Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Она произнесла это беззлобно, со смехом, и Малькольм был уверен, что она не хотела его обидеть. Но он почувствовал, что брат унижен. И невозможно сказать, правильно ли он помнил или нет, но ему казалось, что с тех пор Джон перестал носить ранец.

Малькольм и сам понимал, как глупо придавать этому такое большое значение. В любом случае он, как и все, знал, какой странной тьмой становится прошлое, как мы выдергиваем из него кусочки и складываем их так, как нам нужно. Прошлое – это история, которую мы сами рассказываем.

«ты знаешь, мы можем переехать, – сказала ему Хизер через несколько месяцев после того, как это все случилось. – Заберем Томми и уберемся отсюда. Поедем куда-нибудь, где никто нас не знает».

В те дни Малькольм особенно болезненно ощущал, что люди задаются разными вопросами. Неужели насилие – семейная черта? Неужели в сыне Джона живет та же ярость, что и в нем самом? А может быть, и в Малькольме?

Что бы люди ни думали, Малькольм знал, что переехать они не могут. И он считал, что Хизер тоже это знала. Когда он ответил ей: «Здесь наш дом», она больше не стала обсуждать эту тему.

Но они должны были взять Томми и бежать, думал теперь Малькольм, сидя в одиночестве на кухне за остывающим ромашковым чаем. Он повел себя эгоистично, настаивая на том, чтобы они остались, даже когда стало понятно, что Томми не сможет жить на острове. Малькольм говорил о крофте, и о доме, и о корнях, и Хизер не спорила. Но настоящая причина была в другом, и, возможно, Хизер тоже это понимала.

Она верила, что им лучше отправиться в какое-то новое место, где их бы не воспринимали как родных человека, убившего жену и детей. Но эта мысль ужасала Малькольма. Вдали от острова, вдали от его пределов, он сам все равно бы знал, он бы знал, что он брат человека, который убил свою семью, и что еще от него останется, если он покинет остров? Здесь все его хорошо знали, причем задолго до того, как это случилось. Что бы они ни говорили за его спиной, сколько бы они ни обсуждали убийства, он для них все равно оставался Малькольмом, а Хизер оставалась Хизер, они были для них людьми, работавшими на крофте в западной части острова, они были местными. Малькольм отчаянно нуждался в том, чтобы жители острова поместили его в какой-то контекст, не связанный с тем, что сделал его брат, потому что он не верил, что у него самого это получится. Вне острова он бы существовал только на орбите этих убийств. Так что это был эгоизм, в котором он никогда не признавался даже Хизер; даже когда стало ясно, что Томми здесь не сможет оставаться, Малькольм никогда не рассматривал возможность отъезда, потому что, как бы ни боялся он за Томми, но за себя он боялся больше.

«Прости меня, – хотел бы он теперь сказать Томми. – Я подвел тебя».

И не только в этом. Он не смог защитить его до того – и Никки, и Бет тоже – и не смог защитить его потом. И в том и в другом случае он мог придумать объяснения, которые звучали бы убедительно для других. Он бы мог оправдать себя, если бы захотел. Но он не хотел.

14

Том, как обычно, лежал в постели без сна. Сегодня возбуждение, казалось, было еще сильнее, и он не понимал почему, если не считать того, что отец был поблизости. Но он никогда и не оставлял его. Он поехал с Томом в Ноттингем и жил вместе с Джилл, потом в Манчестер, в Эдинбург, в Лиссабон, последовал за ним в Лондон и, наконец, обосновался в их с Кэролайн квартире. Одно время Том надеялся, что Кэролайн сможет его прогнать, но в конце концов понял, что это не в человеческих силах.

Он встретил Кэролайн, когда был особенно подавлен, но этого он ей никогда не говорил; нельзя заставлять людей чувствовать, что вы от них зависите, что они нужны вам больше, чем допустимо. Он иногда задумывался, зачем она с ним живет – она была удивительной, она могла бы выбрать кого угодно, – но он вообще вряд ли понимал что-то в отношениях. Зачем кто-то с кем-то живет? Она говорила, что ей нравится проводить с ним время. Она говорила, что любит его. Какое-то время они были счастливы вместе.

Но он, конечно, оставался сыном своего отца.

