Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Раздел крофта причинил ему больше боли, чем сам факт продажи. Никто не хотел или не мог себе позволить купить все семнадцать акров. Так что в конце концов Малькольм продал три акра пашни Россу Джонстону, который присоединил их к своему крофту, а остальное – Роберту, у которого была самая большая ферма на острове и который хотел увеличить поголовье шетландских коров. Земля слилась с их землей, как будто бы ее не возделывала на протяжении поколений семья Малькольма. Он бы отдал все почти за так – настолько он был подавлен самим процессом, настолько хотел, чтобы все поскорее закончилось, но Хизер не могла с этим смириться.

– Тебе будут нужны деньги на жизнь, Мал, – говорила она ему. – Особенно когда ты постареешь.

И сердце его упало, оттого что она сказала «ты», а не «мы».

– Кроме того, – продолжала она, – хорошо бы, чтобы что-нибудь осталось и для Томми. Бог свидетель, много ему не достанется, но хотя бы что-то, правда?

Малькольм согласился с ней, зная, что она, как всегда, права. Он получил за землю справедливую цену (слишком высокую, как потом говаривал Росс в баре, но безо всякой злобы), так что смог отложить немного денег на старость и небольшую сумму для Томми, если, конечно, он когда-нибудь вернется.

6

Он, разумеется, испытал потрясение оттого, что его снова называют Томми. А потом оно прошло, и это, наверное, было еще хуже.

Оставшись на целый день один в доме, он не знал, чем себя занять. Малькольм отправился рано утром работать на чьей-то чужой ферме (он тактично не стал вдаваться в подробности). В тишине, образовавшейся, когда дядя ушел, Том слонялся из комнаты в комнату, полуосознанно трогая вещи. Он проводил пальцами по спинкам стульев, рассеянно касался столов, вел рукой по перилам на лестнице.

Он считал, что не помнит как следует дома, но оказалось, что это не так. Разумеется, он все помнил. Дом ничуть не изменился. Он думал, что подготовился, но как же был поражен, обнаружив, что Малькольм стал стариком, а Хизер больше нет. Он знал, конечно, – он же не сумасшедший, – что время не остановилось в его отсутствие, но до конца не осознавал этого факта: он ожидал, что Малькольм и Хизер остались такими же бодрыми и крепкими, что Малькольм по-прежнему целыми днями возится с крофтом, а Хизер работает в магазине, или развозит продукты, или вяжет в гостиной. Том не был уверен, что встретит теплый прием, учитывая то, что он игнорировал их многие годы, и то, как он вел себя перед отъездом, но все-таки он верил, что они его ждут. (Он плакал у себя в комнате о смерти Хизер в тот первый вечер и сам удивлялся своим слезам. Ведь он почти не знал ее по болыпому-то счету.)

Днем он поднялся к себе и достал со дна рюкзака телефон. Он посмотрел на него, с неохотой включил – в первый раз с того дня, как покинул Лондон. Одна полоска. Через секунду появилось сообщение от Кэролайн двухдневной давности: «Просто дай мне знать, что с тобой все в порядке, хорошо?»

Не особенно раздумывая, Том написал быстрый ответ: «Со мной все в порядке. Я на острове. Надеюсь, у тебя все хорошо».

После некоторых колебаний он добавил: «Прости» – и быстро нажал на кнопку «Отправить», убедился, что сообщение доставлено, и снова выключил телефон.

В беспокойстве он спустился вниз и надел чужие плащ и ботинки. Сегодня дождя нет, пока что. Он вышел наружу и вдохнул холодный воздух. Дверь запирать не стал: здесь никто не запирал дверей; в детстве Том считал это само собой разумеющимся, но теперь такое поведение казалось ему странным. Он ведь мог зайти в любой дом, взять все, что хотел, перепугать хозяев. Но на острове никогда не случалось преступлений, кроме того, что совершил его отец, так что зачем запирать двери, если единственная опасность все равно уже внутри?

Выбрав наугад направление, Том пошел по верхней части дороги на северо-восток, а не на юго-восток, как они шли с Малькольмом накануне. Чем дальше к северу, тем больше становились холмы, поросшие папоротником и мхом, по обеим сторонам дороги. Но больше всего он обращал внимание на воздух. Еще в Обане его поразила свежесть ветра, запах соли, как сильно он отличается от загрязненного воздуха Лондона. Здесь это ощущалось еще сильнее. Он был холодный и сырой и даже в самую хорошую погоду оставлял впечатление тумана.

