Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

И она, естественно, прошла. Мама встала с постели, как Лазарь, умылась и причесалась, накрасилась яркой губной помадой и объявила, что в жизни ей ничего не нужно, кроме дочери, и что, пока они вместе, ни один мужчина ничего им не сделает. Она еще не знала, что сердце Катрины уже начало ожесточаться по отношению к ней.

На следующий год Катрина прекрасно сдала выпускные экзамены. Она окончила школу незадолго до того, как ей исполнилось восемнадцать, и, к удивлению своему и маминому, без труда получила свою первую работу в «Стерлинг репортер» – писать некрологи.

– Им просто нужен кто-то, чтобы заваривать чай, – говорила мама. – Берегись, дорогуша. Они только и ждут, чтобы тобой воспользоваться. Они тебя взяли исключительно из-за внешности.

Это замечание удивило Катрину: раньше мама никогда не намекала, что Катрина симпатичная. Действительно, в старших классах ее стали замечать мальчики, но это только приводило ее в замешательство, так что она не обращала на них внимания, пока они не отчаивались. Катрина, конечно, всегда знала, что ее мама красивая. Она знала и то, что сама она на нее ничуть не похожа. Внешность мамы унаследовала темноглазая Джилл. На самом деле бывали случаи, когда мама Катрины оглядывала ее и говорила: «К несчастью, внешний вид ты получила от отца». Раз или два мама намекала, что ей нужно быть очень милой и послушной с мужчинами, потому что не каждому же выпадает счастье полагаться только на внешность.

Катрина осознавала, что выросла без четкого ощущения своей собственной личности, без понимания того, что она в действительности любит и чего не любит и где находятся ее границы. Сложно было определить, где кончается мама и начинается она сама, и почти невозможно было эту границу охранять.

Но вот что у нее точно было – сильное желание уехать. Она знала совершенно наверняка, что должна свалить, хотя и не понимала еще, как это можно сделать, отпустит ли ее мать и вообще может ли она существовать вне ее орбиты (может быть, как только она сойдет с нее, она попросту исчезнет, потому что вне этой орбиты у нее нет собственного определения). Тем не менее это следовало сделать. Так что Катрина подтянулась и сосредоточилась на работе, хотя ее мать и продолжала утверждать, что она попусту теряет время, что для репортера у нее не тот характер.

Неожиданным союзником оказалась Джилл, уже несколько лет почти не появлявшаяся в их жизни. Она пригласила Катрину погостить у нее в Эдинбурге на выходных, и они в дождь вскарабкались на вершину Трона Артура, и ели пирожные на Принсес-стрит, а потом Джилл приготовила на ужин карри в маленькой квартирке, где она жила вместе с бойфрендом (Катрина с удивлением обнаружила, что это был не тот бойфренд, к которому она изначально уехала, или, как любила выражаться мама, «с которым сбежала»). Катрина раньше никогда не ела карри и ни разу не ночевала в чужом доме. В присутствии Криса (бойфренда) она нервничала, хотя он был с ней вполне вежлив. Джилл сделала короткую стрижку и обесцветила волосы, а губная помада у нее была ярко-красная, как у Дебби Харри. Вечером Джилл с Крисом курили самокрутки, сделанные Крисом (Катрина курить отказалась), и все трое потягивали красное вино из фужеров, пока Джилл готовила. Катрина подумала, что ее сестра – самый обаятельный человек из всех, кого она когда-либо встречала.

– Конечно, тебе надо сваливать, – спокойно сказала Джилл, отворачиваясь от кастрюли и глядя на Катрину. – Ты больше не можешь оставаться дома. Ты сойдешь с ума.

Катрина и сама знала, что это так, но что-то – возможно, запоздалое чувство упрека по отношению к Джилл – побудило ее возразить:

– Если я уеду, у нее никого не останется.

И тут Джилл произнесла нечто неожиданное.

– Наша мама, – начала она, остановилась и со злостью перемешала карри, – не способна любить. Это не ее вина, но это так. Она не видит чувств других людей, не интересуется ими и даже не осознает, что они есть. Мне кажется, это какое-то психическое расстройство, но мне ее не жаль. Она живет в своем мире одна, люди вокруг нее – это просто движущиеся разноцветные фигуры. Так что, Катрина, не имеет никакого значения, останешься ты или уедешь. Ты для нее никто, точнее сказать, ту роль, которую ты для нее играешь, может исполнить кто угодно. Ты понимаешь это? Поэтому очень важно, чтобы ты уехала.