– Ты весь вечер молчал, – сказала ему Кэролайн. Это было несколько месяцев назад, они шли к метро после ужина с друзьями, и у Тома было плохое настроение. Он смутно осознавал, что это ее вина.

– Можно подумать, у меня был выбор, – ответил он. – Ты же слова никому не давала вставить.

Он увидел изумление на ее лице, а затем обиду и на короткое время почувствовал удовлетворение оттого, что ранил ее, хотя и наблюдал за собой со стороны. И ненавидел себя.

Он помнил, как отец отпускал замечания по поводу маминой одежды, как он заставлял ее переодеваться перед тем, как идти в церковь. Он говорил, что цвета слишком яркие или что ее платье некрасивое (или даже «аляповатое» – глупое слово, над которым Томми и Никки потом смеялись, потому что в нем звучало слово «вата»), Томми, с одной стороны, злился на отца за маму, а с другой – знал, что она сама виновата, что одевается не так, как надо. Она создавала проблемы там, где этого не следовало делать. И Томми думал, что все отцы такие, что за закрытыми дверями все мужчины обращаются со своими женами вот так.

Став взрослым, Том приучился винить отца, а не мать. Теперь он считал себя просвещенным. Он много работал над собой и научился подвергать сомнению каждую машинальную мысль, приходившую ему в голову. И все-таки. Все-таки. Воззрения его отца таились где-то внутри него, свернувшись в кишках, как глист. Когда он говорил Кэролайн, что она слишком много болтает, он слышал голос своего отца.

Позже тем вечером, когда они вернулись домой, он извинялся:

– Прости. Прости меня. Я не знаю, почему я это сказал. Это неправда.

– Ты сказал это, чтобы меня расстроить, – ответила Кэролайн.

– Да. Прости меня.

И на следующий день она простила, потому что доверяла ему, хотя ей и не следовало этого делать (что же, и в этом она виновата?). Какая-то часть Тома наблюдала за всей этой сценой со стороны, наблюдала за его угрызениями совести, которые были совершенно искренними, и в то же время ожидала следующего раза.

И он всегда случался – следующий раз. Том становился холодным, отстраненным, огрызался на Кэролайн ни за что. Критиковал ее, когда она слишком громко ела или крошила на ковер, оставляла грязные от макияжа ватные диски в ванной или одежду на полу. Она не была аккуратной, это правда. В основном ему удавалось держать критические замечания при себе – молчаливый яростный шум в груди, который он ощущал, когда наблюдал за ней. Иногда он прорывался наружу, за что Тому всегда было стыдно. Одно дело – быть похожим на отца, другое дело – всем это демонстрировать.

Кэролайн обычно терпеливо относилась к нему, когда он был таким, когда на него находила депрессия и мир вокруг как будто сжимался и темнел. Возможно, за это он еще больше обижался на нее, потому что своей тихой внимательностью в такие периоды она напоминала ему маму.

Однажды он стал шарить в телефоне Кэролайн, пока та была на пробежке, потому что ему (безо всяких разумных на то оснований) пришло в голову, что она ему изменяет. Пока он просматривал ее эсэмэски, сердце в груди панически колотилось, но, разумеется, он ничего не нашел, кроме нескольких сообщений коллеге, которые были чуть более дружелюбными, – но Кэролайн так со всеми общалась. В любом случае, как позже думал Том, дело совершенно не в этом. Дело в том, что он это сделал. Кэролайн он не признался.

Но он обижался на нее, если она задерживалась на рабочих вечеринках, да если и не задерживалась, если она просто туда ходила. Он наверняка там, тот человек, с которым она переписывалась, а если не он, так кто-нибудь другой. Но Кэролайн работала в издательстве, она должна была ходить на эти вечеринки. Том разрешал ей пойти (да, именно так – разрешал), а потом в качестве наказания дулся на нее, когда она возвращалась домой. Когда это случалось, она или плакала, или злилась в ответ. На следующий день, когда тьма рассеивалась, Тому всегда было очень стыдно. Но он прекрасно сознавал, что делает, и знал, что сделает это еще.