Том прошел час, ни о чем особенно не думая. Хотя он двигался по дороге, он никого не встретил, даже машины. Он не помнил, чтобы в детстве оказывался в такой изоляции, но, возможно, просто раньше он всегда был с Никки.

Дойдя до берега, он остановился. Куда ни посмотри, взгляд упирался в море. Удивительно, как мало внимания островитяне уделяли ему, хотя вода омывала все их жизни. Может быть, от этого они такие ограниченные. В конце концов Том повернулся и пошел назад к дому Малькольма, чувствуя, как море плещется у него за спиной.

Малькольм вернулся домой, когда уже начинало темнеть. Том сидел в кухне – не то чтобы именно ждал Малькольма, но больше он ничего не делал.

– Хорошо день прошел? – спросил Малькольм, стоя в дверях.

– Да, – ответил Томми, потом спохватился и добавил: – А у тебя?

– Тоже. – Малькольм пошел повесить куртку в прихожую. – Ты до сих пор любишь цветную капусту с сыром?

Вопрос застал Тома врасплох.

– Думаю, да. – Он не ел ее с детства. – Мама ее часто готовила.

– Вот как? Хотел приготовить на ужин, – произнес Малькольм, возвращаясь на кухню. – Идет?

– Да.

– Я пойду переоденусь, – сообщил Малькольм и поднялся наверх.

Позже тем же вечером Том сидел за кухонным столом и наблюдал, как Малькольм готовит. Он предложил помочь, но Малькольм отказался, сказав, что это работа для одного.

– Ты пока можешь накрыть на стол, – добавил он, вмешивая муку в миску с молоком на плите.

– Хорошо.

– Столько времени ушло, чтобы научиться готовить белый соус, – заметил Малькольм. – Трудно добиться нужной консистенции.

– Да. Поди избавься от комочков.

– Нужно постоянно мешать.

– Это правда. – Тому больше нечего было добавить, Малькольму, очевидно, тоже. Они замолчали.

Том осторожно изучал своего дядю. На нем был зеленый передник, вероятно принадлежавший Хизер; он помешивал соус с хмурой сосредоточенностью. Была какая-то несообразность в том, что его дядя стоит тут в переднике, размахивает деревянной ложкой и готовит блюдо, которое у Тома ассоциировалось с матерью. Было в этом что-то недостойное мужчины, хотя Том понимал, как абсурдна эта мысль.

Внезапно на него нахлынуло тошнотворное чувство стыда. Но это был не просто стыд, а какое-то воспоминание. Раньше в такие моменты Том отгораживался от собственных мыслей, чтобы они не вынесли на поверхность то, чего он не хотел видеть, но зачастую потом от этого было только больнее. Так что он усвоил, что лучше быть храбрым и сразу встречать память лицом к лицу. Поэтому он сознательно, мазохистски проследил, куда тянется нить этого чувства, и вспомнил. Стирка – вот что. Само по себе это было ничем не примечательное событие: мама попросила его развесить белье, а он отказался. Позже из-за этого родители поссорились. Но значение имело то, когда все это случилось, вот почему эта сцена всплывала у него в голове с завидной регулярностью, – это произошло всего за пару дней до убийства. И хотя во взрослом возрасте Том понимал, что, скорее всего, здесь нет никакой связи, от этого воспоминания его охватывал ужас, совершенно несоразмерный самому происшествию.

Он больше не смотрел на Малькольма и стал проживать все заново. Он увидел маму у раковины, с распущенными волосами. Он собирался пойти поиграть на улице с Ангусом. Том не был уверен, было ли это утро или вечер, но он физически переживал нетерпение и щемящее беспокойство – не только потому, что заставлял Ангуса ждать, тут было что-то еще, неуловимое, возможно связанное с глубинными страхами его детства: с боязнью все пропустить или остаться позади всех.

А мама сказала что-то вроде: «Ты никуда не пойдешь, пока не поможешь мне все это развесить».

Томми думал, что сейчас сделает то, что ему велено, как это всегда бывало. И сам удивился, когда открыл рот и сказал: «Нет». И уловил дрожь во всем теле оттого, что стал ей перечить.

