Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Очень неплохо.

Гэвину это явно понравилось, и он ответил:

– Ну еще бы. Я купил его в Обане. И все ждал подходящего случая, чтобы попробовать.

– Мы очень тронуты, – вмешался Эд. – Мы, значит, для тебя такие особенные.

Он смотрел на них затуманенным взглядом, и Малькольм почувствовал к нему легкое отвращение. Он бы не хотел, чтобы у Томми остались об острове такие воспоминания.

– Ты-то тут при чем, Эд? – возразил Гэвин. – Это Томми у нас почетный гость.

Томми проглотил остатки вина. Гэвин снова налил ему, и та быстрота, с какой Томми поднес бокал к губам, заставила Малькольма забеспокоиться.

Через некоторое время Фиона принесла сыр (боже, думал Малькольм, они же никогда столько не едят), а Гэвин предложил всем еще выпить. В комнате теперь установилась атмосфера хмельной легкости. Разговор неизбежно зашел о сельском хозяйстве, а потом перешел на политику, никого особо не интересовавшую, кроме Мэри, которая старалась быть в курсе текущих событий более, чем кто-либо другой на острове. Возможно, это оттого, заметил однажды Росс, что она приезжая.

Малькольм видел, как Томми согласился на бокал красного вина, предложенный Гэвином. Племянник откинулся в кресле, почти полулежал – таким расслабленным Малькольм его еще не видел за все время пребывания на острове.

– У меня есть тост, – вдруг объявил Эд. Он энергично оглядел собравшихся. – Тост за возвращение Томми домой.

Все одобрительно зашумели и послушно подняли бокалы.

– Добро пожаловать обратно, Томми, – сказал Эд. – Нужно было заколоть тучного тельца, а? Вместо ягненка. Просто безобразие, что тебя так долго не было.

– Эд, – проговорила Кэти предупреждающим тоном, как будто предвидела, куда ее муж может заехать.

– Да, именно так, – продолжал Эд. – Он не должен был допустить, чтобы то, что случилось, не позволяло ему приехать сюда. Он островитянин, он Бэрд, как и Малькольм. Как и Джон. Это было чистое безумие всего-навсего. Никто его не винит, Томми, он был не в себе.

В комнате как будто образовался вакуум. Малькольм встретился глазами с Фионой, и она сразу же отвела взгляд; на лице ее был написан ужас.

Сначала Томми молчал. Малькольм уже было решил, что все обошлось и они могут просто сменить тему, – почему же он никак не может ничего придумать? – но тут Томми произнес:

– Он не был безумным.

– Конечно, нет, – покачал головой Эд. – Только в самом конце.

– Я думаю, хватит уже, Эд, – наконец вышел из ступора Малькольм.

– Да, милый, – добавила Кэти. – Томми не хочет об этом разговаривать.

Эд кивнул и, кажется, готов был уже заткнуться. Но, хлебнув вина, он наклонился к Томми. Он явно собирался положить свою руку на руку Томми, вместо того чтобы немножко поразмыслить и спокойно оставить ее на столе между ними.

– Мы все знали твоего папу, Томми, – продолжал Эд. – Он не был плохим человеком. Он сделал ужасную вещь. Ужасную, ужасную вещь, – повторил он, как испорченная пластинка. – Но он не понимал, что делает. Не мог понимать.

И каким-то образом Малькольм почувствовал, что это было худшее, что только мог сказать Эд.

Он видел, как Томми повернулся к нему и процедил тихо и холодно:

– Он прекрасно понимал, что делает.

Тишина. В этот момент никто не знал, что предпринять, и Малькольм видел, что все нервно следят за Томми, как завороженные, ожидая, что будет дальше.

– Вы обманываете сами себя на его счет, – процедил Томми. Он больше не смотрел на Эда и уставился в пустую тарелку из-под сыра, так что было непонятно, обращается ли он только к Эду или ко всем ним. В отличие от остальных Томми был, на взгляд Малькольма, совершенно трезв. – Хороший человек не убивает свою семью. Он никогда не был хорошим человеком. Не делайте вид, что это было временное помешательство, потому что вам так проще.