Он все больше удивлялся, почему она от него не уходит. Конечно, он не всегда бывал чудовищем, даже не так часто. Они много вместе смеялись. И все равно. Он боялся, что она уйдет, и в то же время сурово осуждал за то, что она этого не делает. Странный когнитивный диссонанс – считать взгляды отца отвратительными и осознавать, что они живут внутри него. Но своему ребенку он эту болезнь не передаст. И не лучше ли ему вообще избегать отношений? Ему не следует навязывать себя женщинам. Он думал, что, раз уж он не может ничего сделать для своей мамы, он может кое-что не сделать для нее.

Иногда он спрашивал себя, не боится ли его Кэролайн. Он в это не верил, но, возможно, только потому, что не мог вынести мысли об этом. Он знал, что она с ним бывала счастлива, потому что она часто так говорила. Особенно поначалу все было чудесно, и какое-то время Тому казалось, что в этот раз все будет хорошо.

Но ничего не вышло. Быть мужчиной значит злиться. Быть мужчиной значит бояться.

15

Малькольм не сразу понял причину своего беспокойства по поводу ужина у Фионы. Он знал, что Томми будет неловко себя чувствовать, – в этом дело? Он подумал, что, может быть, и ему будет неловко. Кто-нибудь в какой-то момент скажет что-нибудь не то, и повиснет та напряженная тишина, которую Хизер всегда старалась не замечать.

Фиона перезвонила утром, чтобы напомнить о приглашении, как будто бы Малькольм мог о нем забыть или получить за это время более соблазнительное предложение.

– Да, Фиона, мы будем, – сказал он. – Ждем с нетерпением.

– В семь по-прежнему устраивает?

– Ага, конечно.

– Ты ведь на машине приедешь, Малькольм? Далековато идти пешком в такую погоду, да еще в темноте.

– Верно.

– Я думаю, даже Дагдейлы будут на машине.

– Мы тоже.

Уже телефонный разговор его утомил.

Утром Малькольм. как обычно, работал с Робер том, а после обеда они с Томми прошли полпути до Крэгмура. Хотя приближался ноябрь, небо было голубым и солнце сияло им со слабым упорством. Холмы выглядели светлее, чем обычно, и даже темные пятна папоротника отливали золотом.

– Здесь красиво, – сказал Томми, когда они взобрались на утес и стали смотреть вниз на пляж. – Иногда я забываю.

– Летом остров более гостеприимный, – отозвался Малькольм. – Могу тебя в этом заверить.

– Я никогда не думаю о нем летнем, – Томми засунул руки в карманы куртки и продолжал смотреть перед собой. – Я всегда представляю его в дождь или туман. Мне он всегда видится в серых и коричневых тонах.

– Этих цветов здесь полно.

– Но есть и другие.

По возвращении Томми пошел наверх и некоторое время не появлялся. Когда он наконец спустился, Малькольм увидел, что он переоделся в ту рубашку, в которой приехал. Он засомневался, не стоит ли и ему надеть более нарядную рубашку и менее поношенный свитер, раз уж Томми предпринял некоторое усилие, но он отказался от этой идеи. Обычно ему бы это не пришло в голову. Возвращаясь утром с фермы Роберта, он купил в магазине бутылку красного вина и теперь, неуклюже махнув ею в сторону Томми, сказал: «Что ж, думаю, нам пора идти».

В машине Томми молчал. Снаружи было темно, так что обстановка не располагала к беседе. Внезапно Малькольм осознал, что им придется проехать мимо старого дома Томми, потому что Маккензи жили дальше по той же дороге. Он задумался, почему это обстоятельство не приходило ему в голову раньше и нужно ли что-то сказать или лучше промолчать. Конечно, это теперь дом Дагдейлов. Томми, вероятно, странно будет сидеть с ними за одним столом. Малькольму оставалось надеяться, что никто не будет заострять внимание на этой теме.

Когда они подъезжали к восточной стороне острова, Малькольм почувствовал, что должен что-то сказать.

– Ты точно не против? – Это все, что ему удалось придумать.

– А? – ответил племянник, поворачиваясь к нему; он глядел в темноту за окном. – Да, конечно.

– Нам необязательно там долго оставаться.

– Все в порядке.

Через несколько минут они свернули с главной дороги на проселочную, где когда-то жил Томми.