В памяти не сохранилось, что ответила мама, но он знал, что она твердо стояла на своем, однако – удивительное дело! – и он тоже. Он ненавидел ее в тот момент и теперь помнил, каким поразительным было это чувство. «Я должен встретиться с Ангусом, – снова и снова повторял он, ощущая себя героем в своей непокорности. – Он ждет меня». А потом он сказал, сознавая, что заходит слишком далеко, но все равно сказал, и этот факт запомнился особенно отчетливо: «Стирка – женское дело».

Он не мог вспомнить мамину реакцию. Он был уверен, что она была в ярости, но слова забылись. Почему-то в его памяти мама обычно ничего не говорила.

И тут в разгар стычки вошел отец. От страха у Томми закружилась голова, он понял, что перестарался. Отец посмотрел на них и потребовал объяснить, отчего шум. Он, должно быть, работал у себя в кабинете.

Они рассказали ему, или, возможно, мама нехотя рассказала своим тихим голосом. Может, и Томми пронзительно прокричал в свою защиту, что у него нет времени, что его ждет Ангус, а может, он в страхе промолчал.

Но он не забыл, как отреагировал отец. Его отец, стоявший в дверях и улыбавшийся своей особой полуулыбкой, сказал что-то вроде: «Катрина, мальчику нужно гулять на улице. Он не может быть привязан к маминому переднику. – Потом он обратился к Томми: – Иди же. Мы не позволим ей сделать из тебя девчонку».

И Том помнил, как выскользнул наружу со смешанным чувством удовлетворения и предательства и что мама – так он думал – не смотрела ему вслед. Он ощущал триумф победы и ужас от нее, но к этому примешивалось тепло, наполнявшее его, когда мама ему улыбалась, когда наклонялась к нему, если он хотел ей что-то сказать, как она обнимала его, а он обвивал руками ее талию и прижимался к ней. Томми обожал маму как никого другого. Однажды, когда они с Никки были совсем маленькими, он признался брату, что любит маму больше, чем Бога и Иисуса, а Никки ответил на это: «Так нельзя говорить, – но сразу добавил: – Правда, я тоже».

Том знал, что не получил никакого удовольствия от игры с Ангусом в тот вечер или в то утро. Он все время думал о маме, о том, как она злится, и – что еще хуже – о том, как она обижена. Поступать по-своему оказалось совсем не так здорово, как он ожидал. От этого чувствуешь себя одиноким.

Малькольм обернулся и сказал:

– Уже почти готово.

Том кивнул и стал накрывать на стол.

Когда он вернулся домой в тот вечер, родители спорили. Томми слышал это из прихожей, потому что дверь в кухню была полуоткрыта. Он почти не помнил того, что они говорили, только ощущение ужаса от диких ноток в голосе отца, и все это, конечно же, из-за него. Но одна фраза, брошенная отцом, всплывала в памяти точно: «Ты все ноешь, ноешь, жалуешься хуй пойми на что». Томми запомнил это потому, что был потрясен, услышав, как отец произнес слово на букву «х» в доме, где никому никогда не позволялось ругаться, и испуган за мать, что ей пришлось вытерпеть по отношению к себе это ужасное слово. Он был потрясен до самого нутра, до такой степени, что рвота подступила к горлу, и он только с большим трудом сдержался.

Малькольм разложил цветную капусту в две миски и поставил их на стол.

– Выглядит аппетитно, – пробормотал Том. – Спасибо.

– Скорее всего, не так вкусно, как у твоей мамы, сказал Малькольм. – Но, наверное, есть можно.

Том кивнул и ничего не ответил. Он надеялся, что сегодня они снова смогут поесть молча: сама мысль о разговоре была для него сейчас невыносима.

Он стоял тогда в прихожей как вкопанный и не мог проползти в свою комнату, потому что боялся, что его услышат, боялся привлечь к себе внимание. Он должен был войти на кухню и сказать отцу, что это его вина, что он должен кричать на него, а не на маму. Но вместо этого он не двигался с места, пока мочевой пузырь болезненно не напомнил ему, что он хотел писать уже по дороге домой. Затем он услышал, как отец закричал: «Можешь нахуй забыть о кино на следующей неделе», – а потом хлопнула кухонная дверь. Тут Томми обнаружил, что снова может шевелиться. Он поспешил по коридору в ванную и запер за собой дверь.

