Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

8

Когда на следующий день Малькольм предложил: «А не дойти ли нам до Крэгмура?», Том подумал о Никки. В некоторые дни он отчетливо помнил брата, в другие – гораздо более расплывчато. И Том не знал, когда тосковал о нем больше. Тосковать о ком-то, кто так давно умер, – странная штука. Столько пустоты смешано с болью. Единственное оставшееся воспоминание о Бет – то, каким теплым было ее маленькое тельце, когда он поднимал ее, и то, как она кривила рот, когда улыбалась, так что Никки говорил любя, что она похожа на лягушку. Том не имел ни малейшего представления, каким человеком она могла бы стать.

– Ага, – ответил он Малькольму. – До Крэгмура. – Сразу представились тюлени и черные скалы.

Они вышли около обеда и молча шли рядом. Крэгмур находился в отдаленной северной части острова, где не было домов, только поля, овцы и неровные каменистые холмы. Они шли по дороге чуть больше часа, а потом еще по тропе между полями и наконец добрались до утесов. Когда они проходили мимо старой заброшенной часовни, Малькольм сказал, указывая на нее:

– Четырнадцатый век, так ведь? Ее построили монахи из Айоны.

Это была приземистая часовня без крыши, у нее сохранились только три полуразвалившиеся стены из серого камня, которые были покрыты мхом и лишайником. Том вспомнил, как они с Никки тусовались у этих стен, ели сэндвичи, когда ходили на побережье. Они любили бывать тут, как будто это было их место.

– Считается, что здесь когда-то скрывался глава клана Маклаудов, да ведь? – спросил он у Малькольма, эта информация неожиданно всплыла в его голове. – От Макдональдов. Потом заявил, что его Бог спас. – А скорее, собственная трусость.

– Я слышал об этом, – ответил Малькольм, – но кто знает?

– Про остров есть столько историй, – сказал Том. – Кланы, битвы, пропавшие корабли. Вы до сих пор их рассказываете по вечерам в баре? – Он услышал резкость в собственном голосе и почувствовал, что Малькольм на него смотрит, но не обернулся.

– Иногда, – ответил Малькольм. – Думаю, люди любят истории.

– Люди любят истории про самих себя. Особенно здешние люди.

– Ну, наверное, это правда, – согласился Малькольм до бешенства взвешенным тоном.

«Да, дядю нелегко вывести из себя», – заключил Том, сам не зная, отчего так разозлился.

Они дошли до берега и спустились с утесов на обширный пустой пляж. Песок был ровным и влаж-ным и слегка поблескивал в рассеянном предвечернем свете. Темные скалы вдавались в Атлантику; в дымке еле можно было различить горбатые контуры других островов – Малла на севере и Джуры на востоке. На западе, в тысячах миль за пустынным морем, была Канада. На скалах неподалеку от берега расположились колонии бакланов, а на плоских камнях побольше в хорошую погоду грелись тюлени. Но сегодня, насколько мог видеть Том, их не было.

– Давненько я сюда не приходил, – сказал Малькольм. – В прошлый раз тоже никаких тюленей не видел. Может, они перебрались куда-то.

Том посмотрел на пустые скалы и подумал, что для них с Никки дело было не в тюленях. Когда дома они могли сообщить, что видели их, это было своего рода триумфом, и мама считала, что они очень умные, раз заметили тюленей. Но если им приходилось отвечать: «Нет, сегодня мы их не видели», они всегда старались изобразить разочарование – может быть, и для самих себя, – но на самом деле это не было для них трагедией.

Нет, дело было в самих скалах. Теперь Том внимательно разглядывал эти черные камни, торчавшие из утесов и вгрызавшиеся в море. Они были скользкими и коварными, слоистыми и с зазубренными краями. Они с Никки обожали карабкаться по ним на вершины утесов и соревноваться на скорость по двум параллельным грядам, уходившим в море. Томми знал, что у него есть преимущество, хотя он и был младше. Оба они доверяли камням и ходили по ним быстро и уверенно, хватаясь за них руками только в особо трудных и скользких местах. Оба они были по-детски бесстрашными и всегда инстинктивно знали, куда можно поставить ногу, а куда лучше не надо, даже когда передвигались быстро. Но Томми был шустрее, утесы казались его природной стихией, так что он чувствовал себя увереннее на щербатых камнях, чем на ровной сухой земле. Иногда ему приходилось останавливаться и дожидаться Никки.