– Почти приехали, – сообщил Малькольм, хотя в этом не было нужды.

Никто из них не промолвил ни слова, когда они проезжали мимо старого дома Томми. В окнах не горел свет, и фонарь на крыльце тоже был выключен, так что от дома, стоявшего чуть поодаль от дороги, можно было различить только темный силуэт. Дагдейлы, очевидно, уже уехали.

Через пять минут они добрались до дома Маккензи в самом конце дороги. Перед ним стояло две машины, и Малькольм узнал красный «вольво» Дагдейлов и синюю «тойоту» самих Маккензи. Макдональды, видимо, еще не приехали.

Малькольм припарковался рядом. Когда он вы – ключ ил мотор, воцарилась неожиданно густая и спокойная тишина.

– У меня не очень выходят светские беседы, – помедлив, сказал Томми.

– У меня тоже.

Они не успели позвонить в звонок, как Фиона, вероятно услышавшая машину, сама открыла им дверь.

– Малькольм, – воскликнула она, – Томми. Как хорошо, что вы смогли прийти. О, вино, как мило. – Она взяла у Малькольма бутылку и провела их в маленькую, ярко освещенную гостиную, где стояли с бокалами в руках Крис и Мэри Дагдейл, разговаривавшие с Гэвином.

– Малькольм! Томми! – закричал Гэвин с явно наигранной радостью. – Рад вас снова видеть! – Он подошел к ним, энергично потряс руку Томми, потом хлопнул Малькольма по плечу. Малькольм никогда не видел, чтобы этот тихий человек вел себя так эмоционально, и это внушало легкое беспокойство; когда они встретились в прошлый раз, Гэвин был совершенно нормальным, но, надо думать, теперь его завела Фиона. Малькольм представлял себе, как она говорит ему: «Постарайся быть веселым. Изо всех сил, Гэвин». От этой мысли Малькольм чуть не рассмеялся вслух.

Дагдейлы приветствовали их более сдержанно. Хотя они прожили на острове уже двадцать лет, большинство островитян по-прежнему смотрело на них как на приезжих, а кое-кто до сих пор ждал – с любопытством, а не со злорадством, – когда же они умотают обратно в Стерлинг. К тому же Крис работал графическим дизайнером, у него была своя маленькая фирма, которой он управлял прямо из дома, что озадачивало островитян, еще не совсем привыкших к появлению быстрого интернета. Мэри работала учительницей, заменив женщину, которая пришла на смену Эйлин Браун, – эта женщина прожила здесь всего год и уехала, заявив, что остров до невозможности далекий, до невозможности одинокий. (На эту тему все еще шутили в баре: что кто-то мог устроиться работать на Литту, перевезти сюда всю семью и не заметить, как далеко находится остров. Но в то время они изо всех сил старались оказать Хильде Грейди радушный прием. Никто не признавался в том, как сильно их задел ее отъезд, ее заявление, сводившее на нет их усилия.) Хотя Мэри уже так долго прожила на острове, в ней еще сохранялись следы городского лоска, но когда Малькольм сказал что-то в этом роде Хизер, она фыркнула и ответила: «Мэл, она же из Стерлинга, а не из Парижа. Ты, наверное, имеешь в виду, что она не такая обветренная, как все мы».

Сегодня Мэри накрасилась, что здесь нечасто увидишь, и Малькольма сразу поразил темно-красный цвет ее помады. Он подумал, что от этого ее рот выглядит тонким, но, может быть, это потому, что он не привык к такому, а Хизер часто говаривала, что он не любит того, к чему не привык.

Это были адекватные люди без предрассудков, но Малькольму казалось, что они все-таки должны испытывать некоторый дискомфорт, встретив наконец мальчика, чья семья была убита в их доме.

– Рад встрече, – сказал Крис, пожимая Томми руку и кивая Малькольму.

– Мы так много о вас слышали, Томми. – добавила Мэри и каким-то неуловимым обратом сразу как будто дала понять, что сожалеет об этой банальности, выражавшей гораздо больше, чем она бы хотела.

К счастью, паузу прервал Гэвин:

– Налить вам чего-нибудь? Вина, пива, виски?

– Мне, пожалуйста, просто воды, – ответил Томми, а Малькольм поспешно, чтобы никто не успел задуматься над просьбой племянника, добавил:

– А мне виски, если можно, Гэвин.