Он стоял перед унитазом, глядел в него и пытался расслабить мышцы, чтобы пописать. Это было адское мучение: он отчаянно хотел, но ничего не получалось. Наконец сердце его стало стучать медленнее и наступило долгожданное облегчение. Наблюдая, как струится моча, он осмысливал последний акт трагедии, выпавшей на их долю. Очевидно, поход в кино в Обане, которого они все так долго ждали, не состоится. Может быть, предположил он, к следующим выходным настроение отца улучшится и он даже забудет про скандал. Но по опыту Томми знал, насколько это маловероятно. Отец не забывал.

(И впоследствии, конечно, эти слова часто приходили ему в голову: «Можешь нахуй забыть о кино на следующей неделе». Означали ли они, что он уже тогда все спланировал? Узнать невозможно.)

Подойдя к раковине, Томми представил, как расстроится Никки из-за кино. Он знал, что был причиной катастрофы. Но и мать тоже, ведь она не уступила отцу, хотя должна была, а вместо этого стала с ним спорить и довела до белого каления. Томми яростно тер руки и думал, что всякому очевидно, как глупо она иногда себя ведет. Так что гнев Томми был обращен на самого себя и на мать, и потом он всегда помнил об этом: что хотя он и винил во всем себя, но еще больше он винил ее.

7

На следующее утро Малькольму позвонил Дейви Макфи. Малькольм мыл на кухне тарелки и сковородку после вчерашнего ужина, а Томми ел овсянку за столом.

Малькольм пошел в прихожую и снял трубку.

– Зайдешь сегодня стаканчик пропустить, Малькольм? – сказал Дейви без предисловий.

Бар располагался в крошечной гостинице Лит-ты, закрывавшейся на зиму. Но бар работал для местных, во всяком случае, если позвонить Россу Джонстону, который им заправлял, и предупредить, что придешь (неприятным следствием этого была необходимость пить с ним). Все давно уже перестали смеяться над Малькольмом за то, что он выпивал дай бог полпинты эля. «Малькольм у нас не выпивоха», – говорили они друг другу, и это уже стало просто утверждением, а не критикой.

– Я сегодня останусь дома, – ответил Малькольм.

– Давненько мы тебя не видели.

– У меня… – Он сам не знал, почему колеблется; Дейви уже должен был знать. – У меня тут Томми гостит.

– Так приводи его, – предложил Дейви. – Ты знаешь, ему будут рады, – а потом добавил: – Тут есть люди, которые бы не прочь на него посмотреть. Что из него выросло.

Малькольм выслушал это молча. Он подумал, что большинство действительно испытывает к Томми теплые чувства, даже, можно сказать, участие, так что дело было в самом Малькольме.

– Я немного выдохся, Дейви, – отказался он. – В другой раз приду.

– Ты говоришь так, как будто тебе девятый десяток, а не седьмой, – усмехнулся Дейви. – Ну ладно, приходи в другой раз. С Томми, хорошо?

– Хорошо, – согласился Малькольм.

– Как он, кстати?

– Нормально.

– Женат?

– Нет.

– Слыхал, он в Лондоне живет.

– Да, – подтвердил Малькольм.

– Далеко он забрался, Томми Бэрд. – Дейви задумчиво помолчал и добавил: – Он был милым мальчиком.

Малькольм не знал, что на это ответить. Он полагал, что Дейви имел в виду до того, потому что мало кто назвал бы Томми милым после.

– Что ж, – сказал напоследок Дейви, – передавай ему привет. От всех нас.

– Передам, Дейви. Спасибо.

Малькольм положил трубку и вернулся на кухню. Он знал, что Томми не станет спрашивать, кто звонил: он уже усвоил, что племянник неукоснительно следит за соблюдением личных границ, и своих собственных, и Малькольма. Но, сам не зная почему, возможно, просто чтобы что-то сказать, он произнес:

– Это был Дейви Макфи. Помнишь его?

Томми нахмурился.

– Вообще-то нет. Извини.

– Он водил школьный автобус. Когда ты был ребенком. Не помнишь?

Лицо Томми прояснилось.

– А-а-а-а, да. Он был всегда очень приветлив с нами.