Том перевел взгляд со скал на Малькольма.

– Вы с моим отцом в детстве часто играли вместе? – спросил он и увидел, как на лице Малькольма появилось выражение страха, как и всякий раз, когда речь заходила об отце Тома. На какую-то секунду Том испытал злобное удовлетворение: «Я с этим живу, так и вы живите». Но Малькольм тоже с этим жил.

– В раннем детстве, – ответил Малькольм. – Потом, я думаю, у нас были очень разные интересы. И всегда много работы на крофте, как только мы смогли ее выполнять.

– А сюда вы приходили?

– Очень редко.

Том задумался, действительно ли они с Никки передвигались по камням так быстро, как он это себе представлял. Наверное, нет. Но они, конечно, были проворными. Особенно он ценил это качество во время семейных прогулок по выходным. На северное побережье острова они редко ходили, но даже на восточном берегу, всего в двадцати минутах ходьбы от дома, были неплохие скалы. Не такие большие, не такие черные и не такие зазубренные, как скалы Крэгмура, но зато Томми мог справиться с ними еще быстрее, мог вскарабкаться по наклонной поверхности, когда остальные еще только подходили к подножию. Никки вскоре его догонял, но обычно Томми бывал первым, и это ему нравилось. Оба они интуитивно понимали, что их отец хотел, чтобы они были смелыми в физическом плане. Так что они учились быть стойкими и сильными, и если ударялись – разбивали колено или локоть об острый камень, – то не жаловались, хотя и могли рассчитывать на сочувствие матери. Но более всего они хотели быть достойными сыновьями своего отца.

– Мы с Никки часто лазали по этим скалам, – сказал Том Малькольму.

– Точно, – отозвался Малькольм. – Помню, однажды Никки сломал тут руку.

Том тоже это помнил.

– Не сломал. Вывихнул плечо.

– Вон оно что. Сколько ему тогда было, семь или восемь?

– По-моему, ему вот-вот должно было исполниться восемь. Это было за неделю до его дня рождения, потому что мы должны были поехать в Обан в развлекательный центр со всякими батутами, но не смогли из-за плеча Никки. – Мама потом все равно их туда свозила, когда Никки поправился, но дня рождения не получилось.

Даже через столько лет ход событий не изгладился из памяти: Том отчетливо помнил, как Никки, будто в замедленном кино, оступился и провалился в узкую расщелину между двумя огромными камнями. Они забрались уже достаточно высоко, примерно до половины утеса. Но Никки не упал прямо вниз: расщелина была такой узкой, что он отскакивал от ее стенок, как мячик, и приземлился на утрамбованный песок. Он вроде бы и не сильно ударился, но, очевидно, во время падения вывихнул плечо и, когда Томми добрался до него, был весь белый от потрясения, хватал ртом воздух и дрожал. Томми тоже был в шоке; он испугался, как никогда в жизни, но спустя несколько секунд им овладело странное спокойствие катастрофы, он снял свою куртку, накинул ее на брата и сказал, что им надо идти домой.

С час они ковыляли по грунтовой дороге. Когда потрясение улеглось, Никки начал плакать от боли. Томми давно не видел, чтобы брат плакал, – год, не меньше. Он сам как будто чувствовал боль. Мрачно глядя перед собой на тропу, он велел брату опереться на себя и пытался его отвлечь, пересказывая все истории из греческой мифологии, которые он вычитал из большой книжки с картинками, подаренной ему на Рождество. Никки, кажется, старался сосредоточиться на этих историях.

«А потом что?» – выпаливал он, если брат на минуточку останавливался, так что Томми пришлось рассказывать так, чтобы слова вылетали без заминки.