Фиона повесила их куртки в прихожей и вернулась в гостиную. Конечно, она сразу же начала суетиться. Когда Гэвин принес виски и стакан воды для Томми, она сказала:

– Гэвин, накапай Томми наливки. Не может же он пить воду просто так.

– Все в порядке, – отозвался Томми. – Мне нравится так.

– Вода иногда очень освежает, – немедленно сдала назад Фиона. – Иногда вода лучше всего, правда?

Томми кивнул, вежливо улыбнувшись. Малькольм надеялся, что не весь вечер пройдет вот так.

Раздался звонок в дверь.

– А это наверняка Эд и Кэти, – воскликнула Фиона с легким оттенком удивления, как будто не ждала их. Она тут же вернулась в сопровождении Макдональдов – Кэти, большой и спокойной, и ее мужа, худощавого, седого и постоянно хмурящегося, даже когда он бывал в хорошем настроении. Слегка радовался он только тогда, когда внутри у него оказывалась выпивка.

– Привет, Малькольм, – поздоровалась Кэти. – Рада тебя снова видеть, Томми.

Малькольм почувствовал к ней признательность за ее легкость и естественность и снова удивился ее загадочному браку с Эдом, раздражавшимся даже на своих старинных друзей. Малькольм попытался себе представить, как он обращается с чужаками, а потом понял, что встреча Эда с взрослым Томми – это, пожалуй, один из немногих случаев, когда он может наблюдать общение Эда с чужаком.

Эд преодолел коммуникативный барьер, ничего не сказав, просто засунув руки в карманы и уставившись в пол.

Гэвин опять забегал вокруг, спрашивая, чего кому принести, а потом вернулся с пивом для Эда и Кэти. Малькольм потягивал виски и жалел, что тоже не спросил пива. В одно время он как будто разлюбил виски. Хизер это нравилось; возможно, теперь, когда ее нет, он может перестать притворяться. Пока он размышлял, Фиона задавала вопросы.

– Как дела на ферме, Малькольм? Случка должна быть в самом разгаре.

– Почти, – отозвался Малькольм. – Роберт отложил на неделю. Наверное, на следующей начнем.

– Работа никогда не останавливается, да?

– Да. Это точно.

Фиона повернулась к Томми, молча стоявшему рядом.

– А ты никогда не думал заняться сельским хозяйством, Томми?

– Нет.

– Мне кажется, это занятие не для всех.

Малькольм смотрел на Томми и пытался понять, ответит ли племянник сам, или ему придется что-то сказать, чтобы заполнить паузу. Но тут Томми выдал:

– Мне нравится работать на свежем воздухе. Но фермерство – это тяжелый труд. Мне бы это не подошло.

– А напомни мне еще раз, чем ты занимаешься в Лондоне? – спросила Фиона.

– Менеджер по грантовому сопровождению, – лаконично ответил Томми, но Малькольму это выражение ровно ни о чем не говорило. – В исследовательском центре.

– И тебе нравится? – продолжала Фиона, явно в таком же недоумении, как и Малькольм.

– Не особенно.

– Что ж, – сказала Фиона. – Мы все должны что-то делать, так ведь? Чтобы зубы на полку не положить.

– С крофтом у меня этого не получалось, – пробормотал Малькольм.

– Так это же образ жизни, а не работа.

– Наверное. – Тут Малькольм внезапно задумался (возможно, впервые в жизни), что бы он делал, если бы не крофт. Стал бы бухгалтером, как Джон? Нет, у него всегда было не очень с цифрами. Скорее всего, работал бы на паромах. Крофт там или не крофт, но он бы никогда не уехал с острова, даже когда ему было двадцать и вся жизнь была впереди. А что, если то, что он все это время принимал за любовь, на самом деле было страхом?

Фиона извинилась и пошла проверить мясо, а Малькольм, оказавшись наедине с Томми, спросил: «Все в порядке?», и Томми кивнул.

Тут к ним подвалил Эд, уже подобревший от пива. Он отказался от стакана, и по тому, как он подносил пивную банку ко рту, Малькольм понял, что она уже почти пуста.

