Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

3

Катрина на острове никого не знала, и ее ужасали обособленность ее новой обстановки, унылость темных холмов и бескрайние просторы моря. В ту первую зиму она все время мерзла. В доме, который приобрел Джон, были сквозняки, но не было центрального отопления. Был старый тепловой аккумулятор, но он требовал столько электричества, что они не могли себе позволить слишком часто его включать. Катрина ощущала сырость соленого воздуха в доме, в одежде, даже в своих костях.

Она боялась, что Никки замерзнет, и заворачивала его в столько слоев одежды, что иногда он выглядел почти шарообразно. В гостиной был камин, и Катрина достигла больших успехов в разжигании огня и поддержании его весь день. В те дни, когда погода была особенно холодной и сырой, она часами сидела перед камином, прижимая к себе Никки.

Когда погода была получше, она сажала Никки в слинг и они шли изучать свой новый дом, бродили по пустошам и по единственному на острове шоссе среди холмов. Но удовольствия ей это доставляло мало. Все было разных оттенков серого, даже овцы, озлобленно следившие за ней, когда она проходила мимо.

Катрина всегда считала себя вполне самостоятельной, до того, как приехала на остров, но за эти первые месяцы она стала чувствовать себя отчаянно одинокой, особенно учитывая то, что Джон часто оставался ночевать на большой земле и предоставлял ее самой себе. Когда он был дома, он все время был чем-то озабочен Катрина помнила его не таким, но в чем именно разница, уловить не могла. Никки спал мало, и Катрина поняла, что не справляется с покупками, готовкой и стиркой. Джон в основном относился к этому терпеливо, но она знала, что он был недоволен, когда, вернувшись, обнаруживал, что в доме беспорядок, а ужин не приготовлен. И она знала, что это только самые основные дела. Она злилась на ребенка за его постоянный плач, а потом винила себя за то, что так им возмущалась. Раньше ей никогда не приходило в голову, что она может потерпеть неудачу как мать, но теперь ей стало казаться, что это с самого начала было неизбежно. Она помнила, как Джилл говорила, что у их матери нет чувств к другим людям, так что Катрина понимала, что она не может преуспеть в чем-то, чему ее никто никогда не учил. Она начала жалеть, что вообще встретила Джона. Это было нечестно по отношению к ним обоим. Она начала жалеть, что вообще появилась на свет.

Поскольку на острове было так мало народу, она не могла бы держать все это в тайне, даже если бы хотела. Малькольм с Хизер жили в двадцати минутах езды на другой стороне острова, и время от времени Хизер заскакивала к ним, чтобы повидать Катрину. Она, кажется, удивлялась тому, как часто отсутствует Джон, и Катрину обижало это удивление, так что она хотела бы, чтобы Хизер вовсе не появлялась. Она злилась оттого, что ее застали вот так – дом в беспорядке, и она сама в беспорядке, волосы много дней не мыты, лицо изможденное от усталости, ребенок, как всегда, плачет и не хочет успокаиваться. Она воображала, как Хизер говорит Малькольму, а он наверняка пересказывает это Джону: «Конечно, она старается, бедняжка, но все видят, что она не приспособлена к такой жизни».

Она изо всех сил старалась быть вежливой с Хизер, хотя и хотела, чтобы та ушла.

– Должно быть, трудно, – однажды сказала ей Хизер, неловко прихлебывая кофе в гостиной, – с младенцем, так далеко от дома, в таком месте.

Катрина сама удивилась ярости, которую в этот момент испытала. У Хизер нет детей. Она не имеет права ее судить.

– Я могу чем-то помочь? – добавила Хизер. Катрина вскинула подбородок.

– Нет, спасибо. У нас все в порядке.

Но столько плакать – это все-таки ненормально. Она еще не успевала утром встать с постели, как чувствовала, что по лицу у нее катятся слезы, как будто она полностью потеряла контроль над собой. Это было жалкое зрелище. Если Джон был рядом, она быстро вытирала их, пока он не заметил. Когда он уезжал на работу или уходил в кабинет, если работал из дому (Катрине было строго-настрого велено его не беспокоить), слезы лились свободно.

Иногда она почти смеялась над тем, как нелепо выглядит, когда держит плачущего Никки и сама плачет, как будто они два младенца.