Крис обнимал Джилл за плечи, но Катрина видела, что спина сестры напряжена, и через секунду та сбросила руку Криса. Сама Катрина сидела молча и переваривала этот неожиданный поток слов. Хотя она считала, что сестра преувеличивает, вспышка Джилл дала ей неожиданное ощущение свободы, незнакомое до головокружения. Она сказала, пока Джилл продолжала помешивать карри, как будто ничего не произошло:

– Я хочу устроиться на работу в «Глазго геральд». Тогда я буду более-менее достаточно зарабатывать, чтобы перебраться в Глазго. Только не думаю, что они меня возьмут.

Джилл повернулась к ней:

– Знаешь, спорим, что возьмут.

А Крис добавил:

– Во всяком случае, попытка не пытка, так ведь? – И по какой-то причине именно тогда Катрина приняла окончательное решение. На следующей неделе она подала заявление, прошла собеседование, и ее приняли на работу в качестве младшего репортера – писать статьи в раздел бизнеса. Она нашла съемную квартиру, и все это устроила, не советуясь с мамой.

– Ты уезжаешь? – с нажимом спросила мама, когда этот вопрос наконец оказался на повестке дня. – Но это невозможно.

– Мне придется, мам, – ответила Катрина, почти трясясь от стресса. – Мне надо жить рядом с работой.

– Чепуха. До Глазго ехать сорок пять минут. Я куплю тебе подержанную машину.

Катрина держалась твердо. Сказала, что не хочет водить.

– Не будь эгоисткой, – настаивала мама. – Мы же были только вдвоем. Ты не можешь оставить меня совсем одну.

Этого направления атаки Катрина боялась больше всего. Она подозревала, что она действительно эгоистка, возможно чудовищная. Но она знала и то, что должна двигаться вперед, что ей нужно свалить, как говорила Джилл. Она была рада, что проявила предусмотрительность, нашла комнату заранее, внесла хозяйке залог из своих сбережений и договорилась о переезде на следующей неделе. Иначе она вряд ли смогла бы справиться с подобными обвинениями.

– С тобой все будет хорошо, мама, – сказала Катрина, стараясь говорить весело и ободряюще. – Я буду приезжать на выходные, а иногда могу и в будни заезжать на ужин.

– Ты не сможешь сюда добраться. Даже и не надейся, что я поеду в Глазго, чтобы тебя забрать.

– Я сяду на автобус, – отвечала Катрина.

– Я и с остановки тебя забирать не буду.

– Я дойду пешком. Честно говоря, мам, ты и не заметишь, что меня нет.

Мама начала громко плакать, а когда Катрина попыталась ее утешить, отпихнула ее, нечленораздельно говоря что-то про то, какая Катрина эгоистка, и что она не сможет жить одна в городе, что она не справится, и что, скорее всего, ее в первую же неделю изнасилуют и убьют.

– Ты даже готовить не умеешь, – заключила она, и Катрина, готовившая для них обеих с одиннадцати лет, не стала спорить.

– Я справлюсь, – ответила она.

– Но что со мной будет?

– С тобой все будет в порядке.

– Как ты можешь так со мной поступать?

– Я буду все время навещать тебя, – повторила Катрина. Она знала, что совершает ужасное преступление, и возбуждение от новой работы – ей казалось, что это первое настоящее достижение в ее жизни, – полностью испарилось. Но все равно она была решительно настроена довести дело до конца. Возможно, это был первый настоящий признак того, что у нее есть собственная личность. И она едва ли могла жалеть об этом; она начинала понимать, как сможет выжить.

Ее новой комнатой была маленькая спальня в доме вдовы средних лет в западной части Глазго, не слишком далеко от офиса «Геральд». До работы Катрине было ехать всего пятнадцать минут на автобусе, и какой роскошью казалось ей то, что можно спокойно собираться в собственной комнате, красить губы розовой помадой, не выслушивая маминых насмешек, и без помех завтракать. Ее хозяйка была женщиной суровой и властной, но в общем оставила Катрину в покое, когда убедилась, что она не из тех, кто будет водить к себе мужчин или нарушать правила пользования кухней и ванной.