– Он спрашивал, не хотим ли мы пойти в бар при гостинице. Я сказал, не сегодня. – Вдруг Малькольм вспомнил, что Томми не пьет, что он завязал, что, возможно, у него даже была зависимость. – Нам вообще необязательно туда ходить, – промямлил он.

– Ты можешь пойти, Малькольм, – заявил Томми. – Само собой. Не нужно из-за меня отказываться от своих привычек. Я не хочу тебе мешать.

– Это не моя привычка, – ответил Малькольм, которому стало смешно и немножко обидно оттого, как Томми представляет себе его жизнь. – Это просто выпивка. Я все время с ними встречаюсь, с Дейви и остальными. От половины из них я бы и хотел сбежать, да некуда.

– Ну еще бы, – сказал сухо Томми. – Мы же на острове. – Он помолчал и добавил: – Вы говорили по-гэльски.

– Ага, говорили, – ответил Малькольм, внезапно почувствовав странное смущение. – Это же Дейви. Считает, что мы должны поддерживать язык. Не так много нас осталось. – Потом, чтобы Томми не решил, будто они не хотели, чтобы он что-то услышал, пробормотал: – Он спрашивал про тебя. Немного. Я сказал, у тебя все в порядке.

Томми кивнул.

– Давно я не слышал гэльского, – произнес он.

– Ну, все-таки это мой родной язык, я думаю.

Теперь это звучало странно. В детстве они с Джоном дома говорили по-гэльски, а по-английски только в школе. Даже когда он встретил Хизер, он говорил по-английски не очень ловко. Но теперь, в старости, он считал гэльский неуклюжим; когда они в баре переходили на старый язык, Малькольму казалось это чересчур высокопарным, глупой патетической попыткой удержать то, чего больше нет. И в какой-то момент – он не знал, когда точно, – этот язык стал для него гэльским, а не родным; теперь он всегда даже думал по-английски. И только во сне, и то редко, он мог бегло говорить на нем – на языке своей молодости, на языке своих пращуров – одновременно древнем и молодом.

– Ты же учил его в школе, так? – спросил он у Томми.

– Немножко. Я почти ничего не помню. Мы дома на нем никогда не говорили. – Малькольм и так это знал. Джон даже запретил Малькольму разговаривать с его детьми по-гэльски. Малькольм не знал точно, было ли это реакцией на их собственного отца, который бил их, если слышал, что они говорят по-английски, или просто Джон считал гэльский язык, как и большинство явлений островной жизни, «пережитком». Джон всегда хотел отделиться от остальных.

– Tha і fliuch[3]3
  Сыро (гэлъск.).


[Закрыть], – неожиданно сказал Томми. Произношение у него было сносным.

Малькольм улыбнулся.

– Тут всегда так.

Ничто так не выявляет однообразие собственной жизни, как визит чужака. Так думал Малькольм в тот вечер, когда в третий раз за час предложил Томми чаю. «Господи, и с каких это пор я стал пить столько чаю? – спрашивал себя Малькольм. – Удивительно, что у меня хватает времени на что-то еще».

– Нет, спасибо, – отказался Томми в очередной раз.

– А я выпью, – решил Малькольм и пошел в кухню.

Они сидели в гостиной после возвращения с прогулки на юг по низменной части острова к заливу Олбэн. Но тюленей им увидеть не удалось. Малькольм читал детектив, а Томми – одну из старых книг Хизер, которую он взял с полки, не забыв вежливо спросить: «Можно?»

– Конечно, – ответил Малькольм. Он не успел разглядеть обложку, потому что Томми пошел с книгой на диван.

Теперь, принеся кружку, Малькольм поглядел на племянника.

Он сидел, поджав под себя ноги, точно так же, как в детстве, с выражением хмурой сосредоточенности на лице. Теперь Малькольм увидел, что он, как ни странно, выбрал «Женский портрет»[4]4
  «Женский портрет» – роман Генри Джеймса (1843–1916).