Вот в таком виде ее однажды и обнаружила ее ближайшая соседка, Фиона, когда Джона не было: она плакала в гостиной, держа безутешного ребенка. Сначала Катрина не ответила на дверной звонок, потому что не могла ни с кем видеться в таком состоянии, да и, разумеется, не хотела, но она еще не знала, как настойчива эта женщина. Через несколько секунд Фиона появилась в окне гостиной и слегка в него постучала.

Теперь Катрине ничего не оставалось, как впустить ее. Глупая, шумная женщина.

– Бедняжка, посмотрите на себя, в каком вы виде, – запричитала Фиона. Катрина попыталась вытереть слезы и улыбнуться Фионе, чтобы та поняла, что у нее все хорошо, но Фиона на это не купилась. Она забрала у Катрины плачущего ребенка и устремилась на кухню, чтобы приготовить чай.

Когда Фиона вернулась в гостиную, Катрина все еще плакала.

– Ну же, все хорошо, – утешала Фиона. Невероятно, но Никки, похоже, заснул, и Фиона нежно положила его в кроватку, так, что он и не пошевелился. – Я сейчас принесу чай, – сказала она и тут же вернулась с двумя кружками. Как она умудрилась заварить чай, укачивая Никки, Катрина и представить себе не могла. В сравнении с Фионой она почувствовала себя еще более бесполезной.

– Что ж, конечно, вы подавлены, – утверждала Фиона, устроившись в кресле. – Все время одна тут с младенцем.

Катрине хотелось бы, чтобы люди перестали говорить, что она совсем одна. Но тут Фиона произнесла нечто неожиданное:

– Вы знаете, я думаю, когда Стюарту не было года, я плакала каждый день. Ему теперь пять, слава богу. Потом становится легче.

При этих словах Катрина увидела первый за долгие месяцы проблеск надежды.

– Мне кажется, я не очень хорошо справляюсь, – вздохнула она.

– Дорогая моя, – ответила Фиона, – никто не справляется. Раз вы и ваш ребенок еще живы, я бы сказала, что у вас получается очень неплохо.

После этого Фиона стала приносить ей еду несколько раз в неделю – лазанью, или жаркое, или пирог, которые можно было просто разогреть.

– Не беспокойтесь, – говорила она, когда Катрина стала протестовать. – Я ведь все равно готовлю. Сделать пару лишних порций мне нетрудно.

Она добрая женщина, думала Катрина. Иногда, запивая слезами ее еду (которую она время от времени ела даже холодной, из той же посуды), во время короткой передышки, пока Никки спал, она чувствовала, что никого никогда не любила больше, чем Фиону.

И действительно, становилось легче, правда очень медленно. Пришла весна; хотя было все еще холодно, солнце ярко светило, и от этого море сверкало. Повсюду вернулись краски. Катрина стала проводить больше времени с Хизер и чувствовала себя более расслабленно в ее присутствии. Она узнала и других жителей острова – особого выбора у нее не было, так решительно они были настроены принять ее в свой круг, – и по мере того как Катрина становилась счастливее, Джон тоже оттаивал и иногда снова говорил ей, какая она симпатичная.

Когда Никки было чуть больше года, Катрина обнаружила, что снова беременна, но это ее не так испугало, как она могла бы ожидать. На самом деле она скорее предвкушала появление второго ребенка, не то чтобы повседневную реальность этого, а саму идею – иметь двух детей, а не одного. Она надеялась, что они будут любить друг друга и играть вместе. При этой мысли она почувствовала внезапную тоску по Джилл, с которой они почти потеряли связь. За последний год их разговоры по телефону становились все более вымученными, так как Катрина поняла, что все меньше и меньше хочет рассказывать Джилл о своей жизни на острове: она не могла признаться ей, что несчастна, потому что Джилл предвидела это с самого начала. Когда несколько месяцев назад от Джилл ушел Крис, Катрина сама была такой уставшей и подавленной, что совершенно не знала, чем ее утешить. С тех пор, по ее мнению, отношения у них стали еще более отстраненными, тем не менее, когда через пару месяцев молчания Джилл позвонила ей, чтобы сообщить, что они с Генри переезжают в Англию, Катрина была обижена тем, что ей не рассказали об этом плане заранее.

– Это совершенно естественно, что вы отдалились друг от друга, – утешал Джон. – Вы очень разные и ведете совсем разную жизнь. Кроме того, я думаю, что она всегда тебе завидовала.