Повисла долгая, беспомощная пауза. Эд раз или два пьяно кивнул, но на Томми он, кажется, не смотрел. Первой заговорила Мэри, может быть потому, что их с Крисом еще не было тогда на острове, так что обвинения Томми ее не касались.

– Мне так жаль, Томми, – промолвила она. – Тебе, наверное, было ужасно трудно.

И это простое замечание оказалось единственно правильной вещью, которую можно было сказать, притом что по-настоящему сказать было нечего. Томми вздохнул, расправил плечи и слегка кивнул.

– Кофе? – внезапно воскликнула Фиона. – Кто хочет кофе? Или чашечку чая?

– Ну, неплохо бы, – поддержала Кэти, а Гэвин в то же самое время произнес:

– Хорошая идея, Фи. Вот что нам сейчас нужно.

Глядя на Томми, Малькольм чувствовал, что именно он должен положить конец этому судилищу, не только ради себя и Томми, но и ради всех остальных. Тем не менее он понимал, что они не могут уйти прямо сейчас, пока слова Томми еще витают в воздухе. Это бы только ухудшило ситуацию. Нет, им придется еще вынести кофе – не больше получаса, подсчитал он, – и потом все кончится.

И вот они как-то убили следующие двадцать минут, обсуждая нейтральные темы и попивая кофе (Малькольм свой выхлебал быстро). Кэти и Мэри предпринимали героические усилия, чтобы ввести беседу в нормальное русло, рассказывая о своих детях, о том, кто когда приедет их навестить. В какой-то момент Малькольм решил, что прошло достаточно времени, так что они с Томми уже могут сбежать.

– Думаю, мы пойдем, Фиона, – сказал он. – Уже поздно.

– Подожди, Малькольм, – ответила она. – Спешить некуда. Томми еще даже не допил свой кофе.

– Все в порядке, – подтвердил Томми, делая последний глоток из чашки. – Я готов.

– Мне завтра рано вставать, – добавил Малькольм. – И у Томми был длинный день. – Зачем он это сказал? Томми же не ребенок.

Но затем Томми поблагодарил: «Спасибо за прием» – тихим, вежливым голосом, как будто бы ему все еще восемь лет и жизнь его не пошла под откос.

– Рада была вас видеть, – слабо ответила Фиона, и все дружно одобрительно зашумели. Малькольм попрощался и постарался высвободиться как можно быстрее, хотя Эд особенно долго жал им с Томми руки, будто бы желая сказать: «Никаких обид», – и вот наконец они оказались снаружи в морозной тьме, и дверь за ними закрылась.

Томми безмолвно обошел машину и уселся на пассажирское сиденье. Прежде чем открыть водительскую дверцу, Малькольм несколько секунд глубоко вдыхал ночной воздух, чтобы хоть немного побыть одному в спасительной тьме.

Он ехал медленно, боясь заблудиться, боясь ночной темноты и неровной дороги. По крайней мере, в темноте они не могли увидеть старого дома Томми, когда проезжали мимо, – это был явно не тот пейзаж, который им был сейчас нужен. Малькольм сжал руль и глядел прямо перед собой на маленький кусочек дороги, освещенный фарами. Крайне маловероятно, что они встретили бы другую машину, но на асфальтовом шоссе была опасность съехать в кювет или налететь на камни там, где дорога пролегала среди холмов.

Малькольм чувствовал, что проделать весь путь в молчании было бы неправильно, но придумать, что же сказать Томми, было нелегко. Он хотел что-нибудь сказать – что угодно, – чтобы рассеять то ужасное ощущение, которое овладело им, которое Томми вселил в них всех в маленькой гостиной Фионы.

– Еда была хорошей, – в конечном счете произнес он.

– Да.

– Фиона хорошо готовит.

– Да.

Последовала долгая пауза, и в конце концов Малькольм решился:

– Мне жаль, что так вышло с Эдом.

– Я знаю.

– Он был пьян. Да он и когда трезвый, немножко идиот.

– Дело не только в нем, – запротестовал Томми. – Во всех них.

– Они хотят как лучше.

– Как и большинство людей, – возразил Томми. – Но хотеть недостаточно.

– Нельзя их винить, – сказал Малькольм, зная, что на самом деле он имеет в виду. Нельзя меня винить. Но, конечно же, можно.