[Закрыть]. Малькольму было скучно читать старые книги Хизер, а вот Томми, кажется, был поглощен чтением. Он всегда был способным парнем, припомнил Малькольм. В школе хорошо учился. Он был, пожалуй, таким же умным, как Хизер (хотя она никому бы не позволила называть себя умной), много читал и задавал вопросы. Они слышали от Джилл за несколько лет до ее смерти, что Томми поступил в университет, но Малькольм уже не помнил в какой именно. Где-то на севере Англии. В Манчестере, может быть, или в Дареме. Они с Хизер послали ему поздравительную открытку, однако ответа не получили (да и не ждали). Малькольм не знал, какой предмет изучал Томми, не знал даже, закончил тот университет или нет.

Он еще некоторое время наблюдал за Томми, но не мог придумать, как начать разговор.

– Я теперь не очень много читаю, – сказал Томми, вероятно почувствовав на себе взгляд.

– Нет?

– Раньше – да. Как-то утратил привычку.

– Наверное, там, в Лондоне, жизнь быстро движется? – спросил Малькольм: ему было трудно это представить.

– По-разному, – ответил Томми, но разговора не поддержал.

Малькольм вернулся к чтению, но тут Томми произнес:

– Давай я сегодня приготовлю ужин? – Он смотрел на Малькольма почти застенчиво. Вот тебе и цветная капуста с сыром, вздохнул Малькольм. Неужели она настолько не удалась? Но Томми пояснил: – Чтобы дать тебе передышку.

– Это несложно, – начал было возражать Малькольм. – На двоих готовить не труднее, чем на одного. – Потом он вспомнил, как мучительно вежлив Томми, и подумал, что, возможно, племянник будет чувствовать себя не так неловко, если приготовит ужин, так что он согласился: – Конечно, если хочешь. Очень мило с твоей стороны.

– Ты любишь омлет?

– Ну.

– Здорово, – сказал Томми, кивнув сам себе. – Договорились.

Он вернулся к чтению.

Томми приготовил вкусный омлет с сыром. Малькольм старался есть помедленнее, чтобы показать племяннику, что ему понравилось, а потом обнаружил, что Томми заглотил свою порцию за полминуты. В некотором отношении он не изменился. Неожиданно Малькольм живо вспомнил, как Катрина наклонялась к Томми, ерошила его волосы и говорила: «Никто у тебя не отнимает, сынок».

Они закончили есть, но из-за стола не вставали. Малькольм не понимал, хочет ли Томми поговорить или просто не знает, что делать дальше, как и он сам.

Когда Томми в конце концов открыл рот, он сказал нечто неожиданное:

– Омлет меня научил готовить отец.

Малькольм предусмотрительно не стал на это никак реагировать.

– Правда?

– Да, – продолжал Томми, тем же обычным отстраненным тоном. – Единственное, что он научил меня готовить.

– Насколько я помню, он никогда не интересовался готовкой. – Считал это женским делом. Но ведь и сам Малькольм так думал многие годы. Только в последнее время он стал осознавать, насколько старомоден. Как и Хизер в некотором отношении.

– Нет, – отозвался Томми. – Он никогда не готовил. Ни за что. Но он говорил, что мама не умеет делать приличный омлет. Он этим очень гордился. Обязательно хотел научить меня и Никки. Почему-то через столько лет я это помню.

– Неплохое умение, – сказал Малькольм, выбрав самую уклончивую реплику, которую только мог придумать.

– Но позже мне пришло в голову, – продолжал Томми, – как это странно, что взрослый мужчина гордится умением делать омлет. Я имею в виду, может, ему просто больше нечем было гордиться?

– Мне кажется, он много чем гордился, – возразил Малькольм.

Томми кивнул и не ответил. А спустя время зевнул и сказал:

– Наверное, скоро пойду спать. Может, еще немного почитаю. Который час?

Малькольм посмотрел на часы:

– Еще только начало девятого.

– Так рано? Господи!

– Вечера здесь могут быть долгими.

Томми, похоже, не совсем правильно это понял, отчего градус неловкости снова возрос.

– Ты знаешь, ты еще успеваешь пойти в бар. Я не возражаю. Пожалуйста, не надо оставаться только из-за меня.

– Нет, я… – Удивительно, подумал Малькольм, как я стараюсь, чтобы Томми не стеснялся, и как я сам стесняюсь. – Я никуда не хочу идти. Я просто хотел сказать, что тут может быть скучно, если ты к этому не привык. Не привык к такой тихой жизни.

– Наверное, я как раз и хочу тихой жизни.

