Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

3

Когда Малькольм вернулся в шесть часов с фермы Роберта и не застал Томми дома, он сначала не придал этому большого значения. Уже почти стемнело, но Томми хорошо знал остров, а по дороге можно было легко идти и в темноте. Малькольм сделал себе чашку чая и уселся ждать.

Но к половине восьмого он стал нервничать. Томми раньше всегда возвращался до заката; и если он знал, что уходит надолго, почему не оставил записку? Возможно, у него с собой телефон, предположил Малькольм, но он вряд ли позвонит – Малькольм был почти уверен, что у Томми нет его номера, так же как и у Малькольма не было номера Томми. Он сделал себе еще чашку чая и попытался почитать газету.

Потом до него дошло, что сегодня паромный день; вероятно, Томми просто уехал. Наверное, это так и должно было случиться, Томми просто исчезнет так же внезапно, как появился, даже не попрощавшись. При этой мысли Малькольм испытал вполне понятное облегчение, но оно было слабым. Гораздо сильнее и глубже было огорчение. Он сам удивился, что обижен. И Томми еще не пришло время уезжать. Малькольм боялся. Он слишком мало знал Томми, чтобы быть уверенным, что с ним все будет хорошо, а теперь, когда он уехал, у него не осталось никакого способа связаться с ним. Он проклинал себя за то, что не спросил у него ни телефона, ни адреса, пока у него была возможность, что Томми опять ускользнул у него из рук. Что бы сказала Хизер?

В тот вечер дом казался ему очень пустым, хотя он и жил в нем в одиночестве вот уже почти шесть лет. Он не мог заставить себя подняться наверх и осмотреть комнату Томми, но все-таки сделал это. И там, к его удивлению, обнаружился рюкзак племянника и его тряпичные кеды, аккуратно стоявшие около кровати. Телефон Томми лежал на тумбочке.

Малькольм недолго радовался по этому поводу. Было уже почти девять. Возможно, Томми просто ушел далеко, ему нужно было проветрить голову или что-то в этом роде. Но Малькольм не мог отогнать от себя мысли о том, что Томми ушибся, поранился или попал в какую-то другую беду. А под всем этим лежал еще больший страх, о котором он и не подозревал: он думал, что есть вероятность того, что Томми может представлять опасность сам для себя. Он считал, что Томми, может быть, ищет выхода, он считал… но к чему все эти эвфемизмы? Что толку в эвфемизмах для человека, видевшего то, что видел Малькольм? Он считал, что Томми мог покончить с собой.

И что же теперь? На острове не было полиции, а Томми пропал всего несколько часов назад. Малькольм даже не знал, действительно ли он пропал. Он может позвонить соседям и попросить помочь с поисками, но где они будут его искать в темноте? Он знал, что скажут и Росс, и Дейви: «Подождем до утра. Тогда мы его отыщем». До рассвета ничего сделать было нельзя. Ночью тьма здесь кромешная – густая и тяжелая, почти твердая.

Так что Малькольм сидел на своей маленькой кухне и ждал. И чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что к нему придет брат. От Джона было не убежать. Быть близким родственником человека, совершившего такое ужасное преступление, – с этим трудно было смириться.

Иногда Малькольму было проще делать вид, что с братом произошла резкая перемена, что тот человек, который убил свою жену и детей, – это не тот человек, с которым Малькольм вместе вырос. Он пытался думать об этом так, как другие островитяне, – как о громе среди ясного неба, как о временном помешательстве, – все это удобные фразы, которые упаковывали произошедшее в более приемлемую форму. Но Малькольм знал, что не предвидеть случившегося – это одно, а удивляться ему – другое.

Он, к примеру, всегда замечал, что с Джоном мальчики были необычно тихими. Они вели себя по-другому, глупее и более по-детски, когда отца не было рядом, но перед Джоном они странным образом застывали, как будто стараясь и не дышать. Малькольм однажды поделился этим с Хизер, а она ответила, что Джон – строгий отец, но в этом нет ничего плохого. Во всяком случае, не похоже, чтобы он бил их. Но Катрина тоже всегда посматривала на Джона, вспоминал Малькольм. Даже когда она с кем-нибудь разговаривала, ее взгляд время от времени обращался в сторону мужа. Это, конечно, было не совсем нормально – быть такой настороженной с собственным мужем, однако Малькольм никогда не мог облечь это в слова, чтобы рассказать хотя бы Хизер. Джон тоже следил за Катриной, но его наблюдение было по своей природе другим. Малькольм и это видел. Он видел достаточно. Жестокий парадокс состоял в том, что предупреждения появились только после самого события, только оно обнаружило, что они значили. Должно было случиться худшее, прежде чем Малькольм смог расшифровать знаки, замеченные давным-давно. Но когда предупреждение появляется только потом, это никакое не предупреждение.