– Мне? – удивилась Катрина. – Конечно, нет.

– С Джилл иногда сложно иметь дело, – сказал Джон.

– Но ведь это единственный член моей семьи. – Мама не в счет, решила Катрина. Она ей теперь почти не звонила: у нее не было сил на еще одного подопечного после того, как родился Никки, – но она иногда посылала ей открытки, впрочем, мама на них не отвечала.

– Теперь я твоя семья, – отрезал Джон. – Больше тебе никто не нужен.

Она чувствовала, что это правда. Обосновавшись в собственном доме с мужем, сыном и вторым ребенком на подходе, наконец-то поверив, что она освоилась со всем этим, Катрина испытала что-то похожее на удовлетворение.

Но призрак беспокойства остался. Кроме ново-обретенного покоя, Катрина видела, что мир вокруг нее сжимается и сужается, пока от него не осталось только желание, чтобы муж был счастлив, а оба ребенка – рожденный и еще не рожденный – были здоровы. Она не знала, оттого ли это, что теперь у нее есть все, чего она хотела, или же со всеми так происходит, что когда они по-настоящему взрослеют, то перестают ожидать от жизни того, что раньше.

4

Она так и не смогла выяснить, что же пошло не так между ними с Джоном после рождения Томми, почему Джон совершенно потерял терпение, когда появился второй ребенок. Роды были тяжелыми, и в конце концов Томми появился на свет в результате кесарева (слава богу, Катрина настояла на родах в больнице на большой земле – Джон хотел домашние роды). Катрина долгое время была слаба и почти ничего не могла делать по дому, хотя и старалась. Она в общем справлялась с тем, чтобы нянчиться с Никки и новорожденным, но многое другое запустила. Сначала ей помогала Фиона, но Джону, когда он понял, сколько она всего делает, это не понравилось. Он решил, что создается впечатление, что он не заботится о собственной жене. Так что Катрине пришлось отдалиться от Фионы, сказать, что она сама вполне справляется и что Джон теперь чаще бывает дома.

Но возможно, его раздражала не ее слабость. Может быть, он все это время ждал, где она споткнется, и до этого момента все еще верил, что она ему подходит, может быть, даже верил, что она может его спасти. Но каковы бы ни были его мечты, они полностью развеялись, когда их второму сыну исполнилось полгода.

– Ты так располнела, – упрекнул он ее. – Я знаю, что некоторые женщины запускают себя, когда у них появляются дети, но не думал, что ты из таких. Когда мы встретились, ты не казалась мне ленивой.

Катрина подумала, не обманула ли она его и в этом. Во всяком случае, не нарочно. Но она сама начинала считать себя ленивой. Все давалось ей с таким трудом.

Когда она плакала – а это теперь случалось часто, – Джон говорил, что она психически неустойчива, и, вероятно, так и было.

– С тобой тяжело, – заявлял он, и иногда это выходило у него даже ласково, но ей все равно всегда было стыдно.

Катрина пыталась измениться, чтобы соответствовать представлению Джона о том, какой она должна быть. Она ела очень мало, чтобы поскорее сбросить вес, пыталась быть радостной и веселой, когда он возвращался из Обана или выходил по вечерам из кабинета, старалась не разражаться слезами от малейшего его замечания.

– Ты такая обидчивая, – говорил он.

Катрина не понимала, куда делась вся любовь и радость первых лет, но она считала, что, если бы только получше старалась, обращала бы на него больше внимания, они бы не ускользнули незаметно у нее между пальцев.

Несмотря на все ее старания, они теперь часто ссорились, и Катрина знала, что Джон бывал прав, когда говорил, что она во всем виновата. Она выходила из себя, как никогда раньше, а он просто стоял и смотрел на нее с этой своей печальной полуулыбкой, как будто с самого начала знал, что все кончится криками, и все-таки надеялся, что ошибается. Она теперь все время его разочаровывала. Когда Катрина вот так вот злилась, потом она даже не могла вспомнить, как это произошло, кроме тех случаев, когда Джон говорил ей жестокие вещи; и чем больше она пыталась оправдаться, тем ниже падала в его и в своих собственных глазах. Она, которая в детстве была такой спокойной и сдержанной, наконец узнала, что значит быть вне себя.