В двадцать лет Катрина впервые почувствовала себя по-настоящему счастливой. Ей нравилась ее работа, нравилось бывать в офисе, нравились общая атмосфера трудолюбия и шутки, которыми она обменивалась с другими. Ее старшие коллеги мужского пола в основном хорошо к ней относились, хотя и немного покровительственно: кое-кто иногда просил ее сделать чай, как будто она была секретаршей (и Катрина обычно соглашалась, потому что ей было неловко просить кого-то из настоящих секретарш самим это сделать). Кроме того, Катрина обнаружила, что умеет смешить людей. Она оживлялась, когда рассказывала истории, становилась более непринужденной и раскованной и зачастую, как оказалось, преувеличивала. С некоторыми из коллег она подружилась, и время от времени они вместе после работы ходили в паб.

С сестрой после переезда в Глазго она нечасто виделась. У Джилл и Криса родился ребенок, так что Джилл занималась новорожденным сыном, а Катрина – своей новой жизнью. Сначала она навещала маму каждые выходные, потом – через выходные; Катрина думала, что мама станет из-за этого поднимать много шума, но она, казалось, тихо смирилась со всем, как будто сознавая, что битва проиграна.

И вот, в возрасте двадцати двух лет наконец сбежав от мамы, Катрина зашла в паб в Вест-Энде в Глазго и встретила там Джона.

2

Наверное, Джон был прав, когда позже говорил, что она стремилась выйти замуж, но тогда она это вряд ли осознавала.

Хотя она любила ту маленькую уютную жизнь, которую себе устроила, у нее все равно оставалось такое чувство, будто она в бегах. Она жаждала стабильности, покоящейся на прочных основаниях.

Был вечер четверга, отвальная одного из коллег Катрины в пабе, где они никогда раньше не были («Для особого случая нужно другое место», – решил кто-то, и они выработали план).

Джон в свои двадцать пять был не сказать чтобы симпатичным, но с приятным лицом. У него были темно-карие глаза, нравившиеся Катрине, и хотя он был не особенно высоким, с широким ртом, а передние зубы у него были немного большие, Катрине его внешность казалась привлекательной. Некоторые из ее коллег-мужчин подкатывали к ней, с тех пор как она стала работать в «Геральд», но она приноровилась их отшивать, вежливо и застенчиво, очень стараясь никого не обидеть. Она благоразумно обозрела их ряды и решила, что никто из них не годится ей в бойфренды. В любом случае большинство из них были женаты.

Позже Джон говорил ей, что она была самой красивой женщиной, кого он только видел вживую, и Катрина смущалась, но была благодарна за такие слова.

У Джона не было возможности подойти к ней одной в тот вечер, потому что Катрина была не настолько уверенной в себе девушкой, чтобы самой подходить к стойке и заказывать, как это делали мужчины, и в основном пила то, что ей принесут. Поэтому Джон подождал, пока она окажется с краю группы своих коллег, которых к этому времени осталось всего пять, а потом просто встал и подошел.

– Вы не будете против, если я спрошу? – начал он. – Это ваш естественный цвет волос?

Катрина была против, но грубость вопроса частично смягчалась теплотой в его голосе.

– Да, – ответила она, сдерживая улыбку, но готовая очароваться, если он будет очаровательным.

– Я никогда не видел волос такого приятного темно-рыжего цвета, – сказал он. – Он поразительный.

Мэй, коллега Катрины, с которой она болтала до этого момента, фыркнула, отвернулась и стала разговаривать с остальными из их компании, явно решив предоставить их самим себе. От этого Катрина немедленно почувствовала себя неловко.

Но Джон, кажется, наоборот, был доволен. Он стал расспрашивать ее о себе и, выяснив, что она работает в «Геральд», сказал:

– Мне надо следить за своими словами, так? А то, чего доброго, попаду в печать.

– Едва ли, – ответила Катрина. – Я работаю в отделе бизнеса.

– Настоящая деловая девушка, – отозвался Джон, улыбаясь.

– Едва ли, – повторила Катрина, подумав, не забыла ли она все остальные слова.