Малькольм даже и не подозревал, что у брата была двустволка. Зачем вообще бухгалтеру ружье? А ведь Джон обзавелся им много лет назад, как позже выяснилось, вскоре после того, как вернулся на остров. К стене его кабинета был прикручен оружейный сейф. Малькольм никогда его не видел, он вообще раньше не бывал у него в кабинете. Он не мог себе представить, зачем Джон утруждал себя получением разрешения на ружье, а затем все время продлевал его. Отец учил их стрелять давным-давно, на крофте, но у Джона плохо получалось, он не попадал ни в жестянку, ни в кролика. Ему были нужны более близкие мишени, думал Малькольм.

Наконец, вскоре после десяти, раздался звук входной двери, и вот в прихожую вошел Томми, бледный и дрожащий. Малькольм постарался скрыть свое облегчение практическими хлопотами. Он слышал, как предлагает Томми одеяло, предлагает ему какао, грелку. Но он хотел сказать совсем другое. В любом случае от всего этого Томми отказался.

На следующий день рано утром Малькольм позвонил Роберту и предупредил, что сегодня не придет работать на ферму. Не очень хорошо, соврал он, – от лжи во рту осталось странное ощущение. Он сделал себе чашку чая – опять этот чай! – и снова стал ждать.

Когда Томми пришел на кухню, Малькольм произнес: «Привет. Отдохнул?», а Томми ответил: «Да» – и пошел ставить чайник.

У него не был вид человека, который много спал.

– Чувствуешь себя хорошо? – спросил Малькольм.

– Да.

Томми молча ждал, пока закипит чайник, сделал себе чай и принес чашку к столу. Он прихлебывал его, ничего не говоря.

Малькольм не знал, как выбраться из этого тупика. Он никогда не умел наводить мосты между собой и другими людьми, и больше не было Хизер, чтобы ему помочь. Он представил, как она наблюдает сейчас за этой сценой. «Вы, мужчины, – брюзжала бы она. – Вы, мужчины, никогда не можете друг с другом поговорить».

Нет, потому что их никто не научил этому. И все-таки Малькольм никогда не чувствовал себя вполне мужчиной. У него всегда было стыдное ощущение уловки, как будто его вот-вот разоблачат. Наружность его была правильной, в этом отношении отец всегда одобрял его – его рост, силу, твердость и умение обращаться с крофтом. Но в глубине души Малькольм никогда не знал, чего от него ожидают. Он был чувствительным; однажды Хизер отметила, что он слишком глубоко обо всем задумывался. Она сказала это нежно (возможно, лишь с легчайшим оттенком раздражения), но Малькольм был уязвлен. Он почти смутился, как будто его застали за чем-то недозволенным. Хизер была во многих отношениях более мужественной, чем он, со своей прямотой и прагматизмом, со своей способностью выбрасывать ненужное из головы, просто продолжать жить. (Но когда нужно, она умела говорить искренне. Она могла сказать: «Это меня обижает» или «От этого я счастлива». Она могла сказать: «Я люблю тебя».)

Малькольм знал, что в нем много животной смелости, физической силы, которую обожал его отец. Он боролся с бурей и без жалоб работал морозными ночами, но, хотя и прожил на земле более шестидесяти лет, был уверен, что ему не хватает моральной смелости. Ему казалось, что он видит в брате мужественность, которой ему самому не хватало: Джон был сама решительность и целеустремленность в том, в чем Малькольм был слабым и неуверенным. Но Джон был маленьким и худым, и отец называл его слабаком. Малькольм знал, что это неправда, что отец перепутал их. Но вслух он этого никогда не говорил. Впрочем, это бы ничего не изменило.

Малькольм только наполовину усвоил уроки своего отца и мира, и кто же из него получился? Мужчина из кусочков, чудовище Франкенштейна, мужественность его была вся в заплатах и клочьях. И все-таки он хотел бы спросить – у кого спросить? – почему быть мужчиной обязательно значит иметь власть над кем-то. Это необходимо? Неужели нет других способов?

