Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Часть 1

1

Гвин Маккензи пришел домой из паба, тщательно вытер ноги о коврик, как всегда, когда был подшофе, и сказал своей жене:

– Томми Бэрд вернулся.

Не то чтобы она забыла это имя – такое не забывается. Но упоминание его было так неожиданно, что сначала Фиона растерялась. Затем она вспомнила, как он с серьезным лицом стоял в магазине рядом с матерью, в яркой ветровке – они с братом носили такие. Фионе было шестьдесят три, но на память она не жаловалась.

– Малой Томми Бэрд? – воскликнула она. – Вот это да.

– Не такой уж он и малой теперь, – возразил Гэвин, сняв мокрую куртку и скрывшись на секунду из виду, чтобы повесить ее. – Ему, должно быть, лет тридцать или больше, – донесся его голос из прихожей.

Фиона молча считала в уме. Ее Стюарту в этом году исполнилось тридцать девять. Женат второй раз, кажется более удачно, хотя и Джоанна им очень нравилась.

– Тридцать один, – произнесла она и на некоторое время замолчала. – Зачем он приехал?

Гэвин вошел в комнату и пожал плечами:

– Я знаю не больше твоего, – что звучало несколько абсурдно, потому что ведь это он сообщил ей новости. – Его встретил Росс на пароме из Обана сегодня утром.

Услышав это, Фиона несколько расслабилась.

– Ах, Росс! Что ж, теперь каждому его слову верить? Да он свою жену не узнает, даже если она будет рядом стоять.

– Он говорил с ним, – ответил Гэвин, прислонившись к дверному косяку. – Росс говорил с Томми. На пароме больше никого не было. Ты же знаешь Росса. Он увидел чужака, да еще в это время года. Подошел и представился. Спросил у Томми, приехал ли он на выходные.

– А Томми, он назвал себя? – спросила Фиона.

– Ну. Хотя Росс сказал, что он и сам понял, когда подошел поближе, еще до того, как Томми открыл рот.

Фиона сама бы не могла объяснить, почему ее в этот момент одновременно бросило и в жар и в холод.

– Росс болтун, – отрезала она. Потом ее осенила другая мысль: – Может быть, он врал. Чужак этот.

Гэвин ухмыльнулся своей особенной улыбочкой, которую она так ненавидела и которую, как ей казалось, он припасал специально для нее. Она не была презрительной, Гэвин был для такого слишком добрым, но это было выражение крайней озадаченности, как будто бы за столько лет он все никак не мог привыкнуть к тем глупостям, которые она говорила, – и это было гораздо хуже презрения.

– С какой стати кому-то врать про такое?

Фионе нечего было на это ответить. Из трагической истории с Бэрдами она твердо усвоила, что люди могут действовать совершенно неожиданным образом, так, как никто и представить себе не мог.

– Но зачем ему теперь возвращаться?

– Наверное, приехал навестить Малькольма.

– Они не виделись много лет.

– И все-таки семья – это семья.

Фиона подумала – хотя и не сказала этого вслух, – что, возможно, для Томми слово «семья» имеет гораздо более сложное значение, чем для всех остальных.

Гэвин потопал на кухню. Фиона слышала, как он громыхает чайником.

– Я бы тоже выпила чашечку, – крикнула она ему, хотя и не очень-то надеялась на успех: с каждым годом он слышал все хуже, а по собственной инициативе он вряд ли станет ей чай наливать. Другие женщины ее возраста шутили на тему того, как хорошо выдрессировали мужей, но у Фионы, кажется, ничего не получилось.

Однако через несколько минут он таки принес две кружки, поставил – несколько неуклюже – одну из них на столик рядом с ней, а потом уселся в кресло у камина.

– Забавно то, – продолжил он так, будто в их разговоре не было никакого перерыва, – что Малькольм ни словом не обмолвился об этом. Он вчера был в баре и ничего не сказал.

– Может, он его и не ждал, – предположила Фиона, и эта мысль взволновала ее еще больше.