– Но такая милая девушка, как вы, не будет долго этим заниматься, – продолжал Джон. – Кто-нибудь появится и женится на вас. Или вы из тех современных женщин, которые не верят в брак?

– Нет, – помотала головой Катрина.

Джон был бухгалтером и жил в Глазго с восемнадцати лет – с тех пор как начал здесь учиться. Но он вырос на Литте, рассказывал он, на южных Гебридах. Это был прекрасный далекий остров, на котором жило меньше ста человек.

И тут он завладел вниманием Катрины.

– Должно быть, удивительно, – сказала она, пытаясь представить себе этот остров.

– Да, – ответил Джон. – Чудесное место для ребенка, хотя подростком я только и мечтал оттуда убраться. Слишком оно тогда для меня было изолированным. Но теперь я к этому отношусь по-другому. Я бы хотел туда со временем вернуться. Воспитать на этом острове своих детей.

– Я там никогда не была. И вообще не бывала на Гебридах.

– Вы должны там побывать, – сказал он с силой. – Это лучшее место в мире.

И вот так это и началось, именно та страстность, с которой он описывал свой дом и свое детство, завоевала сердце Катрины более всего. Она тоже хотела все это увидеть: эти пустые выветренные пляжи, море, разбивающееся о черные скалы, утесы, пустоши и холмы, бакланов, тюленей и овец.

Она стала проводить вечера с Джоном, они ходили в кино, в пабы и рестораны по всему городу. Ей нравилось, как он о ней заботится, какой он внимательный, как он всегда спрашивает, чего бы ей хотелось, какой фильм посмотреть или какую попробовать еду, и потом все устраивал. Он заказывал за нее в ресторанах, выбирал им обоим вино, и Катрина наслаждалась тем, что ей не надо принимать решения, наслаждалась чувством защищенности рядом с Джоном. И его вниманием тоже. Удивительно встретить кого-то, кто так тобой интересуется. Он не смешил ее, это правда – в отличие от некоторых ее коллег. И Катрина видела, что рядом с ним превращается в более серьезную версию себя самой, может быть, более вдумчивую, менее легкомысленную. Но помимо смеха, есть и другие вещи.

Обычно он дожидался ее у входа в офис и они вместе шли туда, куда собирались, даже если это было недалеко от его собственной конторы в Ист-Энде, так что ему приходилось делать крюк, чтобы забрать ее. Катрина говорила ему, что логичнее им встретиться где-нибудь посередине, но он только пожимал плечами, улыбался и утверждал, что ему нравится забирать ее, что он бы не хотел упустить ни мгновения с ней. Иногда он даже уговаривал вахтера в «Геральд» впустить его и просто появлялся у ее рабочего места в 17:30, здоровался с ее коллегами и спрашивал, готова ли она идти. Катрина всегда была рада его видеть, но иногда эти его неожиданные появления выбивали ее из колеи, как будто бы он мог застать ее за чем-то (хотя, за чем именно, она не знала).

Позже – намного позже – ей пришло в голову, что она влюбилась просто потому, что хотела влюбиться. Это мог оказаться кто угодно. И это было печально.

Прошло много времени, прежде чем она познакомила его со своей мамой. Сначала был вечер в обществе Джилл и Криса, напряженный ужин в маленьком итальянском ресторанчике в Эдинбурге, во время которого все чувствовали себя не в своей тарелке. Катрина была разочарована, когда после ужина спросила Джона, понравились ли они ему, а он ответил только: «Они, кажется, нормальные». Но потом напомнила себе, что Джон тоже бывает застенчивым, да и она сама не так уж хорошо теперь знает Джилл.

Знакомство Джона с мамой тоже оказалось разочарованием, хотя и по другим причинам. Катрина заранее готовилась к какой-нибудь сцене, что мама будет реветь и рассказывать Джону, как Катрина ее бросила, или Джон ей сразу же не понравится и она станет твердить, что все мужчины сволочи. Катрина представляла себе лицо Джона, белое и неподвижное, когда он будет сносить все эти унижения, и ей становилось не по себе.

