумать.

В магазине их весело приветствовала Кэти. Потом она убежала на почту, посадив Тома за кассу, с которой он не умел обращаться, а Малькольм занялся полкой. Том оперся на прилавок и стал смотреть, как дядя выпрямляет погнутый кронштейн.

– Думаю, мне скоро нужно уезжать, – сказал он. – Назад на большую землю.

Малькольм на секунду остановился.

– Спешить некуда.

– Знаю. Но я не могу оставаться здесь вечно.

– Почему бы и нет?

Том улыбнулся:

– Из меня вышел бы плохой фермер, Малькольм. И потом, мне нужно с собой разобраться. Нельзя без конца это откладывать.

Малькольм кивнул. Он аккуратно привинтил кронштейн обратно.

– Какой у тебя план?

– Наверное, отправлюсь в Глазго, – сказал Том. – Там должно быть не очень трудно найти работу. Я не привереда.

– Ну. Хорошо. Но все-таки спешить некуда, так ведь? Послоняйся тут еще пару дней.

– Да. – Но он знал, что должен ехать. – Приготовим сегодня пасту? Я могу опять сделать грибной соус.

– Хорошая мысль. – Малькольм поднял полку. – Не подержишь другой конец?

Том подошел к нему, и вместе они стали водружать полку на починенные кронштейны.

– Томми, ты слишком задрал свой конец, – сказал Малькольм после нескольких безуспешных попыток. – Так не пойдет.

– Это ты слишком опустил свой, – возразил Том, отчего дядя весело фыркнул.

– Просто чуть-чуть опусти ее, ладно? – попросил Малькольм. – Нет, не так сильно. – И в итоге с легким раздражением воскликнул: – Отойди и дай я сам сделаю! Ты мешаешь больше, чем помогаешь.

Том подчинился и послушно отошел, а через минуту полка была на своем месте.

В этот момент вернулась Кэти. Она осмотрела работу и лучезарно им улыбнулась:

– Как новенькая. От вас, мужчин, бывает иногда толк. Спасибо вам.

– Ну, – сухо ответил Малькольм. – Томми мне очень помог.

Пока Малькольм болтал с Кэти и складывал в корзину продукты, Том поглядел в окно и увидел, как около почты остановилась машина. Когда из нее вылезла Фиона Маккензи, он задумался, а потом предупредил Малькольма:

– Выскочу на минутку на улицу. Скоро вернусь. Он нагнал Фиону у ступенек почты.

– Фиона, – крикнул он, чтобы привлечь ее внимание. От неожиданности она подпрыгнула. – Извините. Я просто… хотел поздороваться.

– Привет, – ответила Фиона довольно холодно, бросив на него короткий взгляд и снова уставившись на дверь почты.

Видя, что она сейчас уйдет, Том быстро выпалил:

– Послушайте, я хотел извиниться за тот вечер. Извините за мою грубость. Это было недопустимо.

Он думал, что Фиона не собирается отвечать, но тут она кивнула и сказала:

– У всех бывают трудные дни.

Том попытался ей улыбнуться:

– У меня их, кажется, немало.

Фиона колебалась. Она наполовину повернулась к лестнице, но затем остановилась и снова на него посмотрела.

– Ты же понимаешь, тут нет ничего личного.

– Да.

– Просто людям трудно тебя здесь снова видеть.

Том взял себя в руки, с усилием кивнул и произнес сдержанно:

– Нелегко ворошить старое. То, что сделал мой отец, – я знаю, это каждого коснулось.

– У нас у всех есть свое бремя, – ответила Фиона. И, нахмурившись, добавила: – Но это правда, что мы все заблуждались на его счет.

– Да.

– И действительно, – продолжала она сухо, – кое-что можно было сделать по-другому.

– Да, – повторил Том. Он тщательно взвесил то, что собирался произнести. – Но правда и то, что виноват только он один.

Он сразу же пожалел о сказанном, потому что Фиона, казалось, вот-вот расплачется.

– Ну, – подтвердила она. – Это правда.

Но Том подумал, что в выражении ее лица было что-то странное. Он попытался утешить ее:

– Я знаю, вы с моей мамой были подругами. Я хотел вас поблагодарить за это. Уверен, она ценила эту дружбу.

Фиона кивнула и поспешила прочь. Том удивился, что она выглядела такой ошарашенной.

Он не хотел сразу возвращаться в магазин и спустился к гавани, радуясь ощущению мороси на лице. Вдалеке сквозь туман он мог различить Джуру. Он вспоминал, как в детстве они с Никки стояли здесь и соревновались, у кого будет больше блинчиков. Обычно выигрывал Никки, но когда получалось у Тома, брат всегда великодушно говорил: «Отлично вышло, Томми. Хороший бросок!»

Том представлял, каким бы вырос Никки.

Он осторожно попытался вызвать в памяти лицо мамы, вспоминая старую фотографию, – это было почти все, что у него от нее осталось. Привлекать к себе все внимание, помещать себя в центр всего – таково было отцовское наследство. Несколько лет назад Том все-таки просмотрел новости. Он читал только пару первых абзацев. И всегда все было посвящено отцу: его предполагаемой любви к семье, его преданности местному сообществу, рассуждениям на тему возможных мотивов и того, почему он «сорвался». А мама Томми была вычеркнута, вместо ее лица были лица других убитых женщин – беспомощной жертвы, замученной святой, беспутной жены, заслужившей свое.

Но Том хотел, чтобы мама вернулась. Он устал от общества отца.

Хотя он и готов был покинуть остров, он знал, что будет двигаться дальше и дальше, но никогда не почувствует себя в безопасности, всегда будет бояться мужчин и не доверять себе самому в отношении женщин. Снова, как обычно, вернулся застарелый страх. Невозможно было убежать оттого, что случилось, – никогда. Он прожил большую часть жизни в шкафу и теперь ощущал себя усталым и зажатым. Он жаждал света и простора. Но снова и снова натыкался на жестокость отца. Кем можно стать с такой-то наследственностью? Невозможно измениться, если тебе не показали других вариантов.

Потом он повернулся и увидел, как дядя выходит из магазина. Малькольм выглядел слегка сутулым и потрепанным в своей старой ветровке. Холщовая сумка Хизер свисала у него с плеча. Он теперь казался Тому таким родным. Увидев племянника, Малькольм улыбнулся, и Том помахал ему рукой. Он сам удивился, с каким облегчением пошел ему навстречу.