К счастью, когда они прошли половину дороги, но до главной было идти и идти, мимо проезжал Роберт Нэрн на грузовике. Он еще издали понял, что что-то не так, остановился и подобрал их. К тому моменту, как они добрались домой, Никки почти потерял сознание от боли, но отчаянно старался плакать не так громко, а Томми гладил здоровое плечо брата, тщетно стараясь его успокоить. Вызвали доктора Брауна, он скоро приехал и починил Никки. Томми показалось практически чудом то, как стремительно он все проделал. Мама считала, что Томми не должен оставаться в комнате и смотреть на это, но отец возразил, сказав, что он заслужил это право.

– Он просто впихнул его назад, – позже удивлялся Томми. Они с братом сидели рядом на кровати Никки и ели белый шоколад. Никки был еще слаб, но весел.

– Что, вот так? – спросил Никки. Он ничего не помнил после укола, хотя и оставался в сознании и закричал в тот момент, когда доктор Браун выполнил свой поразительный трюк.

– Да, вот так.

– Если это так просто, мы могли и сами сделать, – решил Никки. – Прямо на пляже.

– В следующий раз сделаем сами, – ответил Томми, хотя у него были определенные сомнения. – Теперь я знаю, как это делается.

Томми получил свою долю привилегий больного за то, что, как выразился отец, проявил смелость и сохранял спокойствие во время кризиса. Пожалуй, лучше всего (даже лучше белого шоколада) было то, что отец ими гордился. Мама плакала из-за того, что Никки больно, и радовалась, что они дома, но отец гордился ими. Они знали это, потому что он сам им сказал: «Вы крепкие ребята, раз добрались до дома».

– Отец… – начал было Том и остановился, не зная, как сформулировать. Он видел, что Малькольм смотрит на него и ждет продолжения. Терпеливо или со страхом? – Отец говорил, что Никки мог сломать себе шею. Он сказал, что знал мальчика, который упал с этих камней и сломал шею.

– Правда? – удивился Малькольм. – Кто-то из наших? Я такого не помню.

– Наверное, он хотел, чтобы мы были осторожнее, – произнес Том.

Он сам не верил в то, что сказал. Он думал, что отец любил говорить о насилии.

– Давай-ка пойдем к дому, – предложил Малькольм, – пока погода не испортилась.

– Да.

Они отвернулись от темного моря и пошли обратно к утесам.

На следующий день Никки поехал с мамой на пароме в Обан делать рентген; вернувшись, они сообщили, что все в порядке. Поскольку у Никки больше ничего не болело, а вечером им дали еще белого шоколада и отец остался ими доволен, оба мальчика были в конечном счете рады этому происшествию и позже часто его обсуждали. Но к приятному ощущению драмы и собственного героизма примешивалось послевкусие страха – понимание того, что ужасные вещи могут случиться, и случаются они просто так, как гром среди ясного неба. Мысль эта была для них новой, но в то же время они чувствовали, что знали это давно.

9

В тот вечер, когда все, кроме Томми, умерли, на ужин была курица с брокколи и печеной картошкой. Позже Томми мог во всех деталях вспомнить еду, хотя от разговоров, общения и чувств у него в памяти осталось только общее впечатление. Кроме того, что произошло в конце.

Соуса не было. К курице всегда полагался соус, потому что иначе она была слишком сухой, а отцу это не нравилось. Мама, казалось, размышляла о чем-то своем, наверное, поэтому она и забыла про соус. Томми заволновался. Было масло для печеного картофеля, но курицу полить было совсем нечем. Весь ужин Томми ждал, что отец заметит это и что-нибудь скажет. Он чувствовал, как у него покалывает в руках и в груди. Он посмотрел на Никки, который ел свою порцию так сосредоточенно, как будто решал задачки (Никки очень хорошо давалась математика). Томми подумал, что Никки тоже обеспокоен.

Он быстро заглотил курицу, чтобы показать всем, какая она вкусная, а вовсе не сухая. «Помедленнее, сынок, – сказала мама, – а то тебе плохо станет», – и на какой-то миг Томми разозлился на нее за то, что она не понимает, как он старается ей помочь.