В реальности мама вела себя вежливо, хотя и несколько отстраненно. Она предложила Джону шерри и расспрашивала его о работе, и даже вежливо выслушивала его ответы, а не пыталась перевести разговор на себя. Она напоила их чаем с вполне приличными сэндвичами, сконами[11]11
  Сконы – традицион ные английские булочки.


[Закрыть] и тминным кексом и с готовностью предложила Джону добавки. В целом весь вечер она вела себя как чья-то чужая мама. Катрина была озадачена и ошеломлена.

– Ты все время молчала, – удивился Джон, когда они возвращались в Глазго. – Но твоя мама была очень мила. А ты ведь говорила, что у нее тяжелый характер.

На какое-то мгновение Катрина почувствовала укол раздражения. Ей пришло в голову, что эта нехарактерная, сбивающая с толку вежливость была маминой местью.

Они с Джоном впервые занялись сексом через несколько месяцев после знакомства. Джон сказал, для него очень важно, что для Катрины это был первый раз, что она сохранила себя для него. Она боялась забеременеть, но Джон обещал, что этого не произойдет, а если и произойдет, то это неважно, ведь они все равно скоро поженятся.

– Если только ты не собираешься выходить замуж за кого-то другого, – добавил он с улыбкой.

– Нет.

– Ну и хорошо.

Все прошло лучше, чем она ожидала. Под одеждой Джон был худым и бледным, и Катрина почувствовала странное желание его защитить. Особого возбуждения она не испытала – у нее было подозрение, что ее мама отбила у нее охоту к сек-су, – и сам акт был похож на то, как будто тебя снова и снова тыкают острым предметом. Но в том, чтобы лежать голыми и обволакивать друг друга, было что-то трогательное и первичное. Как будто заново родился.

– Я люблю тебя, – говорил потом Джон, положив свою руку ей под голову. Он часто это говорил, но Катрине все еще нравилось, как звучали эти слова. Наконец-то, думала она, вот «оно». Теперь ее жизнь может начаться по-настоящему, и она всегда будет в безопасности.

Был только один тревожный случай, примерно через полгода после их встречи. Катрина собиралась на отвальную Мэй, которая переезжала в Лондон, и предупредила Джона, что в этот вечер не сможет с ним встретиться. Ей это не нравилось; она знала, что он обижается, когда она говорит ему, что занята, и она в результате все реже и реже ходила куда-нибудь с коллегами. Но Мэй была ее лучшей подругой на работе, и Катрина обещала прийти.

Сначала Джон, казалось, не возражал. Он сказал, чтобы она пошла и хорошо провела время. Катрина почувствовала облегчение оттого, что он не спросил, не может ли пойти с ней, потому что коллеги уже и так дразнили ее за то, сколько времени она проводит с ним. Она пообещала, что пробудет там всего пару часов, а потом они могут встретиться, но она провела в пабе едва ли час, как вдруг рядом появился Джон и заявил, что пришел забрать ее.

– Но еще слишком рано уходить, – запротестовала Катрина. И добавила, думая, что может спасти вечер: – Оставайся и выпей с нами.

Мэй была неподалеку и присоединилась к словам Катрины, положив руку ей на плечо:

– Ты что, не знаешь, что мы, может быть, больше никогда не увидимся? А ты хочешь ее уже утащить, вот как?

По лицу Джона Катрина увидела, что он не расположен шутить с Мэй и вообще считаться с кем-нибудь из них. Интуитивно она поняла, что надо вмешаться и в первую очередь увести оттуда Джона, чтобы он не стал на нее еще больше сердиться.

Пока они шли к машине, он молчал, отметая все попытки Катрины заговорить. Когда они сели внутрь, она спросила:

– В чем дело, Джон? Почему ты так… – Она не знала, какие слова здесь нужны, и в конце концов остановилась на этих: – Не похож на себя.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказал он с коротким смешком. Но пока они ехали к нему домой, он с ней не разговаривал.

– Я что-то сделала? – спросила она, когда они уже почти были дома. – Я же вижу, что ты расстроен.

– Я не расстроен, – ответил он. – Ты опять все придумываешь.