Последовало долгое молчание, было слышно только, как Гэвин прихлебывает чай. Фиона попыталась сосредоточиться на треске дров в камине, чтобы не замечать звуков, издаваемых мужем. Она научилась этому много лет назад. И она напоминала себе, что он хороший человек, что он добрый, что он всегда был терпелив к выходкам Стюарта. И эта терпеливость не имела ничего общего со слабостью.

– Томми Бэрд, – произнес Гэвин задумчиво. – Я всегда чувствовал неловкость по отношению к нему.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Фиона, снова ощущая и жар, и холод.

– Мне казалось, мы должны были каким-то образом понять. Ты так не думаешь? Понять. Может быть, что-то сделать.

– Не будь дураком, – ответила Фиона более раздраженным тоном, чем следовало. – Что мы могли сделать? – И с видом человека, решившего закончить разговор, добавила твердо: – Что толку мусолить такие ужасные вещи?

Она виделась с этой семьей почти каждый день, почти каждый день в течение десяти лет – и она ничего не заподозрила. Она не могла предвидеть – и никто не мог.

И она помнила, каким Томми стал потом. Как он в десять или одиннадцать лет с искаженным от ярости лицом швырнул в нее что-то – вазу, что ли? Какую-то вещь Хизер, которая разлетелась вдребезги, чуть-чуть не попав Фионе в голову. В него тогда словно бес вселился.

– Не хочешь кекса? – спросила она Гэвина, стараясь смягчить ту резкость, с которой говорила до этого, стараясь пригладить воспоминания о Томми. – Мы и половины съесть не успеем, прежде чем он зачерствеет.

– Ну, – ответил он, – было бы неплохо.

Не было никакой возможности предвидеть то, что случилось, твердила про себя Фиона, доставая из шкафа на кухне кекс и отрезая Гэвину большой кусок, а себе – поменьше. И вообще, успокаивала она себя, как обычно (хотя это не очень помогало), никто не может знать, что творится за закрытыми дверями.

2

Нет, Малькольм не ждал его. Когда вечером он открыл дверь и увидел в сгущающихся сумерках, что за ней стоит Томми, он был так потрясен, что на некоторое время потерял дар речи.

Конечно, Томми выглядел теперь совсем по-другому. Это был взрослый мужчина, ничуть не похожий на того мальчика, который много лет назад отсюда уехал. Но Малькольм узнал бы его где угодно, сколько бы лет ни прошло. Хуже всего было вот что: мальчик с возрастом не стал походить на Катрину. Нет, он был очень похож на Джона – такие же темно-карие глаза, такой же резко очерченный подбородок. И худощавым он был, как отец. Сходство было разительным. Малькольму оставалось только надеяться, что Томми этого не осознавал.

Шел дождь, хотя и не сильный, что для этих мест было редкостью. Но одежда человека, стоявшего у него на крыльце, не подходила ни для какой погоды на Гебридах. На Томми были только джинсы и свитер, а на ногах – кеды с тряпичным верхом. На плече висел рюкзак, но он вряд ли набит вещами, и уж точно там нет подходящей обуви и непромокаемой куртки.

– Томми, – сказал Малькольм, потому что, кажется, это все, что тут можно было сказать.

И тот ответил, посмотрев ему в глаза и сразу же отведя взгляд:

– Привет, Малькольм.

Последовала небольшая пауза.

– Не хочешь зайти? – Так могла бы сказать Хизер, и на несколько секунд у Малькольма перехватило дыхание оттого, как сильно он по ней скучает. Но потом внимание переключилось на чужака – и никакого не чужака, – переступившего порог, и вот в первый раз за двадцать лет Томми оказался в его доме.

– Надеюсь, ты не против… – начал Томми, но запнулся и оглядел узкую прихожую, как будто не понимая, как здесь очутился. Малькольм подумал, что она должна казаться ему теперь гораздо меньше: взрослый Томми занимал много больше места, чем ребенок.