– Водичку попиваешь, парень? – спросил Эд у Томми.

– Да.

– Таку нас на острове не принято, – сказал Эд. Последовала неловкая пауза, Эд рассмеялся. Малькольм подумал, что он, похоже, выпил еще до того, как прийти сюда, чтобы получше подготовиться к трибуналу. И Малькольм едва ли мог его в этом винить.

– Вода очень освежает, – произнес Томми. Он посмотрел на Малькольма с каменным лицом. – Иногда вода лучше всего.

Кэти болтала с Крисом Дагдейлом и Гэвином (Мэри не было видно; наверное, она помогала Фионе на кухне), но тут она подошла к ним.

– Эдды себя прилично ведешь? – спросила она мужа, как обычно, добродушно, но Малькольм мог уловить нотки беспокойства в ее голосе.

– Ну, – ответил Эд, – просто треплюсь с Малькольмом и заново знакомлюсь с Томми.

– Эд, ему уже четвертый десяток, – сказала Кэти.

– Не в моей голове, – возразил Эд. – Когда ты кого-то знал еще пацаном, он для тебя таким навсегда и остается. Они не вырастают.

Малькольм непроизвольно подумал о Никки и Бет, надеясь, что Томми о них не думает.

– Ну и как тебе здесь? – обратилась Кэти к Томми. – Все осталось таким, как ты помнишь?

– Да, кажется, да, – ответил Томми. – Местность не сильно изменилась, по-моему. – Он немного помолчал. – Разве что новое поколение овец.

Не сразу до всех дошло, что он пошутил, и тогда Кэти и Эд от души рассмеялись. Малькольм улыбнулся, а Томми уставился в пол, как будто сам смутился от своего неуклюжего юмора.

В этот момент появились Фиона и Мэри и присоединились к их маленькому кружку.

– О чем веселье? – спросила Фиона. Кэти пересказала ей шутку, Малькольм подмигнул Томми, и Фиона с Мэри тоже засмеялись, правда несколько принужденно.

– Теперь вдобавок к овцам, – произнесла Мэри, – нам нужно новое поколение людей.

– Ну, Томми, – поддержала Кэти, – это уж ты и сам заметил. Мы все теперь старые. Ты приехал на остров, где одни дряхлые старики.

– Говори за себя, – сказал Эд. Снова вымученные смешки.

– Я думаю, ты не совсем права, – начала Фиона. – Взять хотя бы Логанов. Милая молодая пара, примерно твоего возраста, Томми, около тридцати.

– Около сорока, дорогуша, – отозвался Гэвин, стоявший на другом конце комнаты у камина и разговаривавший с Крисом.

– Все равно молодые, – возразила Фиона, бросив на мужа краткий упрекающий взгляд. – Они приехали сюда два года назад с двумя девочками, они теперь учатся в школе.

– Да, – подтвердила Мэри. – Хорошие дети. Миа и Сюзи.

– И они здесь обосновались и намерены остаться, – заключила Фиона. – Так что кое-какая новая кровь у нас есть.

Тут подошел Гэвин, а за ним Крис.

– Не собираются они тут жить. Просто отдыхают от своей суматошной жизни в Эдинбурге, и когда Миа пойдет в среднюю школу, они соберут манатки и уедут обратно на большую землю. Ей сейчас сколько, десять? Так что они тут еще на год задержатся, не больше.

– Гэвин, ты пессимист, – отрезала Фиона.

– Джеймс Логан практически прямым текстом сказал мне, что они так сделают, – настаивал Гэвин. – Нужно считаться с фактами. В наши дни люди не приезжают сюда, чтобы остаться навсегда.

– А как же Крис и Мэри? – торжествующе произнесла Фиона. – Они все еще здесь, хотя прошло уже двадцать лет. А сначала никто не верил, что они останутся. Крис, Мэри, ничего, если я это сейчас скажу? Вы живое доказательство тому, что еще есть надежда.

– Это правда, – улыбнулась Мэри. – Мы никуда не собираемся.

– И слава богу, – галантно отозвался Гэвин. – Лучших соседей я и представить себе не могу.

Это замечание на какое-то время повисло в воздухе, пока все делали из него плачевный вывод, напрашивающийся сам собой: хорошо иметь таких соседей, которые не собираются уничтожить сами себя в ужасающем акте (само)убийства.