Она не могла поверить, что кричит на него. Он на нее никогда не повышал голоса.

– Ты из неправильной семьи, – оправдывал ее Джон. – Ты не знаешь, что такое нормальные отношения. Это на самом деле не твоя вина. Но мне от этого не легче. Мать тебя искорежила.

Была ли она искорежена? Катрина размышляла об этом слове, об этом уродливом слове, которое звучало так, как будто само было скрючено. Оно вертелось у нее в голове, пока она делала домашние дела. Возможно, именно из-за него она допускала глупые ошибки – у нее подгорала еда и садилась любимая рубашка Джона (она и не подозревала, что у Джона есть любимая рубашка, пока она не села).

– Я же говорил тебе не класть ее с остальными, – сказал Джон, укоризненно демонстрируя ее. Рукава стали слишком короткими, а все остальное – странно узким.

– Я не знала, что это ручная стирка, – ответила Катрина. – Извини. Я думала, что она такая же, как и все остальные. – И что это за рубашка, которой нужна ручная стирка?

Он покачал головой, снова грустно улыбнувшись.

– Дорогая, я говорил тебе.

– Вовсе нет. – Она была уверена в этом, знала, что он ошибается. В этот раз она решила, что будет стоять на своем.

– Я тебе говорил. Ты никогда не запоминаешь. У тебя голова как решето.

Катрина собралась с силами.

– Джон, ты мне не говорил. Прости, что испортила твою рубашку. Но ты честно мне не говорил.

Улыбка исчезла с его лица.

– Дело не стоит того, чтобы врать, Катрина.

И мир пошатнулся. Она думала, что не врет. Но она так устала, а он всегда был так убежден в своей правоте. Она сказала гораздо менее уверенно:

– Я не помню, говорил ты мне или нет.

– Хорошо, дорогая, я тебе верю. – Она почувствовала облегчение. Но он продолжал: – Только почему ты не проверила ярлычок?

Это было уже чересчур.

– Я не проверяю ярлычки на всем, что стираю, Джон! Каждый день столько стирки.

– Не надо выходить из себя.

– Я не выходила из себя, – отрицала она, стараясь говорить ровным голосом.

– Выходила. Ты практически на меня кричишь. Это же только рубашка, ради Христа.

– Только рубашка! Ты же сам делаешь… много шуму из ничего. – И тут произошло то, что всегда происходило: голос ее стал повышаться, а слова наскакивали друг на друга.

– Нет, – спокойно ответил он. – Я просто отметил, что моя рубашка села. И я не совсем понимаю, почему ты вдруг на меня нападаешь. Можно подумать, это я испортил твою рубашку, а не наоборот.

Он сводил ее с ума. Ей действительно казалось, что она сходит с ума. Она попыталась успокоиться, но уже начала плакать, и мысли ее были спутанными, а не выстраивались стройными рядами, как у него.

– Я на тебя не нападала, – сказала она каким-то детским голосом. Разумеется, он не мог воспринимать ее всерьез.

«– Конечно, я уверен, ты этого не хотела – ответил он, – но у меня был трудный день на работе, и последнее, что мне нужно, когда я возвращаюсь домой, это чтобы на меня орали.

– Прости меня.

Он обнял ее.

– Все хорошо, любимая. Я знаю, ты устала. И это все совершенно неважно. Это всего лишь рубашка.

Он был так терпелив, даже когда она теряла его вещи.

– Где ключи от машины? – кричал он ей из гостиной.

– Я не знаю, – отзывалась Катрина. – Я их не видела.

– Я оставил их на столике, как всегда, – говорил Джон, заходя на кухню. – Ты их, должно быть, куда-то переложила.

– Нет, любимый. Я их не трогала.

– Ты имеешь в виду, – произносил Джон медленно, как будто разговаривал с идиотом, – что они сами встали и ушли по своим делам?

– Нет. Но, может быть, ты забыл, куда их на самом деле положил.

– Ты думаешь, это самое правдоподобное объяснение, Катрина?

Она не знала.

– Я не брала твои ключи, – настаивала она.

Но потом он обнаруживал их на журнальном столике под одной из книг Катрины. Она была уверена, что туда их не клала, – почти уверена.

– Это неважно, – говорил Джон, когда она протестовала, устало протягивая к ней руки. – Во всяком случае, мы их нашли. Но ты такая растяпа, любимая.