– Почему же? – спросил Томми яростно. – Они были рядом, разве нет? Вы все были рядом. Это же не внезапно произошло.

– Томми, дело было не так. Никто и представить себе не мог…

– Возможно, вы просто убедили себя в том, что это не ваше дело. Но это было ваше дело.

На это у Малькольма не было ответа.

Припарковавшись у дома, он выключил мотор, и они некоторое время сидели в тишине. Наконец Малькольм спросил, потому что знал, что должен:

– Он тебя обидел?

– Нет. Не в том смысле, который ты имеешь в виду.

– Прости. – Лампочка в машине погасла, и Малькольм не мог различить лица племянника.

Ровным голосом Томми произнес:

– Я ненавижу это ебаный остров. Если б я мог, я бы стер его с лица земли.

Он рывком открыл дверцу и вышел. Когда Малькольм последовал за ним в дом, Томми уже исчез наверху в своей спальне. А Малькольм остался сидеть один в кухне на несколько часов, зная, что заснуть он никак не сможет.

16

Так что вечер не вполне удался, сделал вывод Малькольм на следующее утро.

К счастью, ему нужно было рано уходить работать с Робертом.

Когда он вышел в семь утра, Томми, разумеется, еще и не думал вставать. Малькольм оставил ему записку о том, что ушел.

Погода была плохой даже по местным меркам. После спокойного дня накануне она поменялась, и, когда Малькольм встал в шесть утра, ветер бился о стены дома, а с ветром пришел и резкий ледяной дождь. Малькольм застегнулся до подбородка, натянул шерстяную шапку и отправился навстречу холоду и сырости.

Тяжелое утро. Они с Робертом потратили часа полтора на то, чтобы перевезти кормовые добавки овцам на выгоне. Они вытаскивали смесь из грузовика и раскладывали ее по кормушкам, а овцы апатично наблюдали за ними сквозь пелену дождя. Разговаривать во время работы было невозможно, вся их энергия уходила на то, чтобы таскать мешки и выдерживать натиск непогоды. Но Малькольм и рад был уйти с головой в физический труд. Можно было не думать ни о чем, кроме того, как болят спина и плечи и как свистит в ушах ветер.

– Теперь что? – спросил он у Роберта, когда они закончили и стояли около грузовика. Дождь кончился, но ветер по-прежнему неистовствовал, и, хотя их частично укрывал грузовик, Малькольму приходилось повышать голос, чтобы его было слышно.

– Все в порядке. Я сегодня справлюсь.

– Я не против помочь, – ответил Малькольм. Он чувствовал, как Роберт смотрит на него.

– Я думал, ты хочешь провести время дома, с Томми.

– Но не тогда, – возразил Малькольм, – когда нужно делать дело.

– Ладно, самое время обрезать им копыта. Займемся теми, что на пастбище.

С угодий около дома они загнали овец в загоны и стали ловить их по одной, хватать и крепко зажимать между ног, а затем счищать слежавшуюся грязь с копыт и подстригать их копыторезом. Это было послушное стадо, но никаким овцам не нравится, когда им подрезают копыта. Малькольм держал их крепко и делал все максимально быстро, а когда отпускал очередную овцу на пастбище, то приговаривал «умничка» или «ну вот и все». Даже вдвоем они долго провозились.

– Ни следа гнили, – заключил Малькольм во время передышки.

– Пока что нет, – отозвался Роберт. – Постучи по дереву. Хорошо, что ты здесь, Малькольм. Они с тобой спокойные.

– У меня большая практика, – пожал плечами Малькольм.

– У Гордона тоже большая практика, – ответил Роберт, имея в виду своего старшего сына, – но он их все равно пугает, когда этим занимается. У тебя талант обращаться с овцами.

Малькольм фыркнул.

– Спасибо, Роберт.

– Я серьезно говорю.

– Что ж, зато с людьми у меня так не получается.

Он представил, как пересказывает этот диалог Томми. Потом решил, что сейчас не хочет думать о Томми.

В полдень Марта, жена Роберта, покормила их супом на кухне. Они ели быстро, потому что хотели вернуться к работе, но Малькольм наслаждался короткой передышкой от холода.