Боже, думал Малькольм, глядя на Томми. Это же не может продолжаться вечно. Он сказал, пытаясь оставаться спокойным:

– Томми, ты знаешь, что можешь жить здесь. Столько, сколько хочешь. Но что ты собираешься делать? Какой у тебя план? – Он сам не верил, как долго собирался с духом, чтобы спросить это.

Томми посмотрел на него.

– План? – переспросил он. – Малькольм, у меня никогда не было никакого плана.

– Я не хочу, чтобы это прозвучало…

Томми пожал плечами.

– Я обещаю, что долго не задержусь. Еще несколько дней, и все.

– Я не пытаюсь от тебя избавиться, – возразил Малькольм. – Я просто хотел бы знать… – Он запнулся.

– Что происходит у меня в голове? – закончил за него Томми.

– Что-то в этом роде.

– В основном, – ответил Томми, – я и сам этого не знаю.

КОГДА ДНЕМ РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК В Дверь, ТОММИ был наверху у себя в комнате. Малькольм не очень удивился, увидев Фиону: из всех, кого он знал, именно она могла заявиться без предупреждения. Это не значило, что он был рад ее видеть. Он чувствовал, что разговор с Фионой сегодня – это уже перебор.

– Фиона! – воскликнул он, стараясь говорить радушно, но получилось скорее истерично. – Вот так приятный сюрприз.

Она с необычной для себя нерешительностью стояла в дверях.

– Томми дома?

– Он наверху. Спит, наверное. Я бы не стал его будить. – Он подумал о темных кругах под глазами у Томми.

– Нет, – качнула головой Фиона. – Не буди его. Наконец она решилась и переступила порог.

– Чашечку чая?

– Да, спасибо.

Она проследовала за ним на кухню, и некоторое время они вели ходульные беседы о погоде и о спине Гэвина, которая опять разболелась.

Малькольм начал догадываться, что Фиона хочет сказать что-то особенное. В ее поведении была какая-то странность, она вела себя более принужденно и неловко, чем обычно. Но он ума не мог приложить, в чем тут может быть дело.

И все-таки она никак не могла перейти к сути, даже когда он вручил ей кружку чая и провел в гостиную.

– Тебе тепло? – спросил он. Воздух был прохладным. Он вспомнил, что сегодня первый день ноября. – Разжечь камин?

– Нет, не утруждайся из-за меня. – Она расправила толстый шерстяной кардиган, и некоторая театральность этого жеста раздражила Малькольма.

– Я разожгу, – решил он. – И Томми будет лучше, когда он спустится.

Теперь хотя бы есть чем занять руки, и он может повернуться к ней спиной, пока кладет в камин дрова и разжигает щепки в середине.

Когда Малькольм сидел на пятках, наблюдая за своим творением – язычками оранжевого пламени, лизавшими края больших поленьев, – Фиона все-таки начала:

– Вообще-то, Малькольм, я хочу с тобой кое о чем поговорить.

Моя спина к твоим услугам, мысленно произнес Малькольм. По крайней мере, так Фиона смогла разродиться.

Он осторожно обернулся к ней.

– Вот как?

– Про Томми.

И тут Малькольм почувствовал себя на оборонительном рубеже. Он сам удивился своей реакции. Инстинктивно он хотел бы тут же закончить беседу. Но это, конечно, было невозможно. И у него не было ни малейшего представления, что может сказать Фиона, так что откуда эта настоятельная потребность закрыть собой Томми? Скорее всего, она просто собирается пригласить его работать в магазин.

Он неуклюже встал и пошел к своему любимому креслу, стоявшему напротив дивана, где сидела Фиона.

– В чем дело, Фиона?

Под его взглядом она снова смутилась.

– Мне довольно трудно с тобой об этом говорить. Я бы ничего не сказала, если бы не чувствовала, что должна. Ты понимаешь, Малькольм?

Говори же, думал он. Он не собирался ей помогать. Столкнувшись с его молчанием, Фиона нервно вертела в руках кружку.

– Ты знаешь, – продолжала она, – я говорю с тобой исключительно по-дружески. Мы так давно знакомы.

– Ну.

– Что ж… вот какое дело. Некоторые тут беспокоятся.

– Беспокоятся? – переспросил Малькольм, стараясь говорить нейтральным голосом.

– О Томми. О том, что он сюда приехал. О его… поведении.

– Каком поведении? – удивился Малькольм.