Потом Никки стал рассказывать про ладьи викингов, что Томми раздражало еще больше, ведь это он был специалистом по викингам, а не Никки. Но затем он понял замысел брата – развлечь всех, отвлечь всех, не дать отцу разозлиться.

И действительно, отец почти никогда не злился на Никки, кроме тех случаев, когда ему никак не удавалось пригладить волосы перед походом в церковь. Отец любил Никки больше всех, Томми это знал, и Никки тоже, и их мама это знала, хотя все они делали вид, что не знают. Отец говорил, что Никки станет бухгалтером, как и он сам, потому что он отлично умеет обращаться с числами. Томми подумал, что Никки следовало бы говорить про математику, а не про викингов, но он решил, что они пришли Никки в голову, потому что в школе они делали макеты драккаров.

Пока Никки рассказывал, как викинги строили свои корабли, – Томми заметил, как умно он выбрал именно то, что могло больше всего заинтересовать отца, – Томми смотрел на маму. Он думал, что она должна обратить внимание на то, что викинги – это его тема, хотя бы повернуться к нему в какой-то момент, но она смотрела и смотрела на Никки, затем быстро глянула на отца и снова переключила внимание на Никки, улыбнулась ему своей особенной улыбкой, которую так любил Томми, и сказала: «Неужели? Очень интересно».

– Так что они сначала делали обшивку, – излагал Никки, – а потом вставляли внутрь каркас. Это называется… – И тут он запнулся. – Я забыл, как это называется. Способ, которым они делали обшивку. Мы это сегодня проходили.

Томми хотел было выпалить «Это называется внакрой», но тут отец произнес:

– Вгладь.

– Нет, – ляпнул Томми, не подумав. – Это называется внакрой.

Все повернулись к нему. Томми уловил, как вокруг него повисла тишина.

– Вгладь – это другой способ, – настаивал он. – Не у викингов.

– Ну, я не слышала ни о том, ни о другом, – попыталась спасти ситуацию мама, – так что вы все намного умнее меня.

Томми ждал, что отец заговорит. Он не решался поднять глаза и знал, что Никки тоже уставился в тарелку и думает, какой Томми дурак и как он всегда все портит.

– Думаешь, ты знаешь все лучше всех? – спросил отец. В голосе его было не раздражение, а любопытство.

Томми помотал головой. В ушах у него зашумело.

– Он так не думает, папа, – сказал Никки, и Томми был поражен его храбростью и его преданностью.

Отец сделал Никки знак рукой, чтобы тот замолчал, но Никки все равно продолжал:

– Просто он очень, очень любит викингов. Это его любимая тема. Папа, ты нас когда-нибудь свозишь в музей? Миссис Браун говорила, что в Глазго в музее есть всякие вещи викингов.

Умно. Томми не мог смотреть на отца, поэтому уставился на Никки. Тот имел вид совершенно невинный.

Последовала долгая пауза, после которой отец произнес:

– Да, это можно устроить. – И через секунду добавил: – Томми. Никто не любит всезнаек.

Томми быстро кивнул, глядя в тарелку. Отец взял вилку и отправил в рот кусок курицы.

– Она сухая, Катрина. – Он говорил спокойно. Несколько минут они ели молча, потом он отставил тарелку, встал, сообщил, что надо идти работать, и вышел из кухни.

Томми наконец медленно выдохнул, поняв, что мама и Никки сделали то же самое.

– На десерт крамбл, – сказала мама. – Заканчивайте, мальчики.

Она взъерошила Томми волосы, и он, почувствовав это и подумав о крамбле и о том, как Никки спас его, испытал прилив такой чистой и острой радости, как будто взлетел высоко вверх на качелях.

Когда они поднялись наверх, Никки заговорил: «Это называется внакрой, Томми. Я знаю, что ты был прав».

Томми кивнул. Он без объяснений понял, что хотел этим сказать Никки: сегодня все обошлось. В следующий раз будь осторожнее. Никки спустился вниз, а Томми остался в комнате и стал читать книгу про викингов.