– Как вообще у тебя дела? – спросил Роберт, сидевший напротив него и хлебавший суп со страшным шумом, несмотря на явно неодобрительные взгляды жены.

– Все хорошо, – ответил Малькольм. Потом добавил, так, чтобы история казалась нормальной, чтобы убедить себя, что она была нормальной: – Мы вчера вечером ужинали у Фионы и Гэвина.

– Дану?

– Там были Кэти и Эд. Крис и Мэри тоже.

– Хорошо провели время?

– Ну. Она прекрасно готовит.

Обдумывая прошлый вечер, Малькольм пришел к выводу, что могло быть и хуже. В конце концов, ничего особенного не произошло. Просто несколько резких замечаний от Томми, некоторая общая неловкость, несколько неожиданное завершение. Или что-то еще? Чувство еле сдерживаемой ярости ощущалось в Томми, когда он позволял ему прорываться наружу. Это было нелегко описать словами, и поэтому – а также потому, что они сами были в смятении, – Малькольм считал, что этот вечер не будут особенно широко обсуждать.

Надо бы, конечно, позвонить Фионе и поблагодарить ее. Вероятно, никто из них не упомянет ту неловкую сцену, а просто они перебросятся парой банальностей про вчерашний вечер. Он начал думать, что Томми, возможно, был прав, когда предположил, что они тут не смотрят в лицо реальности. Но разве это не самый безопасный путь? Ничто из того, что случилось, изменить невозможно.

Дождь снова застучал в окно.

– Давай вернемся к работе, – сказал Малькольм.

Когда он вечером вернулся домой, он был вы-мотан и промок, пропах овцами, а все мышцы его болели. Он застал Томми в гостиной – тот сидел на диване в одежде Малькольма и читал «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[9]9
  «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» – роман Томаса Харди (1840–1928).


[Закрыть].

Малькольм постоял в дверях, а когда Томми поднял взгляд, спросил, указывая на книгу:

– Как, хорошая?

– Ему нравится красный цвет, – ответил Томми. – Кровь. Судьба. Ты знаешь…

Малькольм не знал. Он не был уверен, что даже Хизер поняла бы, как реагировать на это замечание. Она всегда говорила, что ей просто нравятся сюжеты.

– А что ты изучал в университете? – неожиданно спросил он у Томми. – Английский язык?

Томми улыбнулся.

– Нет. Историю.

– Ого. – Кажется, эта беседа никуда не приведет. – Тебе нравилось?

– Было неплохо.

Если Малькольм надеялся, что их вчерашний разговор ослабит какое-то напряжение между ними, уничтожит хотя бы один уровень отстраненности, он, по всей видимости, ошибался. Он чувствовал себя еще более скованно, чем раньше.

– Я пойду переоденусь, – сказал он и вышел из комнаты.

Когда он опять спустился (переодевался он долго – и уже согласился бы, что, возможно, старается избегать Томми), он обнаружил, что Томми жарит лук. От запаха у Малькольма защипало в глазах.

– Я ходил в магазин, – сообщил Томми, поворачиваясь к нему.

– Правда? Длинная прогулка в такую погоду. – Малькольм постоял в дверях, потом, понимая, что деваться некуда, прошел и сел к столу.

– Я хотел размяться. Кое-что прикупил. Подумал, что приготовлю ужин.

– Понятно, – кивнул Малькольм. Затем, собравшись с силами, добавил: – Очень хорошо. Спасибо.

– Паста с грибным соусом. Надеюсь, подойдет. У меня не очень богатый репертуар.

– Тебя Кэти обслуживала?

– Нет. Фиона.

Малькольм молчал, прикидывая, чего стоил Томми этот визит, это взаимодействие. Лицо Томми ничего не выражало.

– Я поблагодарил ее за вчерашний вечер, – продолжал Томми, поворачиваясь обратно к сковороде.

– Хорошо. Это хорошо.

Так, они уже говорили о вечере.

– Я сказал ей, что это была лучшая голень ягненка, которую я только ел.

Малькольм с трудом мог себе представить, как Томми говорит такое.

– Она действительно была хороша, – кивнул Малькольм. Внезапно он почувствовал настоятельную необходимость выпить, что было для него необычно. Он подошел к шкафу и достал старую бутылку виски. И оно сойдет за неимением лучшего.