– Никто не спорит, что у него были ужасные испытания, – Фиона говорила теперь с большей охотой. – Никто не должен проходить через то, что ему пришлось пройти. И поэтому неудивительно, что после всего этого он чуток… – Малькольму очень хотелось что-нибудь сказать, но он изо всех сил сдерживался. – Неуравновешенный, – наконец закончила Фиона.

– В каком смысле «неуравновешенный»? – холодно спросил Малькольм. – Я ничего такого не замечал.

– Ты видел, как он себя вел в тот вечер. У нас дома. Ты видел, какой он был злой, Малькольм. Ты не можешь утверждать, что не видел.

– Конечно, я видел, – согласился Малькольм. – И не был удивлен. Разумеется, он злой. – Он был поражен тем, насколько сам разозлился. – Он всю жизнь будет злой. С этим ему придется жить.

– И потом, его поведение прошлым вечером, – продолжала Фиона.

Тут Малькольм растерялся:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, он гулял очень поздно.

– Я не думаю, что в этом есть что-то особенно ненормальное, Фиона, – возразил Малькольм, стараясь смягчить тон. – Я и сам так делаю.

– Мы его встретили. Мы с Гэвином, – сообщила Фиона. – Он вел себя очень агрессивно. Мы только предложили его подвезти.

– Может быть, он не хотел, чтобы его подвозили.

– Что ж, да, он выразился совершенно определенно. Он меня обматерил, Малькольм.

– Ладно, – согласился Малькольм. – Ладно, хорошо. Мне очень жаль, Фиона. Это не дело. Так нельзя. Я приношу извинения за его дурные манеры. Я поговорю с ним. Это больше не повторится.

– Дело не только в дурных манерах, – не унималась Фиона. – Он меня испугал. – Когда Малькольм не ответил, она добавила: – В нем есть что-то неправильное. Прости, что я тебе такое говорю, Малькольм, мне правда очень жаль. Но ты знаешь, что это так. Он вернулся сюда только затем, чтобы наказать нас.

– Фиона, ну что ты, – сказал Малькольм. – Это уже несколько притянуто за уши.

– Нет! – возмутилась она, повышая голос. – Гэвин тоже так думает.

«Да неужели?» – воскликнул про себя Малькольм. Он в этом сомневался.

– Мы боимся того, что Томми может сделать, – сказала Фиона. – И честно говоря, Малькольм, самое важное, что самому Томми лучше не быть здесь. Конечно, нет. Мы все хотим ему добра. Вот главное. А он тут бродит, вспоминает, расстраивается…

– Тебя расстраивает, – заметил Малькольм.

– Я вижу, ты не хочешь слушать, – опустила глаза Фиона. – И я тебя понимаю. Действительно понимаю. Конечно, он твой племянник. Но мы думаем, что для всех будет лучше, если пребывание здесь Томми скоро подойдет к концу. Я уверена, что ты тоже хочешь ему добра, как и все мы.

– Да, я хочу ему добра, – согласился Малькольм. Он немного помолчал. Потом поднялся. – Спасибо, что зашла, Фиона. Томми будет оставаться у меня столько, сколько захочет. Он никуда не уезжает.

– Я говорила с тобой как друг, – промолвила Фиона, неуверенно поднимаясь. Она поставила недопитый чай на столик. – Я надеюсь, ты понимаешь, что я только хочу помочь.

– Томми останется здесь настолько, насколько захочет, – повторил Малькольм. – Это его дом.

– Ладно, я сказала то, что должна была, – произнесла Фиона, проходя мимо него в прихожую. – Я говорила, заботясь о тебе и о Томми. Надеюсь, ты это запомнишь, Малькольм.

– Ну, – он открыл ей входную дверь. – Береги себя, Фиона.

Она посмотрела на него еще мгновение, потом слегка кивнула и вышла. Малькольм закрыл за ней дверь. Он подождал минуту или около того, пока не услышал шум мотора ее машины, после чего пошел в кухню, нахмурившись.

За столом он обнаружил Томми, тот сидел, сложив руки перед собой. Это было для Малькольма неожиданностью.

– Давно ты здесь сидишь? – спросил он.

– Некоторое время, – ответил Томми, глядя на свои ладони, лежавшие на столе.

– И что из этого ты слышал?

– Все, я думаю. Все, что касалось меня, по крайней мере.

Малькольм вздохнул и сел напротив.

– Жаль.