Томми засунул руки в карманы, расправил плечи и снова заговорил:

– Я знаю, это странно – просто так объявиться здесь. Мне надо было позвонить, или написать, или… прислать имейл, или еще что-то, – он издал короткий смешок, не очень похожий на смех. – Правда, у меня нет твоего имейла. И телефона тоже нет. Не смог его найти.

– У меня нет имейла, – ответил Малькольм, думая о том, как странно слышать этот глубокий мужской голос, исходивший от Томми, от лица Джона. Выговор у Томми был тоже неожиданным. Какой-то неопределенный: не вполне шотландский, не вполне английский – прошлое Томми в нем едва угадывалось. – Я так и не смог со всем этим освоиться, – добавил Малькольм, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – У Хизер лучше получалось. У нее был почтовый аккаунт и ноутбук. – Вдруг он осознал, что говорит, только чтобы заполнить неудобную тишину, и замолчал.

– А где Хизер? – спросил Томми, заглядывая через плечо Малькольма в кухню, как будто она действительно их там дожидалась. И Малькольма как обухом по голове ударило: ведь Томми ничегошеньки не знает, совсем ничего, словно все эти годы он лежал в земле, а теперь вот восстал из мертвых и стоит как ни в чем не бывало в прихожей у Малькольма, счищает грязь со штанов и спрашивает про Хизер.

Им обоим придется это вынести.

– Она умерла, – ответил Малькольм, – почти шесть лет тому назад.

Эти слова так поистрепались, что Малькольму уже не было больно. После смерти Хизер он в последний раз попробовал связаться с Томми, но единственный номер, который у него был, – Генри, двоюродного брата Томми, – больше не работал. Он был слишком погружен тогда в собственное горе, чтобы чувствовать досаду. А теперь уже давно выкинул Томми из головы.

– Инсульт, – продолжал он. – На самом деле два. Оба серьезные. После первого она прожила еще несколько лет, но потом у нее случился второй. – Томми молча глядел на него, так что Малькольм добавил: – Но она оставалась самой собой. До конца.

– Но… она же была такой молодой, – вздохнул Томми, и Малькольм поразился, насколько он огорчен. Ведь в конце концов, кем ему была Хизер?

– Ага, – кивнул Малькольм. – Слишком молодой.

Томми молчал.

– Проходи на кухню, – спохватился Малькольм. – Хочешь чашку чая?

– Да. Пожалуйста.

– Кидай свой рюкзак сюда пока что, – сказал Малькольм, показывая на обувницу у двери, и Томми так и сделал, а потом прошел за ним в маленькую кухню.

Надолго ли он приехал, спрашивал себя Малькольм, стараясь не паниковать. По крайней мере на два дня: до пятницы парома на большую землю не будет. Свободная комната была в ужасном состоянии – вся в пыли, завалена книгами и хламом до потолка. Малькольм постарался представить, что бы на его месте сделала Хизер. Ее-то ничто на свете не могло смутить. Она бы сказала ему, что надо решать проблемы по мере их возникновения, и занялась бы чаем. Так что, пока Томми сидел за столом, Малькольм привычными движениями набирал воду в чайник, доставал чашки и чайные пакетики, вынимал молоко из холодильника и собирался с духом. Старый чайник закипал с таким шумом, что разговаривать было невозможно, за это Малькольм был ему благодарен.

Он осторожно взглянул на Томми. Тот сидед тихо, положив руки перед собой на стол, как ребенок, который изо всех сил старается быть послушным. Но глаза его бегали по комнате, а когда он чувствовал, что Малькольм на него смотрит, тотчас же переводил взгляд обратно на руки. Интересно, подумал Малькольм, узнает ли он дом? Он стал вспоминать, но так и не вспомнил, что могло поменяться с того момента, как Томми уехал. Кажется, ничего. Они с Хизер особенно не увлекались – как это называется? – интерьерами. У них всегда было много других дел. Кухня с этой древней газовой плитой и дешевым, местами облупившимся ламинатом должна казаться Томми старомодной, обшарпанной и серой. Малькольму было непривычно рассматривать собственный дом глазами чужака.

– Тебе чай с сахаром? – спросил он.

– Только с молоком. Пожалуйста.

Малькольм принес кружки и сел напротив Томми. Напротив своего племянника, пронеслось у него в мозгу.

– Я расстроился, когда узнал о Джилл. Ужасная потеря.

– Я был далеко, – сказал Томми и замолчал. А когда Малькольм подумал, что он больше ничего не скажет, добавил: – Но я успел вернуться. Вовремя успел. Застал ее перед смертью.

– Очень жаль, что мы не смогли попасть на похороны, – кивнул Малькольм. – У Хизер был грипп. Я не мог ее оставить.

– Все в порядке.

На похоронах они могли бы впервые за много лет увидеть Томми. Хизер так хотела поехать. Они все-таки дозвонились до Генри, вернувшегося из Канады, когда болезнь его матери была уже в последней стадии. Он пообещал, что попросит Томми перезвонить им, но по какой-то причине Томми этого так и не сделал, и письма тоже остались без ответа.

«Бедный, бедный парень, – причитала Хизер, почти плача, когда они узнали о роковом диагнозе Джилл. – Как будто он и так мало родных потерял. И бедная Джилл. Она еще такая молодая». Тогда они и не подозревали, что Хизер сама умрет в таком же возрасте.

Малькольму хотелось бы поговорить о чем-нибудь другом, кроме смерти. Но о чем? Нельзя же приставать к родственнику с вопросами, зачем он, собственно, приехал. Голос Хизер у него в голове твердо произнес: «Нельзя. Пусть Томми сам расскажет, когда захочет».

– Как Генри? – спросил Малькольм через некоторое время, придумав новую тему для разговора.

Томми пожал плечами.

– Нормально. Мы мало общаемся. – И, почувствовав, что должен сообщить что-то еще, добавил: – Он женился. Живут в Ванкувере. Двое детей.

– Это хорошо, – ответил Малькольм, пытаясь вспомнить лицо Генри.

Томми кивнул и снова погрузился в молчание. На этот раз Малькольм не знал, как его нарушить.

Но в конце концов Томми произнес:

– А как дела с крофтом[2]2
  Крофтинг – специфическая шотландская форма наследственной аренды земли; крофт – земельный участок.


[Закрыть]?

Малькольму внезапно стало очень и очень стыдно, хотя, казалось бы, какое дело Томми до крофта, он же не за этим приехал.

– Мне пришлось продать его. Когда у Хизер случился первый инсульт. Слишком много возни было с ним, а денег он приносил мало. Совсем никаких денег, честно говоря. А я должен был быть рядом с ней.

– Мне так жаль Хизер, – сказал Томми глухо. – Правда.

Малькольм кивнул. Шесть лет прошло, а он все еще не знал, как реагировать на утешения. Не было никакого утешения.

– А ты? – спросил он, представляя, какие бы вопросы задала Хизер. – Ты женат?

Томми покачал головой и почти улыбнулся, но раздумал.

– Нет. Я нет. – И добавил после паузы: – Но у меня была девушка. Ее звали Кэролайн.

– Господи, – воскликнул Малькольм. – Она не?..

И тут Томми по-настоящему улыбнулся, сделав ртом странное движение, которого Малькольм не помнил.

– Нет, она не умерла. Мы расстались.

– Сожалею, – сказал Малькольм, сознавая, что говорит слишком официальным тоном. Но он чувствовал себя глупо оттого, что подумал, будто отношения могут кончиться только со смертью. – А дети есть?

– Нет. – Томми больше не улыбался.

Малькольм смотрел на него через стол, но Томми больше не распространялся на эту тему, а просто сидел, обхватив кружку руками, как будто ничего не случилось, как будто ему все еще одиннадцать, как будто он никуда не уезжал, а все это время так и сидел здесь тихо, пока Малькольм занимался своими делами и не замечал его.

– Где ты сейчас живешь? – спросил он.

– В Лондоне.

– И давно?

– Порядочно, – ответил Томми и, немного помолчав, добавил: – Я бывал там и сям. Какое-то время провел в Эдинбурге. В Манчестере. Даже в Лиссабоне.

– Я никогда не был в Португалии.

– А ты вообще выезжал из Шотландии?

Малькольм посмотрел на Томми, но лицо его ничего не выражало.

– Нет, – ответил он. – Никогда. Я не был нигде дальше Эдинбурга.

Томми кивнул.

– Мы собирались съездить в Испанию, – продолжал Малькольм. – Мы с Хизер. Но не на пляже лежать и так далее. Хизер хотела увидеть Барселону. Этот… – он, конечно, ни за что теперь не мог вспомнить название, хотя оно было очень красивым, – …собор. И все остальное. Мы уже почти забронировали гостиницу, но тут у Хизер случился инсульт.

Кто-нибудь другой мог бы снова сказать, как ему жаль, но Томми этого не сделал, и Малькольм был ему за это благодарен.

Последовала пауза, потом Малькольм спросил:

– Ты ночевал в Обане?

– Да. Я вчера на поезде доехал до Глазго, а вечером – до Обана. Хотел успеть на паром. – Томми немного поколебался и произнес неожиданно напряженным голосом, как будто заранее репетировал: – Извини, что я на тебя свалился как снег на голову. Могу ли я пожить у тебя немного? Скажем, неделю. Если я не нарушу твоих планов.

– Конечно, Томми, – ответил Малькольм, скрывая озабоченность за радушием, которое даже для него самого звучало фальшиво. – Я буду очень рад.

– Только если я не помешаю, – сказал Томми.

– Конечно, – повторил Малькольм. – Это твой дом.

Не очень удачно сказано. Томми посмотрел на него, и Малькольм, выдержав его взгляд, подумал: «Да, я все понимаю».

– Пойдем приберемся в твоей комнате, – предложил Малькольм. – А потом я займусь ужином.

Он повел Томми наверх по узкой лестнице. Они остановились у первой двери. Это был старый фермерский дом, который реконструировали в шестидесятые и с тех пор, в общем, не трогали. В нем были низкие потолки с балками, камин, двери с щеколдами и сквозняки. Наверху было только три комнаты, еле втиснутые под покатую крышу: одна крохотная пустая, потом спальня Малькольма и Хизер и ванная в конце небольшого коридора. Свободная комната когда-то принадлежала Томми, но Малькольм уже много лет ее так не воспринимал. В то время, когда Томми жил у них, они с Хизер часто слышали через стену, как он кричит во сне. Томми никогда не мог вспомнить, что ему снилось, когда Хизер его будила. Во всяком случае, он так говорил. И он писался в постель, не каждую ночь, недостаточно часто, до самого отъезда с острова. От стыда он приходил в ярость, а Хизер его угешала, говорила ему рассудительно, что это ничего страшного, что простыню можно поменять, что пижаму можно постирать, стиральные машины ведь и созданы для таких случаев. Это же не конец света. Хизер утверждала, что кошмары Томми закончатся, когда он станет старше и прошлое отодвинется дальше, но у Малькольма было свое мнение на этот счет (это он опознал тела, и у него были собственные кошмары).

Потянув за ручку двери, Малькольм думал, что из этого сохранилось в памяти Томми. Комната была в еще большем беспорядке, чем он боялся. Малькольм и Хизер уже давно перестали надеяться, что Томми когда-нибудь приедет их навестить, а своих детей у них не было. Они оставили в комнате одну кровать, да и то только потому, что ее было бы слишком трудно вытащить. Ее не застилали уже много лет, так что матрас был погребен под горой книг и старых журналов. Пол был заставлен коробками, в них лежали вещи им ненужные, но избавиться от них не хватало духу: сломанный приемник, который Малькольм одно время собирался починить, календари, которые каждое Рождество присылала им сестра Хизер и которые Хизер сохраняла ради рецептов (но никогда ими не пользовалась), игрушечный поезд из детства Малькольма, к которому он испытывал странные сентиментальные чувства, туристические буклеты, которые Хизер хранила, потому что, как она говорила, ей нравилось разглядывать фотографии. Культурный слой, нарастающий, когда так долго живешь в одном доме.

Там было и несколько коробок с вещами Хизер: ее одежда и некоторые украшения, сохраненные Малькольмом, плюс початый флакон духов; он иногда прокрадывался сюда и, смущаясь, подносил бутылочку к носу, отчего его захватывало чувство одновременного присутствия и отсутствия жены. Он бы никогда все это не выкинул, но в последнее время стал осознавать, что это странно – держать ее вещи в их спальне, там, где они всегда были: туфли и платья в шкафу, лак для волос и крем для лица на тумбочке. Возможно, размышлял он, в этом есть что-то «нездоровое», как сейчас принято говорить. Во всяком случае, Фиона Маккензи придерживалась именно такого мнения – она добрая женщина, но считает, что все знает лучше всех. Так что перенести все эти вещи в пустую комнату было разумным компромиссом.

В комнате стоял затхлый запах – чувствовалось, что она старая, подумал Малькольм. «Как и я сам», – добавил он про себя. Ему было шестьдесят два, но ощущал он себя старше.

– Тут надо кое-что расчистить, – произнес он и чуть не рассмеялся оттого, каким это было преуменьшением.

– Беспорядок меня не смущает, – ответил Томми.

– Мы можем что-то из этого отнести в сарай. Там в это время года не очень сыро, и я накрою сверху парусиной.

Следующие полчаса они молча работали – спускали коробки и сумки и выносили их в маленький сарайчик на заднем дворе. Тайком, пока Томми был на улице, Малькольм отнес несколько коробок с вещами Хизер, включая ту, где были духи, обратно в свою спальню и аккуратно поставил их на дно шкафа.

Когда большая часть пола и кровать были освобождены от хлама, оба они вовсю чихали. Малькольм подошел к кровати, встал коленями на матрас и стал открывать подъемное окно, – дерево покоробилось, так что оно поддалось только после нескольких рывков. Сырой запах вечернего дождя ворвался в комнату.

– Надо проветрить. Извини, что так пыльно, – он снова огляделся. – Нужно хорошенько пропылесосить.

– Я займусь этим, – сказал Томми.

– Хорошо, – кивнул Малькольм.

Он вытащил из кладовки пылесос и, пока Томми пылесосил, принялся искать чистые простыни, запасное теплое одеяло и подушки, которые, он точно знал, были у Хизер где-то припрятаны. Наконец он нашел их – они были запихнуты на верхнюю полку шкафа у них в спальне. Он боялся, что белье пропахло плесенью, но Хизер все аккуратно упаковала, а одеяло и подушки засунула в большой пластиковый мешок. Чудо, а не женщина.

Когда Малькольм вернулся в комнату, Томми выключил пылесос и, опершись на трубу, обозревал дело рук своих.

– Неплохо получилось, – сказал он.

– Да. Стало гораздо лучше, – одобрил Малькольм. Он вспомнил, как Томми ребенком вытирал пыль или мыл посуду и как он всегда хотел, чтобы его труды не остались незамеченными. Малькольм снова огляделся и произнес, понимая, что получается немножко смешно: – Да комнату не узнать.

Томми выдернул пылесос из розетки и смотал шнур, а Малькольм положил постельное белье на кровать. Но когда он начал расправлять простыню, Томми сказал: «Я сделаю» – и подошел к нему, как будто хотел забрать ее.

– Да ладно, давай я.

– Нет, я сам.

Малькольм отступил, удивленный настойчивостью Томми.

Неужели он помнит все те разы, когда им с Хизер приходилось перестилать ему постель в детстве? Малькольм надеялся, что дело в чем-то другом.

Спустив пылесос вниз, он заметил на обувнице рюкзак Томми. Когда Малькольм его поднял, он показался ему слишком легким. Он вообще привез с собой какие-нибудь вещи, кроме тех, что на нем? А они были никак не по погоде.

В комнате Томми аккуратно натягивал простыню на углы матраса.

– Я принес твою сумку, – Малькольм поставил ее рядом с дверью, чувствуя, будто переступил какую-то грань, как-то нарушил личное пространство Томми.

– Спасибо, – поблагодарил Томми.

Они немного помолчали.

– Ванная дальше по коридору, – сказал Малькольм.

– Я знаю. Я помню.

– Ну да, конечно. – И снова помолчали, потом Малькольм произнес: – Ладно, я пойду займусь ужином. Спускайся, когда будешь готов. Не торопись.

Он вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

В кухне Малькольм обозрел содержимое холодильника. Он был так потрясен приездом Томми, что ему пришлось долго собираться с мыслями. Он решил разогреть остатки пирога с курицей, приготовленного пару дней назад, но на двоих его не хватит. Есть же картошка, внезапно сообразил он; печеная картофелина, немного овощей и пирог – они наедятся. Он услышал, как наверху включили душ, как зашумели трубы, и с облечением понял, что Томми прямо сейчас сюда не спустится.

Когда Томми пришел, ужин был уже почти готов и Малькольм накрывал на стол. Волосы Томми были влажными после душа, но на нем была та же красная в клеточку рубашка, тот же свитер и те же джинсы, что и раньше. Томми нерешительно мялся у двери, пока Малькольм не сказал: «Садись». Тут его осенило, что надо предложить Томми выпить, но сам он почти не употреблял, так что в доме была только бутылка виски и какое-то старое шерри еще с тех времен, когда Хизер была жива. Виски, подумал он, будет в самый раз, но когда он предложил его Томми, смущенно извинившись, что у него нет ни пива, ни вина, тот поспешно отказался.

Малькольм суетливо раскладывал еду на тарелки, приговаривая:

– Тут не так много, уж что осталось. Надеюсь, ты не вегетарианец? – Эта мысль только что пришла ему в голову.

– Нет.

Малькольм наблюдал за тем, как его племянник трогает столовые приборы – слегка подвинул вилку, провел пальцем по ручке ножа, – но он не мог определить, от нервозности это или от рассеянности. Вдруг Томми спохватился и положил руки неподвижно на стол, одна на другую. Малькольм подумал, что он выглядит изможденным. Круги под глазами были почти багровыми, а само лицо – неестественно бледным, такого цвета, какой бывает у тяжело больных или мертвых.

Малькольм принес тарелки. Наверное, решил он, Томми нужно как следует поесть и хорошенько выспаться, но он не знал, его ли это слова или Хизер.

Они сидели друг напротив друга и молча ели. Малькольма это устраивало. В отличие от Хизер он никогда не тяготился тишиной, не чувствовал потребности говорить, просто чтобы что-то сказать. Но он отвык есть в чужом обществе. Он знал, что его поведение за столом неидеально – на это ему часто указывала Хизер, и в ее отсутствие дело могло стать только хуже. Он сгибался над едой, клал локти на стол и не опускал столовые приборы, пока жевал, – Хизер утверждала, что воспитанные люди так не делают.

Но Томми тоже не особенно умел вести себя за столом. Он ел быстро, опустив голову, как будто стараясь поскорее выполнить неприятную домашнюю работу. А может, он просто голоден как волк, пришло в голову Малькольму.

Наконец, почти закончив есть, Томми спросил:

– Ты сам это приготовил? Пирог? Малькольм кивнул с набитым ртом.

– Вкусно, – оценил Томми.

– Пару дней назад он был вкуснее, – возразил Малькольм, проглотив кусок. – Разогретый уже не то.

– Не помню, чтобы ты готовил, – сказал Томми. – Вроде этим всегда занималась Хизер.

Малькольм сам удивился, каким интимным показалось ему это замечание, как быстро и болезненно воскресает прошлое. Вот тут, на этом же самом месте, Томми сидел в детстве, Хизер квохтала над ним, а Малькольм молчал, предоставив ей самой с ним разбираться.