Малькольм шевелил мозгами, придумывая, как сменить тему, но Томми нарушил молчание первым.

– Даже если новые люди и не приезжают, – сказал он, – в пользу острова говорит то, что никто из вас не уехал. Кто родился на острове, здесь и остается.

Малькольм посмотрел на племянника, отметив, как это было великодушно с его стороны.

Фиона тепло улыбнулась Томми и ответила:

– Может быть, еще не поздно заполучить тебя обратно, Томми?

– Да, может быть, тебе так здесь понравится, – добавила Кэти, – что ты не захочешь никуда уезжать?

Томми улыбнулся ни к чему не обязывающей улыбкой:

– Может быть.

На горячее были голени ягненка с пюре и капустой. Они были очень хороши. Малькольм решил, что Фиона, должно быть, изо всех сил билась над приготовлением, потому что, когда все остальные восхваляли еду, Гэвин заметил:

– Рад, что вам нравится. Фиона чуть не рехнулась с готовкой. Правда, Фиона?

Малькольм был уверен, что он не собирался ее смущать, но видел, что она была недовольна.

– Вовсе нет, – ответила она, и щеки ее покраснели.

– Да, спорим, ты целый день только и слышал что о ягнячьих ножках, – подхватил Эд. – Кэти такая же, когда к нам гости должны прийти. Психует и психует из-за готовки.

«Ты бы хоть помог ей», – подумал Малькольм, хотя знал, что сам он не очень-то помогал Хизер, когда она была жива. Тогда он считал, что от него проку не будет, но сейчас видел, сколько всего мог бы для нее сделать. Правда, вряд ли Хизер приняла бы его помощь. Он так и представлял, как она говорит: «Занимайся своими овцами», – а может, она и на самом деле так говорила.

– Гэвин, у Кэти пустой бокал, и у Криса тоже, – довольно резко, по мнению Малькольма, сказала Фиона. – Не мог бы ты, пожалуйста, принести еще напитков.

Гэвин ушел за новой бутылкой вина. Эд, усевшийся рядом с Малькольмом напротив Томми, заговорил:

– Ау тебя по-прежнему вода, Томми? Неужели мы не соблазним тебя на что-нибудь поосновательнее?

– Эд, оставь его в покое, – вступилась Кэти.

Малькольм решил, что Эд определенно пьян. Он снова стал придумывать, что бы такое сказать, чтобы поддержать беседу, но у него это никогда не получалось – в этих вопросах он всегда полагался на Хизер. Он попытался представить, что бы она сейчас говорила, и выдавил: «Зима близко», что прозвучало более многозначительно, чем ему хотелось.

Он видел, как Томми поперхнулся водой и быстро прикрыл рот. «Ну вот», – хотел сказать ему Малькольм.

– Да, погода портится, – произнесла Мэри, пока Гэвин, вернувшийся с бутылкой вина, наполнял всем бокалы (Томми прикрыл пустой бокал рукой и вежливо покачал головой; к счастью, Эд не обратил на это внимания). – Все темнее и темнее. Немножко депрессивно, правда?

– Не знаю, – ответила Кэти. – Мне всегда, в общем-то, нравилась зима, как по вечерам все собираются у огня. И потом, – добавила она, – если бы не было зимы, мы бы не ценили весну.

Молчание, последовавшее за этим замечанием, придало ему неожиданную основательность.

– Очень глубоко сказано, – отозвался Эд. – Очень глубоко, Кэти.

– «Всюду среди жизни сей смерть нас окружает»[8]8
  Гэвин цитирует первую строчку латинского григорианского хорала из «Книги общих молитв» в английском переводе.


[Закрыть], – неожиданно произнес Гэвин, садясь на свое место. Малькольм подумал, что он тоже пьян.

Заметив негодующий взгляд жены, Гэвин стал объяснять:

– Я имею в виду, что, если бы не было смерти, мы бы не ценили жизнь. Разве не так?

– Давайте лучше перестанем говорить о смерти, – попросила Кэти. Малькольм старался не смотреть на Томми.

– Ты сама начала, – ответил Эд.

– Ничего подобного.