Но, конечно, ничего не обошлось. А следующего раза не было. Позже психологи один за другим говорили Томми, что дети часто винят себя в трагедии, что они постоянно размышляют о том, что могли бы изменить, будто можно вернуться в прошлое и предотвратить то, что случилось. Магическое мышление. Томми кивал и делал вид, что успокоился. Но в мозгу у него продолжало вертеться: внакрой, внакрой, внакрой. Если бы он не стал поправлять отца. Если бы он был таким сообразительным, как Никки.

«Тут нет твоей вины», – говорили психологи.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Но они не знали, что случилось потом. Томми им не рассказывал. Он знал это уже в восемь лет, знал и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать. Дело было не в викингах. Это была просто ширма, за которую он прятался. Викингов можно было вынести – почти, а вот остальное – нет. Это было так ужасно, что обычно он даже не мог об этом думать. Но и не думать тоже не мог. Мысль об этом все время возникала на краю сознания, а потом его снова захлестывала ужасная тьма.

«Прости меня», – мысленно хотел обратиться он к Никки. Часто он просыпался с этими словами. Кэролайн однажды сказала, что он произнес их во сне.

Если бы он мог вернуться. Если бы он мог вернуться, и знал бы, что случится, и сделал бы все иначе. Сделал бы только одну вещь иначе. Малейшее усилие, малейшая доля секунды, другое решение и другой результат.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Если бы, если бы, если бы.

10

Томми жил у Малькольма уже почти неделю, и дни их стали подчиняться определенному ритму. Малькольм вставал рано. Томми обычно вставал поздно. В некоторые дни Малькольм уходил помогать Роберту, но чаще всего после обеда возвращался. Потом, пока еще не стемнело, они с Томми шли на прогулку. Малькольм понятия не имел, чем Томми заполняет утренние часы. Иногда он заставал Томми в кресле в гостиной за чтением одной из книг Хизер. Он то ли закончил, то ли бросил читать «Женский портрет» и перешел к Томасу Харди. Обычно Томми готовил ланч и оставлял что-нибудь и Малькольму – сэндвич с сыром, завернутый в пищевую пленку, или пасту с томатным соусом, которую надо было разогреть.

Как-то вернувшись с прогулки, они сидели за кухонным столом, пили чай и в основном молчали. Иногда Томми задавал какие-то вопросы про крофт в прошлом или про нынешнее состояние сельского хозяйства на острове. «А он не забыл, – удивлялся Малькольм, – как тут все устроено. Послушать, как он рассуждает об овцеводстве, так можно подумать, что он здесь вырос». Малькольма поражала осведомленность Томми, потому что Джон всегда старался отделить себя и свою семью от фермерского быта. С тех пор как Джон уехал из дому, он не проявлял никакого интереса к крофту, даже когда умер отец и хозяйство перешло к Малькольму. Теперь Малькольм вынужден был признать, что Джон глумился над всем этим, настолько нарочитым было отсутствие интереса, которое он изображал, если Малькольм или кто-то другой заговаривал об этом. Нет, Джон не такой: он бухгалтер. Он работает головой, а не руками, не мышцами и сухожилиями, и его не интересует грубое, изнурительное существование, которое влачат все остальные на острове, надрывая спины в грязи и под дождем. Малькольм слышал пересуды в баре, будто Джон считал себя лучше всех. Но особого вреда в этом не было, людям он все равно нравился – более того, он впечатлял их. А теперь вот сын Джона, его взрослый ребенок, сидит напротив Малькольма и ведет беседы о копытной гнили, субсидиях и силосе.

Чего они никогда не обсуждали, так это жизнь Томми за последние двадцать лет и его планы на будущее. И чем дольше это длилось, тем большее беспокойство охватывало Малькольма, но ни о чем важном он не мог говорить. Он почти не задавал Томми вопросов, боясь проявлять любопытство.

Малькольм представлял себе, как Хизер говорит: «Вы друг друга стоите. Никак не можете дойти до сути дела, как все мужчины». Вот что она могла бы сказать, если бы была жива.