– Я чуток дерну, – сообщил он. – Не возражаешь?

– Нет, конечно, – ответил Томми. Он выложил к луку грибы.

Малькольм сидел за столом и потягивал виски. Он и забыл, как выпивка может иногда успокаивать нервы.

Вдруг Томми произнес, не оборачиваясь к Малькольму:

– Слушай, извини за вчерашнее.

Застигнутый врасплох, Малькольм ответил не сразу.

– Не за что извиняться, – сказал он через некоторое время.

Томми кивнул и продолжал помешивать грибы. Малькольм решил, что это сигнализировало конец разговора, – беседы с Томми обычно начинались и заканчивались внезапно, пугающие темы возникали ниоткуда и исчезали почти так же быстро, как появлялись, – но тут Томми продолжил:

– Все это время я думал, что хотел бы расспросить тебя о своем отце. Но теперь понимаю, что это не так. Наверное, я хочу узнать про маму.

– Что ты хочешь знать? – осторожно спросил Малькольм.

Томми стал мешать в сковородке более энергично.

– Какой она была, я думаю? Я хочу сказать, я помню, какой она была для меня. В основном помню. Но как ее воспринимали другие люди?

Малькольм бы затруднился ответить на такой вопрос про любого человека, но, возможно, в особенности про Катрину.

– Она была…

И вот перед ним возникла Катрина.

– Она, кажется, милая, – сказала Хизер после того, как они первый раз с ней встретились. – И, конечно, красивая. Но, по-моему, немножечко…

– Что? – спросил тогда Малькольм.

– Я не знаю. Невыразительная?

Малькольма это удивило: Хизер редко плохо отзывалась о людях. Он забыл, что тогда ответил. Ему самому Катрина не казалась невыразительной, скорее сдержанной. Он считал, что в ней многое таится под поверхностью. И потом, конечно, Хизер с Катриной подружились. Он слышал, как они смеются в соседней комнате или негромко болтают.

– О чем вы разговаривали? – спрашивал он у Хизер.

– Да так, ни о чем, – отвечала она. – О всякой ерунде.

Малькольм никогда не напоминал Хизер о ее словах насчет Катрины, хотя ему любопытно было бы узнать, в какой момент жена поменяла свое мнение и как она теперь оценивает характер Катрины. Но, наверное, думал он, Хизер не смогла бы ответить, даже не поняла бы по-настоящему вопроса. Ей нравились люди, но она, как правило, не задумывалась о них, когда их не было рядом, она не «копалась в нутре», как, по ее словам, делал Малькольм (она говорила это со смесью нежности и изумления). Хизер не было дела до нутра.

Как и все остальные, Хизер почти ничего не знала об обстоятельствах брака Катрины. По ее изумлению после убийств Малькольм понял, что она точно так же была в неведении относительно того, как это могло произойти, как и другие. И как она потом себя корила.

Но в Катрине была, вероятно, и жесткость тоже. Нечего делать из нее святую, потому что никто не святой. Она так много впитала в себя секретов, которые выливали на нее другие люди («Спасибо, что выслушали» – Малькольм частенько слышал, как люди говорили ей так у гавани или по дороге в школу), но Катрина сама не спешила раскрывать душу. Была ли это бескорыстность, как можно подумать, или скупость? Потом Малькольм пришел к выводу, что это было скорее чувство самосохранения.

Что из этого он может сказать Томми, продолжавшему терпеливо ждать ответа?

– Твоя мама, – начал Малькольм, – была очень доброй. У нее для всех находилось время. – Бедная Катрина, низведенная до такого набора бесцветных предложений, как будто бы она и в самом деле была невыразительной, как когда-то считала Хизер. Малькольм знал, что должен постараться. – Я знаю, она наверняка была несчастна, но она никогда этого не показывала. Мы так мало знали. – И вот он уже снова пытается оправдаться. Он сменил курс: – Она обожала вас, детей. Она… – он чуть было не сказал «Она бы за вас умерла», но вовремя прикусил язык. – Она бы все для вас сделала. Вы втроем были всей ее жизнью.