– Ты собираешься мне сказать, что у нее были хорошие намерения?

– Нет.

– Я уеду, – заявил Томми. – Завтра суббота, так? Будет паром. На нем и уеду. Я и так собирался.

– Не уедешь, – возразил Малькольм. – И я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Да, ты это сказал, – кивнул Томми. – Я слышал. Но ты это на самом деле не имел в виду.

– Имел. Твой дом всегда будет здесь.

Он был поражен, когда Томми уронил голову на руки и заплакал.

4

Фиона сдерживала слезы, пока не завела машину, да и потом всего несколько слезинок выкатилось из ее глаз и проскользнуло по щекам. Она всегда умела хорошо себя контролировать, так что не издала ни звука и не скривила жалостливо лицо до тех пор, пока дом Малькольма не скрылся за поворотом. Она стеснялась сама себя, тех пронзительных звуков, которые вырывались из ее рта, но, по крайней мере, свидетелей у нее не было.

Она плакала, потому что злилась, – так она думала. У Малькольма нет права. Все же видят, что от Томми на острове ничего хорошего, он только вызывает у всех – и в первую очередь у самого себя – одно расстройство. Фиона лишь хотела помочь. Но люди никогда не нуждались в ее помощи. Они швыряли ее обратно ей в лицо.

И разве Катрина просила о чем-то другом, а не о помощи, о том, чтоб ее спасли от себя самой? Иначе почему она доверилась Фионе, а не Хизер, с которой они были к тому времени намного более близки?

Фиона газанула и поехала по узкому шоссе гораздо быстрее, чем обычно, желая, чтобы между ней и домом Малькольма увеличилось расстояние. Но путь домой вел и к той дороге, у которой когда-то жили Катрина и Джон, к тому дому, где они умерли. Они все испортили. «Кровь всюду на стенах», – говорил Грег Браун, трясясь в гостиной Фионы в тот день. Фиона ему тогда не поверила. Решила, что здесь какая-то чудовищная ошибка.

Но даже сейчас можно ли было сказать с полной уверенностью, что Фиона была не права? Разве не все мы поступаем в конечном счете так, как считаем правильным в этот момент, не владея всей информацией, не зная, чем обернется дело? Мы устремляемся во тьму, от которой нас защищает только представление о том, как надо, и кто может от нас требовать большего? Мы стараемся, твердила Фиона. Я всегда старалась изо всех сил.

И Катрина поставила ее в невозможное положение.

Фиона еле вписалась в поворот в северной части дороги. К счастью, навстречу никто не ехал: она не была уверена, что смогла бы вовремя затормозить.

Когда Катрина начала говорить, Фиона испытала странный приступ восторга, ощущение, что их былая близость вернулась, так что Фиона наклонилась и сказала: «Ты знаешь, ты можешь рассказать мне все что угодно». Но когда она позже как следует все обдумала, начала чувствовать некоторое смятение. Разве это не странно, что Катрина, порвавшая с ней много лет назад, вдруг впорхнула в ее дом, сидит здесь, попивая чай, и рассказывает такое, от чего челюсть отваливается? Фиона надеялась, что Катрина зайдет еще раз, но она не зашла. Если бы она это сделала, если бы доверилась Фионе всего только еще один раз, все могло бы быть совсем по-другому.

Меня используют, поняла Фиона, как всегда. Подзывают и прогоняют, подзывают и снова прогоняют. Это нечестно. Катрина всегда пеклась только о себе, а о других не задумывалась, и вот опять, но теперь ее эгоизм касается ее мужа и собственных детей, которых она собирается увезти далеко-далеко. «Он не узнает, – сказала Катрина. – Я его боюсь».

Это такого-то человека, как Джон!

«Мне нужна твоя помощь, – попросила Катрина, – чтобы сесть на паром».

Фиона, невыразимо потрясенная, ответила: «Хорошо».

Доехав до грунтовой дороги, ведущей к дому, она резко повернула. Потом на полной скорости пронеслась мимо этого ужасного места – как только Дагдейлы умудряются тут жить! – к безопасности собственного двора. Она припарковалась, но осталась в машине, не желая отстегивать ремень и заходить в дом, пока окончательно не соберется.