Изначально Томми собирался остаться на неделю. Малькольм думал, когда он уедет, но Томми об этом не заговаривал. Он не был уверен, хочет ли, чтобы Томми уехал, или нет. Ему было неловко, и он жаждал возвращения к спокойной жизни, к своему обычному распорядку. Но, с другой стороны, он беспокоился за Томми, чувствовал за него ответственность, даже через столько лет.

За последние дни во время прогулок они дважды встретили других жителей острова. В первый раз это был Кен Стюарт со своей колли Мораг. Когда Кен подошел, Малькольм понял, что у него перехватило дыхание, но Кен был от природы молчалив и не выказывал намерения долго болтать.

– Так ты вернулся? – спросил он у Томми, когда они поздоровались.

– Да.

– Многое изменилось, по-твоему?

Томми задумался над ответом.

– Нет, – наконец сказал он. – Я так не думаю.

– Да, мне тоже кажется, что мы более-менее остались такими же, – покачал головой Кен. Он подумал немного и добавил: – Теперь у нас служба не каждую неделю. Раз в месяц. Священник приезжает с Айлея или Малла.

Томми явно не знал, как на это реагировать.

– Не то чтобы туда много людей ходило, – продолжал Кен. – В церковь. – Малькольм недоумевал, зачем Кен столько говорит о церкви. Ведь сам он туда не ходит.

– А мирским чтецом у нас Марта Нэрн, – подхватил Малькольм, обращаясь то ли к Кену, то ли к Томми. – Она иногда и службу проводит.

Последовала небольшая пауза, после которой Кен сказал:

– Ладно, пойду дальше. – И добавил, обращаясь к Томми: – Рад был тебя видеть.

Они попрощались, и Кен продолжил прогулку, Мораг трусила рядом с ним.

Во второй раз встреча была более продолжительной. На шестой день пребывания Томми на острове они снова направлялись к заливу Олбэн и встретили Фиону Маккензи, шедшую им навстречу. Малькольм издалека заметил ее розовую ветровку, но она уже прошла изгиб дороги и, конечно, увидела их. Так что, если бы они развернулись, она бы решила, что они от нее убегают.

– Это Фиона, – сказал Малькольм Томми, желая хоть как-то его подготовить. – Фиона Маккензи. Ты помнишь ее? Она жила рядом с вами. В четверти мили или около того.

Сначала он подумал, что Томми не ответит, но он произнес:

– Да. Конечно.

Вдруг у Малькольма всплыл в голове один случай – какая-то из поздних вспышек Томми. Чем же он швырнул в Фиону, стоявшую посреди гостиной? Бедняжка просто зашла вернуть тарелку. Хрустальный петух – вдруг Малькольм ясно вспомнил, как он красиво разлетелся об стену фонтаном осколков, похожих на конфетти, просвистев в опасной близости от головы Фионы. Потом как он бросился и схватил Томми за руки, а Хизер увлекла Фиону в прихожую. Он понятия не имел, в чем она провинилась, что она такого ему сказала, что он завелся. После Томми плакал – не о Фионе, а о петухе, который ему очень нравился. «Это просто старое украшение», – строго отчитывала его Хизер, но дело было совершенно не в нем. Она заставила его написать Фионе письмо с извинениями и отвела его к ней, чтобы он лично вручил это письмо. Малькольм видел его сначала в тетради для черновиков, а затем переписанное самым красивым почерком, на который Томми был способен. Но что в нем было написано, он забыл.

Интересно, подумал Малькольм, помнит ли это Томми, или те годы расплылись у него в памяти.

Когда они подошли ближе, Томми сказал:

– Она дружила с мамой.

– Ну, – ответил Малькольм. Но Катрине было нелегко с ней общаться – Малькольм точно помнил, как однажды Хизер проговорилась ему. И правда, Фиона была нелегким человеком, очень озабоченным. Она слишком многого хотела от других людей – так это представлял себе Малькольм. Каждый разговор с ней требовал усилий, как будто она все время пыталась подойти слишком близко. Но, в сущности, она была хорошей женщиной.