Это было правдой: она часто бывала усталой, часто бывала забывчивой. Но иногда после таких случаев ей закрадывалась в голову мысль, что он нарочно кладет свои вещи не туда, перекладывает их в другое место, а затем обвиняет ее. И когда эта мысль приходила ей в голову, даже мимолетно, она знала, что теперь-то точно теряет рассудок.

Только много лет спустя, когда она была беременна Бет, Катрина увидела или, возможно, позволила себе увидеть подлинный размах холодной природы своего мужа. Вскоре после рождения Томми она поняла, что боится его. Но теперь она все увидела. Хотя он никогда не кричал на нее, никогда не проявлял физической агрессии, Катрина начала понимать, что его презрение тоже само по себе было насилием. Она чувствовала, как оно обвивается вокруг нее и не дает дышать. И это не было презрением к одной только Катрине. Оно распространялось вокруг почти на всех людей, кого он знал, начиная от коллег по бухгалтерской фирме и заканчивая собственным братом (Джон говорил, что Малькольм тупой и лишен воображения, зануда, руками умеет кое-что делать, но не более того). Он всегда яростно бился за то, чтобы доказать свое превосходство и тошнотворную ущербность всех остальных.

Катрина пыталась вместе с ним насмехаться над теми, кого он презирал. Она смеялась над Фионой, которую он называл законченной сплетницей, и Катрина понимала, что он имеет в виду, хотя ей и было от этого больно, ведь Фиона была к ней так добра. Малькольма она тоже считала хорошим, ей нравилась его мягкость, хотя она и знала, что он не такой проворный и умный, как Джон. Она пыталась оценить различия между ними. Джон говорил, что она сама не очень проницательная, недостаточно хорошо разбирается в людях, и ей было гораздо легче понравиться, чем ему. Сначала его презрение было направлено наружу, а не на нее, и это было утешительно. Но спустя время Катрина почувствовала и на себе его разрушительное действие. Куда бы она ни посмотрела, она повсюду теперь видела те же несоответствие и слабость, что и он.

И более всего он ненавидел именно Катрину. Когда-то он верил, что может быть с ней счастлив, – так она думала. Вот в чем корень всего. Но когда он понял, что этого не будет, то стал тихо презирать ее. В каком-то смысле она не могла его в этом винить. Она подала ему надежду, хотя сама об этом не подозревала, а потом, опять же сама того не подозревая, подвела его, как и все остальные. Она знала, что в его жизни были моменты, когда появлялся проблеск чего-то иного, чего-то, что могло бы помочь ему, что могло сделать его таким, как все. И все обернулось иллюзией, и все должны быть наказаны за обман.

Со всеми, кроме нее, он вел себя совершенно иначе. Он обращал к миру гладкое, улыбающееся лицо, и Катрину беспокоило, каким очаровательным его видят другие люди. От этого она снова ощущала, что сходит с ума, как будто бы вся его холодность вызвана исключительно ею самой, если она вообще ее себе не придумала. Конечно, он хотел нравиться людям, это было нормально. Но Катрина волновалась, как мало для него значит ее мнение, что она была единственным человеком, которому позволено видеть его таким, каков он на самом деле. Возможно, он не видел ничего дурного в том, как вел себя с ней, в своей холодности и критических замечаниях. Кажется, он верил, что она этого заслуживает. Иногда она и сама так считала.

Но детей в такой атмосфере она воспитать не может. Умного Никки и славного, беспокойного Томми. И милую Бет, которая стала уже проявлять большую живость характера, чем братья, и которая, если сможет продолжать в том же духе, вырастет гораздо более общительной и веселой, чем все они. Хотя дочка ее была еще такой маленькой, больше всего она тревожилась за сыновей. Они оба были чувствительными, задумчивыми и так пеклись друг о друге, что иногда у Катрины ком стоял в горле, когда она видела их вместе. Они всячески избегали конфликтов, и Катрина интуитивно знала, что они никогда не станут такими сыновьями, которых бы хотел Джон. Чем старше они будут, тем это будет очевиднее, и тогда ничто не защитит их от его разочарования. Катрина слишком хорошо знала ледяной характер этого разочарования. Она думала, что, так или иначе, она должна их спасти. Но с безнадежностью понимала, что от Джона нет защиты. Во всяком случае, пока ты рядом с ним.