Всю неделю она постоянно, мучительно думала о просьбе Катрины. Но та вела себя так, как будто между ними ничего не было. В магазине она разговаривала с Фионой буднично, отстраненно. Больше она не заходила. А когда они остались на секунду вдвоем у церкви на следующей неделе, быстро бросила: «Забудь о том, что я тебе говорила». Фиона не успела ничего ответить, как подошла Хизер, и Катрина повернулась к ней, чтобы поздороваться, и оставила Фиону одну.

Ей не нравилось ощущать, что ее используют.

В сгущающихся сумерках Фиона достала пачку носовых платков из сумочки, чтобы вытереть лицо. Счастье, что у нее нет макияжа: никаких потеков туши. Чтобы понять, что она плакала, нужно пристально всматриваться, а Гэвин никогда так не делал. Посидев еще немного, она отстегнула ремень и взялась за ручку дверцы.

Гэвин лишь мельком поднял на нее взгляд от кроссворда, когда она вошла в гостиную. Как Фиона и ожидала, он не заметил, что у нее покраснели глаза. Она думала, что совершенно успокоилась, но когда Гэвин спросил: «Как день прошел?», она, к своему ужасу, почувствовала, что вот-вот снова расплачется.

– Нормально, – ответила она. И, конечно, даже Гэвин не мог не заметить дрожи в ее голосе. Он снова посмотрел на нее и спросил:

– Дорогуша, с тобой все в порядке?

Фиона залилась слезами. Она могла только стоять и плакать, как расстроенный ребенок, а когда начинала говорить, то получалась какая-то мешанина.

– Зачем он сюда вернулся? – восклицала она. – Это несправедливо по отношению ко всем нам. Хватит с нас и того, что весь этот ужас произошел здесь, у нашего порога.

Она удивилась, когда Гэвин подошел к ней и неуклюже обнял.

– Ну же, Фи, – сказал он, гладя ее по спине. – Все хорошо. – Но потом он все испортил, добавив: – А теперь представь, если так тяжело нам, то каково Томми?

– Так зачем же он здесь? – почти закричала она, но голос ее приглушался его грудью. – От этого ничего хорошего, только заставляет нас вспоминать все это. – Она понимала, что все лицо у нее в слезах, от которых мокнет рубашка Гэвина, и решила, что у нее, наверное, нервный срыв.

– Успокойся, дорогуша, – утешал Гэвин.

– Но нельзя же нас винить, – сказала она. – Ты помнишь, какой он был, когда приходил. И прошлым вечером! Он винит нас, но это нечестно. Никто не мог знать, что Джон собирается сделать. Он казался таким нормальным. И три недели – это же было через три недели.

Она почувствовала, как дыхание Гэвина замерло, он медленно отодвинулся от нее на расстояние вытянутой руки и заглянул в лицо.

– Что значит «три недели»? – Он замолчал на некоторое время и снова заговорил: – Фиона. – И она потом часто думала, какое безошибочное чутье побудило его спросить это: – Что ты сделала?

– Ничего! – воскликнула она. – Я ничего не сделала. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Он твердо посмотрел на нее.

– Я не знаю.

– Что я могла сделать? – ответила она. – Я ничего не сделала.

Он покачал головой и отступил от нее на шаг.

– Ты сама не своя.

– А как же иначе, со всеми этими огорчениями? Чем скорее Томми Бэрд оставит нас в покое, тем лучше.

Она видела, как ее муж вздохнул, повернулся, взял кроссворд и снова уселся в кресло.

– Иди отдохни, Фи, – сказал он. – Кажется, ты переутомилась.

Настоящая мужская выдержка. Она знала, что сегодня он больше не будет говорить на эту тему.

И все-таки ничего страшного, размышляла она, когда пришла на кухню и поставила чайник. Ей просто нужно выпить чашку чая. Прошло три недели – этим все сказано. Кто же будет выжидать три недели? И потом, добавила она, наливая кипяток в кружку, он был так спокоен, так вежливо ее поблагодарил и сказал, что она все сделала правильно. Если бы это было из-за нее, из-за Фионы, это бы сразу и случилось, а не через три недели. Она сделала то, что считала нужным, напомнила она себе. Она хотела как лучше. Детям нужна стабильность. А Джон заслуживал того, чтобы знать, что собиралась сделать Катрина. У мужчины есть право на свою жену. У мужчины есть право на своих детей.

Фиона поймала свое отражение в серебряном чайнике. Лицо у нее было опухшим и красным, и она быстро отвернулась. Конечно, никто этого сейчас не заметит, но все равно ей самой не нравилось видеть себя такой некрасивой.