– Смею думать, она захочет остановиться и поболтать, – продолжал намекать Малькольм, пока Фиона еще не могла его услышать. Он хотел донести до Томми мысль, что беседа с ней будет сильно отличаться от беседы с Кеном.

Томми ничего не ответил. Он засунул руки в карманы с таким видом, как показалось Малькольму, будто вот-вот предстанет перед судом.

– Малькольм! – крикнула Фиона ярдов с десяти. – Прекрасное утро. Такое светлое. – Подойдя ближе, она сказала: – А это, должно быть, Томми, кто же еще. – Она все время смотрела на него, едва удостаивая Малькольма взглядом.

Томми кивнул, а Малькольм добавил, чувствуя, что это необходимо:

– Правильно. Томми, ты помнишь Фиону?

– Да, – кивнул Томми. – Здравствуйте.

– Столько лет прошло, – всплеснула руками Фиона. – Когда я тебя последний раз видела, ты еще совсем пацаненком был. А теперь посмотрите-ка.

Томми, похоже, не нашелся что на это сказать.

– И что ты теперь поделываешь? – спросила Фиона, когда пауза уже несколько неприлично затянулась. – Где живешь?

– В Лондоне, – сообщил Томми. – Во всяком случае, последние несколько лет.

– В Ло-о-о-ондоне, – протянула Фиона. – Правда? Ну, должно быть, здорово там жить. Много всякого происходит, я думаю. Не то что здесь.

Малькольм заметил, что она говорит быстрее обычного. И что-то еще было в ее поведении – она явно была не в своей тарелке. Ему пришло в голову, что она точно так же не желала этой встречи, как и они. От этой мысли он расстроился, не за себя, а за Томми.

– Ну, – сказал Малькольм. – Томми привык к другому ритму жизни.

– И что ты делаешь в Лондоне? – продолжала Фиона. – Кем работаешь?

– Я разными вещами занимался, – ответил Томми, и Малькольм опять подумал, что он почти ничего не знает о его жизни, например, чем он зарабатывал последние десять лет. Накануне вечером он все-таки решился задать этот вопрос, но Томми ответил только: «Да разным. В основном всяким административным» – и, кажется, не выказал желания обсуждать эту тему дальше. Фионе он отвечал так же уклончиво. В конце концов, жизнь Томми – это действительно не их дело.

Фиону, похоже, лаконичный ответ Томми не смутил. Но она живет здесь, напомнил сам себе Малькольм. Конечно, она привыкла к молчаливым мужчинам.

– А жена у тебя там, в Лондоне, есть? Семья? – продолжала Фиона.

– Нет, – покачал головой Томми.

– Что ж, – с сомнением сказала Фиона. – У тебя еще есть много времени для всего этого. Наверное, мы тут рано семьями обзаводимся. Мы тебе, должно быть, кажемся скучными.

– Нет, – снова сказал Том. – Вовсе нет.

– Это он просто из вежливости, – встрял Малькольм, чувствуя, что беседа становится принужденной. – Тут молодому парню особенно нечего делать.

– И на сколько ты приехал? – спросила Фиона.

Малькольм тоже хотел бы это знать, но Фиона совершенно напрасно взяла быка за рога.

– Я еще точно не знаю, – ответил Томми. – От разного зависит.

– От работы, я полагаю, – сказала Фиона. – Сейчас все зависит от работы, правда?

После небольшой паузы Томми кивнул:

– Да. – Они стояли и молча смотрели друг на друга. Малькольм спас положение:

– Ладно, мы, пожалуй, пойдем. Скоро стемнеет.

– Конечно, – быстро отозвалась Фиона. – Ночи становятся длиннее, да? Рада была тебя снова увидеть, Томми. Береги себя.

Томми сдержанно улыбнулся и сказал:

– Вы тоже.

И Фиона наконец ушла, бросив через плечо:

– Хорошего вечера.

Малькольм и Томми продолжили путь в молчании.

Через несколько минут Томми спросил:

– Чем это я в нее запустил?

Малькольм посмотрел на него искоса.