«Опять?» – подумала она. Он оставался в этом странном, молчаливом состоянии и когда они вернулись к нему в квартиру, хотя он и занялся с ней сексом. Катрина надеялась, что это значит, что сейчас все вернется в норму, но Джон был вовсе не таким любящим, как обычно. Он был отчужденным и небрежным, поворачивал ее в разные положения так, как будто она была неодушевленным предметом, и даже ни разу не поцеловал ее и не посмотрел ей в глаза. От этого Катрина чуть не заплакала, но сдержалась.

Наконец, когда они лежали рядом, Джон сказал:

– Я понимаю, почему ты так старалась избавиться от меня.

– Избавиться от тебя? – удивилась Катрина. – Что ты имеешь в виду? – Она повернулась на бок, чтобы посмотреть на него, но он по-прежнему лежал уставившись в потолок. Она поняла, что больше всего ненавидит, как он вот так не смотрит на нее, как будто не замечает ее присутствия, даже когда разговаривает с ней.

Он продолжал таким же тихим голосом:

– Чтобы обхаживать всех этих мужчин.

– Всех этих?.. Джон, их было только двое, – воскликнула Катрина, настолько сбитая с толку, что даже не могла злиться.

– Да, я уверен, что ты знаешь точное их число, – ответил он. – И когда ты переоделась в эту мини-юбку? Или ты целый день так сверкала ногами?

– Это вовсе не мини-юбка, – возразила Катрина, стараясь говорить спокойным голосом. – И в любом случае я не думаю, что от одного взгляда на мои колени кого-нибудь может охватить дикая страсть. – Она говорила мягко, надеясь, что сейчас настроение у него переменится и они вместе надо всем этим посмеются.

Но Джон рявкнул:

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

От яда в его голосе на глаза Катрины навернулись слезы.

– Почему ты такой? – спросила она. Он вел себя как совершенно другой человек. Катрина не понимала, как она его до этого довела и что ей теперь сделать, чтобы он снова стал таким, как был.

Кажется, слезы подействовали. Наконец Джон повернулся к ней.

– Любимая, – сказал он. – Не надо так расстраиваться. Я просто не хочу, чтобы ты выглядела дурой. Ты так много для меня значишь. Может быть, было бы проще, если бы ты значила для меня меньше.

– Я не выглядела дурой, – теперь Катрина плакала уже по-настоящему. – Не выглядела.

– Я знаю, что ты так считаешь, – убеждал он. – Но ты должна понять, что мужчины видят все совсем не так, как женщины. Все эти мужчины, которые с тобой работают, они же будут смотреть на тебя и думать, что ты потаскушка, раз ты так одеваешься и заигрываешь с ними в пабе.

– Нет, не будут, – настаивала Катрина. Она вытерла руками лицо. Она чувствовала себя потерянной. – Они не такие.

– Дорогая, такие. Все мужчины такие. Ну, почти все. Слушай, перестань плакать, – он вынул носовой платок из ящика тумбочки и нежно вытер ей слезы. – Ты просто чуток наивная. Это всего лишь недоразумение.

И так она потом и пыталась думать, если вообще позволяла себе делать это. Она стремилась проявлять как можно больше здравомыслия, перестала носить короткие юбки и что-либо обтягивающее и старалась вести себя так, чтобы ни в коем случае ее нельзя было заподозрить в кокетстве с коллегами-мужчинами, настолько, что Рональд, нравившийся ей больше всех, попросил одну из секретарш выяснить, что он такого сделал, что обидел ее. Катрина была подавлена, она поняла, что перегнула палку. После этого она стала вести себя более дружелюбно, но, как она надеялась, не слишком дружелюбно. Во всяком случае, чай заваривать Рональд ее больше не просил.

Они поженились через неделю после двадцать третьего дня рождения Катрины. Когда Катрина позвонила Джилл и рассказала о помолвке, та не была особенно рада.

– Ты уверена? – спросила она. – Ты еще очень молода.

– Уверена, – ответила Катрина.

– Но ты хорошо все обдумала?

– Ну конечно.

В конце разговора Катрина почувствовала себя выбитой из колеи, однако через два месяца Джилл с Крисом все-таки пришли на свадьбу в Городских палатах Глазго и изо всех сил показывали, как они рады. Они даже подарили Катрине с Джоном ящик шампанского, и Катрина забеспокоилась, что им такое не по карману. Но Джон сказал, что это дешевый сорт шампанского, собственно, и не шампанское вовсе, и он не может стоить очень дорого.