– Я научился после смерти Хизер, – объяснил он. – Пришлось. Оказалось, это не так трудно. Нужно просто найти рецепт и следовать ему. Тут нет никакого волшебства. – Он замолчал, почувствовав, будто предает этими словами Хизер. – Но я не умею готовить так, как она. Делаю, что получится.

Томми кивнул и больше ничего не сказал. Он закончил есть и положил приборы на стол. А через мгновение как будто опомнился, взял нож и вилку и ровно сложил их на тарелке. Затем оперся головой на руку. Казалось, он засыпает за столом.

Малькольм тоже покончил с едой и осторожно посмотрел на часы на стене. Была только половина девятого. Обычно в это время он выпивал чашку чая и читал книжку в гостиной или включал телевизор. Он пытался представить, как Томми проводил вечера, но ему ничего не приходило в голову.

Он встал, чтобы убрать со стола, но Томми сказал тоном, к которому Малькольм уже начал привыкать:

– Я сделаю.

– Поставь их у раковины, – ответил Малькольм. – Я вымою завтра утром.

Оставлять грязную посуду на завтра было одной из тех немногих слабостей, которые он позволил себе после смерти Хизер. В остальном он старался строго придерживаться ее распорядка.

Томми аккуратно сполоснул тарелки и приборы и поставил их рядом с раковиной. Он остался стоять, опершись на столешницу.

– Хочешь чаю? – спросил Малькольм. – Можем посмотреть телевизор, а еще у меня есть газеты… (Трехдневной давности, что для здешних мест было совсем неплохо, но у Томми могли быть другие взгляды на этот счет.)

– Я бы лучше лег спать, если ты не против. Трудный день.

– Конечно, – ответил Малькольм, стараясь скрыть облегчение. – У тебя есть все, что нужно?

Томми кивнул.

– Я только налью себе стакан воды на ночь.

Малькольм вспомнил, что он так делал и в детстве. У многих людей есть такая привычка.

– Ты знаешь, где тут все, – сказал он, не совсем уверенный в том, вопрос это или утверждение.

– Да.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Томми. Он помолчал немного, потом налил себе воды и вышел из кухни.

Оставшись в одиночестве за кухонным столом, Малькольм глубоко вздохнул. Он был рад, что Томми лег спать рано, так что им не пришлось совершать вечерний туалет в одно и то же время, вежливо пропускать друг друга в узком коридорчике по дороге в ванную, в пижамах чистить зубы по очереди.

Он поставил чайник и снова с тоской подумал о Хизер. Она бы знала, что делать, она бы все упростила. Малькольм признался самому себе – только в этот момент, пока он был один, – что не хотел бы, чтобы Томми жил у него. Он понимал – и не постеснялся бы об этом заявить, – как сильно он подвел этого мальчика. Как они все его подвели. И все равно не хотел, чтобы Томми был здесь, этот молодой человек, которого он совсем не знал, но который был до жути похож на Джона. Он не хотел разговаривать с ним, не хотел вспоминать. А пуще всего он не хотел признавать, что к тому времени, как Томми покинул остров, он начал его бояться, хотя изо всех сил старался побороть это чувство и ненавидел себя за него. Он напоминал себе, что Томми еще ребенок, которому пришлось столько вынести. Но тогда в Томми уже проявилось неистовство. Он уже стал причинять людям боль.

Тем не менее Хизер была бы безумно счастлива, что Томми вернулся, и Малькольм попытался отнестись к этому так же. Хизер всегда была намного лучше, намного добрее, намного храбрее всех остальных. Малькольм понял, что для Томми это должно было оказаться страшным ударом – вернуться и обнаружить, что Хизер больше нет. Конечно, он приехал не к нему.

Но если не считать двоюродного брата Томми в Канаде, они были друг для друга единственными живыми родственниками. Это чего-нибудь да стоило.

И возможно, семья все-таки что-то значила и для Томми, даже после всего, что произошло. Иначе зачем он приплыл сюда по морю через двадцать лет? Родная кровь не водица — неожиданно пронеслось в голове Малькольма. Это выражение ему совсем не понравилось. Он много лет пытался не думать о крови.