– Что ж, – ответил Малькольм. – Тогда ты приехал, куда нужно. – И даже это замечание, как будто совершенно невинное, вплотную приближалось к чему-то опасному, затрагивало те мотивы, по которым Томми оказался здесь и которые по-прежнему оставались загадкой для Малькольма. Самый простой разговор с племянником утыкан ловушками.

– Надо полагать, – сказал Томми, вставая. – Ладно. Спокойной ночи.

«Может быть, Томми просто хотел устроить себе каникулы? – предположил Малькольм, когда племянник вышел из комнаты. – Может, он просто приехал отдохнуть на пару дней и больше ничего?»

Лежа в постели, Малькольм думал о своих друзьях, собравшихся в баре, и о том, обсуждают ли они его с Томми. Разумеется, обсуждают. Или, может, они не говорят о нем самом – из дружеских чувств они бы постарались этого не делать по мере возможности, – но он знал, что, скорее всего, они опять вернулись к старой нерешенной проблеме Джона. Все ломали над ней голову тогда, и теперь снова ломают. С этим ничего не поделаешь.

Малькольм вспомнил, как часто Хизер повторяла один и тот же вопрос: «Почему он это сделал?» Она горько винила себя в том, что не заметила никаких тревожных сигналов, как будто бы она несла ответственность за Джона, хотя они даже не были родственниками. Ведь не она выросла с ним в одном доме.

Другие тоже задавали Малькольму этот вопрос, в тот или иной период, как будто он обладал каким-то тайным знанием, как будто он был в этом как-то замешан. Нет, никто его не обвинял, он знал это, никто его не винил. Но за ним наблюдали, и он это чувствовал. Они тихо кружили вокруг него, дожидаясь момента, когда он решит поделиться своим знанием. Почему Джон это сделал? Все любили Джона. Малькольм обязан был им сказать, почему он это сделал. Он сошел с ума?

«Он их любил, – говорила Хизер. – Мы все это видели. Он обожал и Катрину, и детей».

«Дело в том, – сказал Дейви Малькольму на похоронах Джона (его хоронили отдельно от остальных; пришло много народу из уважения к Малькольму, хотя лично он бы предпочел, чтобы никто не пришел), – что это не был какой-то чужак. Это Джон. Он здесь родился. Он был одним из нас».

Малькольм прекрасно понял, что это была просто неуклюжая попытка проявить заботу. Дейви хотел разделить Джона на всех, чтобы немного облегчить бремя Малькольма.

Что творилось в голове у Джона? – все бы хотели это узнать. Многие ухватились за то, что у него были финансовые трудности, как будто это все объясняло. Он наделал долгов в десять тысяч фунтов по кредитной карте: покупал красивые костюмы, новую машину, останавливался в дорогих гостиницах, когда ездил на большую землю, и, хуже того, он просрочил платежи по ипотеке. Потом он потерял работу: фирма сократила несколько человек, не только Джона. Он скрывал это все, но когда его не стало, сразу же выяснилось, что дела его в страшном беспорядке.

«Слишком сильный стресс, – говорили люди. – Вот он и дошел до ручки». Но долги Джона, хотя они и ужасали Малькольма, все-таки не были катастрофой. За несколько лет он бы с ними разделался, если бы нашел новую работу, продал машину, жил по средствам.

Тем не менее Малькольм чувствовал, что некоторые люди узнали о долгах Джона с определенным облегчением, как будто ими все объяснялось. «Он, наверное, запаниковал, – оправдывали они. – Наверное, считал, что защищает семью. Временное помешательство». Они перестали обсуждать случившееся при Малькольме, и он был им благодарен. Но он не думал, что они совсем перестали об этом говорить, хотя возможно, на какое-то время они просто исчерпали предположения.

У него не было для них никаких ответов, таких, которые бы имели смысл. Среди них пряталось чудовище, а никто не замечал. Конечно, их это оскорбляло. Малькольм снова ощутил металлический привкус во рту, как когда ему позвонили в тот ужасный вечер, а потом горечь желчи.

«Не может быть, – повторяла Хизер в машине. – Я не верю».

Она говорила то же самое и на следующий день, и через неделю, и через месяц, хотя и поняла уже, что слова эти ничего не меняют. Малькольм согласно кивал головой, но самым большим, настоящим потрясением для него было то, что сам он поверил в случившееся без малейшего затруднения.