Другими гостями на свадьбе были мама Катрины, плакавшая потом во время тостов в отеле «Джордж» и говорившая, что она чувствует не что теряет дочь, а что приобретает сына; подруга Катрины Мэй, которая специально по этому случаю приехала из самого Лондона; школьная подруга Катрины Бет, с которой они давно уже не виделись, но Катрина считала, что ее нужно пригласить, и брат Джона Малькольм со своей женой Хизер – тихая вежливая пара, весь день явно ощущавшая себя неуютно. Мать Джона, по-видимому, болела и не могла ехать на большую землю, а отец Джона уже умер. Еще во время подготовки к свадьбе Катрина обратила внимание на то, что список гостей выглядит слегка пустоватым, и спросила Джона, не хочет ли он пригласить кого-то из своих друзей. Он покачал головой и ответил: «Единственный, кто мне нужен, это ты», – и Катрина удовлетворилась этим ответом, потому что чувствовала то же самое.

Они с Джоном договорились, что переедут на Литту и будут жить там, но она надеялась, что это произойдет только через несколько лет. Она предвкушала, как еще поживет в Глазго, в той квартире, которую он снимал, как будет для него готовить, как они иногда будут вечером ходить в паб, как они будут вместе читать, как они по выходным будут подолгу валяться в постели, наслаждаясь любовью друг друга.

Однако Катрина забеременела гораздо раньше, чем рассчитывала, – всего через месяц после свадьбы. Она хотела какое-то время пить таблетки, но Джону эта идея не понравилась: он сказал, что это опасно и поощряет беспорядочные половые связи.

– Беспорядочные половые связи? – удивилась она. – Ты серьезно?

– Я имел в виду в принципе. А не конкретно тебя.

– Ина том спасибо, – ответила Катрина.

Он засмеялся и обнял ее:

– Побочные эффекты, любовь моя. Они могут быть очень опасными. Разве ты мне в этом не доверяешь? Я обо всем позабочусь, обещаю.

Катрина решила не спорить. И действительно, обычно Джон вынимал раньше, чем кончал, но не всегда. Катрина перестала ему об этом напоминать. Он говорил, что это разрушает момент, и иногда от этого злился. Женщина не должна указывать мужчине, что делать в такой момент. Теперь Катрина поняла, как болезненно он относился к некоторым вещам. Но за это, за эту его уязвимость в самой сердцевине, она полюбила его еще больше. За многое из этого в ответе была мама Джона, как ни мало он о ней рассказывал. Катрина приняла молчаливое решение оберегать его чувства, насколько возможно. Он больше не один – она за ним присмотрит.

В любом случае Катрина не могла слишком сильно огорчаться по поводу беременности, тем более что Джон был так счастлив. Да и какая женщина не обрадуется, узнав, что носит ребенка своего мужа?

Джон сказал, что они могут оставаться на большой земле, пока ребенок не родится, но после этого пора будет уже переезжать. Он уже подыскал дом на Литте и собирался устроиться работать бухгалтером в Обане. Он намеревался работать там несколько дней в неделю, добираясь туда на пароме, если позволит погода, и жить в съемной квартире на большой земле, если будет нужно. Он все спланировал. Сознавая собственное вероломство, Катрина втайне надеялась, что он не найдет работу в Обане прямо сейчас и им придется еще немного подождать. Но как Джон сам говорил, он был удачлив во всех своих начинаниях – Катрина уже привыкла считать это частью его натуры, своего рода золотой жилой в камне, – и его взяли в фирму в Обане всего за неделю до того, как подошел срок.

Поэтому через шесть недель после рождения Никки они переехали на остров, хотя Катрина еще была окутана туманом усталости и стресса.

– Ты уверена? – снова спросила у нее Джилл по телефону.

– Конечно, – ответила Катрина. – Ведь мы это давно планировали.

– Это же очень далеко, – сказала Джилл. – Туда на пароме плыть два с половиной часа, так ведь?

– Немножко меньше, – поправила Катрина, удивляясь, почему она вдруг так насторожилась.

– Ладно, – отступилась Джилл, – удачи тебе. – И впервые в жизни Катрина почувствовала, будто не любит сестру.