Томми повернулся к нему и слушал очень внимательно, слегка наклонив голову набок. Когда Малькольм остановился, он произнес:

– Мы тоже это чувствовали. Наверное, хорошие родители всегда так делают – дают понять детям, как много они для них значат.

Малькольм молчал, думая о своей матери.

– Отец не любил, когда она много разговаривала с другими людьми, – сказал Томми.

Малькольм поразмышлял над этим признанием. Вот что он должен был заметить в то время. Заметил, но не придал должного значения, не разобрался. Он помнил, как Джон торопил Катрину, когда они шли из церкви, говорил, что им пора обедать. Он помнил, каким закрытым бывало лицо Катрины, когда ее муж был рядом, какой она становилась тихой и серьезной. А может, это ложные воспоминания.

– Я думаю, что у твоего отца было много проблем, – ответил Малькольм. – Большинство никогда бы этого не сказало. Но я всегда знал, что в нем есть… злость. Много злости. Только я не понимал…

– Да, я знаю это, – подтвердил Томми. – Я просто вчера вечером был расстроен, вот и все.

Как так получается, поражался Малькольм, что мы одновременно и замечаем и не замечаем то, что у нас под носом. Он знал, что с этим браком не все в порядке. Он всегда это ощущал, хотя и не выражал вслух. Он знал, что у Джона и Катрины все не так, как у них с Хизер. Но нельзя сказать, что Джон обращался с Катриной, как их отец обращался с матерью, – он не кричал и не бил ее, насколько ему известно. Малькольм просто не понимал, что есть и другие угрозы.

Пока Томми кипятил воду для пасты, Малькольм выскользнул из кухни и поднялся наверх. В спальне он порылся в нескольких старых коробках внизу шкафа, пока наконец не нашел конверт, который искал.

Он принес его в кухню, вынул верхнюю фотографию и передал ее со слегка застенчивым видом Томми, стоявшему у плиты.

На фотографии была Катрина рядом с их домом (с домом Дагдейлов, заметил Малькольм), к ней прижались с обеих сторон Томми и Никки. Никки около трех или четырех, а Томми еще младенец. Очевидно, было тепло, и мальчики были в свитерах, но без курток. У них были серьезные лица, какие иногда бывают у маленьких детей. Никки хмурился в камеру, а Томми смотрел на маму. Его маленькая ручка тянулась к волосам Катрины. Катрина смеялась, пытаясь поймать его за руку в тот момент, когда был сделан снимок.

– Она была очень симпатичной, правда? – сказал Томми, и Малькольм почувствовал застарелую боль в сердце.

– А фотографии отца у тебя есть?

С некоторой неохотой Малькольм вытащил второй снимок – выцветшую фотографию Катрины и Джона, сидящих рядом на пляже. Улыбки на их лицах были слегка натянутыми, так что они, вероятно, долго позировали. Сбоку на фотографии была и Хизер, смотревшая в сторону: она никогда не любила фотографироваться. Малькольм предположил, что снимать должен был он, но обстоятельств этого он не помнил.

Томми взял у него снимок и долго смотрел на него, молча и нахмурившись.

Малькольму хотелось знать, что происходит у него в голове, был ли Томми поражен их с отцом сходством, но когда Томми наконец заговорил, он сказал только:

– А он был не такой привлекательный, как мама.

– Мне кажется, он мог быть очаровательным, когда хотел, – ответил Малькольм, удивляясь самому себе: а какого, собственно, рожна он старается защитить брата? Но, наверное, дело было не в этом. Дело, скорее, было в том, что ему надо было объяснить Катрину Томми: как могло так получиться, что она вышла за него замуж. – Он из штанов выпрыгивал, чтобы быть очаровательным. Думаю, ему было важно нравиться людям.

Томми сделал резкое движение и вернул ему фотографии.

– Можно я возьму себе вторую? – спросил он. – Ту, где мы с мамой и Никки.

– Конечно. – Малькольм сделал несколько шагов в сторону. – Дай я принесу новый конверт, чтобы она не помялась. – Он быстро прошел в гостиную, порылся в ящиках стола и извлек чистый конверт. Он был рад, что на некоторое время оказался в одиночестве и что ему есть чем занять руки, которые, как он обнаружил, у него тряслись.