– Хрустальным петухом.

– То есть ты это помнишь?

– С трудом.

Томми кивнул.

– Она, наверное, тоже помнит.

«Дело не в этом», – чуть было не ляпнул Малькольм, но вовремя остановился. Пусть уж лучше Томми думает, что дело ограничивалось петухом.

Больше за время прогулки Томми не произнес ни слова. Когда они вернулись домой, он исчез наверху. Малькольм сообразил, что Томми расстроен, но понятия не имел, что было настоящей причиной его огорчения и что он может сказать, чтобы утешить его.

Когда время подошло к половине седьмого, а Томми так и не вышел из комнаты, Малькольм сам поднялся наверх и тихо постучал в дверь.

– Томми? – позвал он.

Тут же в комнате послышалось движение, и племянник открыл дверь.

– Хочешь чашку чаю? – спросил Малькольм. Томми ненадолго задумался.

– Хорошо.

Он спустился вслед за Малькольмом и сел за кухонный стол, а Малькольм занялся чаем. У Томми был слегка пришибленный вид, как у человека, который только что проснулся, но Малькольм предположил, что он, скорее всего, не спал.

Сделав несколько глотков чая, Томми спросил: – Я все время кидался разными вещами, да?

– Ну, – ответил Малькольм.

– Я запомнил петуха, – продолжал Томми, – потому что потом мне было так стыдно. Из-за Хизер. Это была ее вещь. Я не имел права ее разбивать.

– Это ее не волновало.

– Полагаю, у меня была плохая репутация, – сказал Томми. – К тому моменту, как я уехал с острова.

– Ты был просто ребенком, Томми. Ты горевал. – Наверное, все это помнят.

– Даже если и помнят, никто тебя не попрекнет. Томми отпил еще чаю и внезапно сказал:

– Я знаю, что причиняю тебе неудобство. Спасибо, что приютил.

Малькольм поставил кружку на стол и посмотрел на Томми.

– Никаких проблем, – ответил он.

Томми быстро кивнул.

– И я знаю, что сказал, что уеду. Через неделю или около того.

Малькольм какое-то время молчал, пытаясь собраться с мыслями.

– Никто тебя не гонит, – наконец произнес он. Томми посмотрел ему в глаза.

– Я не собираюсь оставаться тут навсегда. И даже на несколько месяцев. Честное слово.

– Все в порядке.

– Просто, – Томми запнулся и потер рукой лицо. – Мне больше некуда идти. – Малькольм не сразу понял, что на это ответить, однако Томми снова быстро заговорил: – Но я со всем разберусь. Просто мне нужно время. Еще немножко времени.

Малькольм представил свою жену и с ее помощью нашел нужные слова:

– Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе нужно, Томми.

И хотя Малькольм ничего не спрашивал, Томми стал говорить. Не глядя на Малькольма, он сказал:

– Я жил в Лондоне с Кэролайн. Мы довольно долго были вместе. Четыре года. Я думал, что, может быть, в этот раз… Но потом все пошло не так. Я все испортил. И я не знал, что делать.

Когда Малькольм понял, что Томми больше ничего не собирается добавить, он сказал с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал:

– Тебе нужно отдохнуть. Вот в чем дело.

– Да, – опустил глаза Томми. – Именно так.

– Мне жаль, что у вас так вышло. Ты?.. Она была хорошей?

– Да, – пробормотал Томми. – Я ее любил.

Малькольм кивнул. Он подумал о том, как ему не хватает Хизер, как он все не может забыть ее.

– Займемся-ка ужином, – предложил Малькольм. – Лазанья подойдет?

– Да, – ответил Томми и быстро встал из-за стола. – Я нарежу лук. – Он взял разделочную доску и нож, достал лук и уселся обратно за стол. Крутя луковицу в руке, он сказал безо всякой связи с предыдущим: – Откуда вообще у Хизер хрустальный петух?

От удивления Малькольм громко рассмеялся.

– Это был свадебный подарок от какой-то из тетушек. Думаю, она была рада, что ему пришел конец.

Томми кивнул и начал резать лук.