– Ты начала. Ты говорила о зиме и весне.

– Это не было метафорой.

Крис и Мэри засмеялись. Малькольм был рад, что еще один маленький кризис миновал, но чувствовал, что вечер будет трудным. Все чувствовали себя не в своей тарелке. Среди них витал призрак Джона Бэрда.

– Ты встретился с кем-нибудь из старых друзей, Томми? – спросила Кэти.

– В общем, нет, – ответил он. – Малькольм сказал, что Ангус Макинтайр уехал. Из школы. И близняшки Вильсон тоже.

– Молодежь вся уехала, – подтвердила Фиона, и Малькольм решил, что сейчас опять начнутся все те же причитания.

– Мы столкнулись с Кеном у залива Олбэн, – быстро сказал Малькольм.

– И ты же видел Росса на пароме, – обратилась Фиона к Томми. – Ты помнишь их – тех, кого встречаешь?

– Не всех, – ответил Томми и добавил почти извиняющимся тоном: – Я же был маленьким, когда уехал.

– Конечно, – подхватила Мэри. – Я с трудом запоминаю даже тех, кого каждый день встречаю, не говоря уж о старых знакомых.

– Это старческое, – произнес Крис, до этого долгое время не участвовавший в беседе.

– Позволю себе заметить, что я на три года тебя моложе, – парировала Мэри, поворачиваясь к нему, – так что, будь добр, воздержись от подобных замечаний.

Гэвин оглядел стол.

– Кому добавки? Еще пюре, Малькольм? А тебе, Джон?

Он глядел прямо на Томми, Малькольм почувствовал, что весь похолодел. Он видел, как застыла улыбка Гэвина в тот момент, когда он понял, что сказал.

– Томми, – быстро поправился он. Потом, очевидно понимая, что невозможно делать вид, будто ничего не случилось, добавил: – Извини.

– Все в порядке, – ответил Томми. Малькольм лихорадочно пытался придумать, как спасти положение, но в голову ничего не приходило.

– Какое прекрасное пюре, – громко обратилась Кэти к Фионе. – Такое нежное.

Томми, вероятно сжалившись над ними, спросил у Мэри, сидевшей напротив:

– Малькольм говорил, вы из Стерлинга.

– Верно, – подтвердила Мэри, и Малькольм уловил всеобщее облегчение – и, разумеется, свое. – То есть я-то выросла в деревне поблизости, а вот Крис родился в Стерлинге. Мы познакомились там в училище.

– Много, много лет назад, – вмешался Крис.

– Хватит уже.

– Моя мама была из Стерлинга, – сообщил Томми.

– Да, точно, – решительно подхватила Кэти. – Я припоминаю. А вы там бывали?

– Нет, – ответил Томми. – Никогда не был. – И, поколебавшись, добавил: – Это странно, да. Я думаю, у моей мамы были не очень хорошие отношения с ее матерью. Мы никогда ее не навещали.

– Это приятное место, – сказала Кэти.

– Да, мне говорили.

– И сельская местность вокруг очень красивая, – добавила Мэри. – И много ферм.

Томми кивнул.

– И много исторических памятников, – вмешалась Фиона. – Замок в первую очередь.

Малькольм решил, что Фиона вряд ли там бывала. Он, во всяком случае, не бывал и теперь недоумевал, почему так получилось. Так много мест на свете, которых он не видел. Он только однажды ездил в Эдинбург и ни разу не был в Лондоне. Ему уже шестьдесят два, а он не был в Лондоне.

Когда пришло время десерта, всє несколько расслабились. А скорее всего, подумал Малькольм, просто достаточно много выпили; он сам выпил гораздо больше, чем привык, хотя пил всего только второй или третий бокал вина. Надо бы остановиться: ему же еще везти Томми домой. Хотя, может быть, Томми справится. Тут он понял, что понятия не имеет, умеет ли Томми водить.

Фиона внесла тирамису в большой стеклянной миске, и все зааплодировали. Гэвин налил каждому немного десертного вина. Оно было таким сладким, что Малькольма передернуло.

Он считал, что Томми откажется от десертного вина, как и от всех остальных алкогольных напитков, но Томми разрешил налить себе чуть-чуть, пригубил и с вежливой улыбкой сказал: