Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Часть 3

1

Снова лило, Фиона сидела в спальне наверху, смотрела на дождь за окном и старалась не думать о Томми. Комната была в полном ее распоряжении: Гэвин уже десять лет спал в старой комнате Стюарта – с тех пор, как Фиона решила, что больше не может терпеть храп мужа. Когда Стюарт навещал их, Гэвин перебирался к Фионе, и об их обычном спальном распорядке они сыну не сообщали. (Фиона считала, что это расстроит Стюарта. Кроме того, она была уверена, что он что-нибудь на этот счет скажет.)

Фиона любила эту комнату: хрустящие белые простыни и розовое одеяло, опрятно расстеленное на кровати, все ее вещи аккуратно расставлены на комоде, никакого мусора, пыли, все очищено от низменного, нескладного быта ее мужа. Если ей снова приходилось делить спальню с Гэвином, она негодовала, хотя это и случалось всего раз в году, когда приезжал Стюарт. Тогда комната и пахла по-другому, и, на взгляд Фионы, приобретала неряшливый, грязный вид. Когда Стюарт уезжал, она была почти счастлива; она распахивала окно и начищала все от пола до потолка, меняла простыни – снова вступала в права владения. Если Гэвину было что-то от нее нужно, он никогда не заходил прямо в комнату, хотя и жил в ней почти тридцать лет, но всегда стучался и ждал за дверью, а Фиона не говорила ему «заходи», а встречала его в дверях, загораживая проход. Она это замечала и за собой, и за ним.

Фиона провела рукой по одеялу и рассеянно разгладила складки. Ей всегда нравилось застилать постель по утрам, ровно натягивать одеяло. Ей нравилось ощущение ткани под рукой. Сосредоточься на настоящем – это ведь теперь в моде, правда? Осознанность. Фиона как-то прочла об этом заметку, и ей понравилось. В прошлом было много такого, о чем она предпочла бы не вспоминать. Она полагала, что так происходит со всеми людьми ее возраста.

Но не так-то просто сосредоточиться на настоящем, когда перед тобой маячит прошлое, когда оно бродит по острову и неожиданно на тебя натыкается, когда оно приходит к тебе домой на ужин. И как же это неудачно, думала Фиона, что Томми так похож на своего отца. Никто ничего не забудет, поглядев на него хотя бы секунду. Но, по правде говоря, в нем были и черты матери. Сначала Фиона этого не заметила, но теперь, когда она его вспоминала, видела, что это так. Может быть, форма глаз или рот. А может, просто выражение. Фиона никогда не умела хорошо читать лица.

Она сделала для Томми, что могла, в память о Катрине, но он все испортил. Фиона считала, что он почти устроил сцену. Она пыталась после обсудить это с Гэвином, но тот сказал: «Все прошло не так уж плохо, Фи. Конечно, Джон для него больная тема, и потом, ты же знаешь Эда, когда он пьян. – А когда Фиона ничего не ответила, добавил: – Ягненок был вкуснейшим, дорогуша. Очень нежным». Она еле сдержалась, чтобы не напомнить ему о его собственной ужасной ошибке, как он назвал его Джоном, господи боже мой.

Сегодня Фиона вынуждена была подняться к себе, потому что Гэвин внизу топал по дому и озвучивал всякую мысль, какая только приходила ему в голову: «Просто ищу марку – боже, что за день, снова этот дождь – неужели Малькольм снова с Робертом работает, бедняга, он заслужил отдых – ну, кажется, ветер снова усиливается», – и Фиона поняла, что если она послушает его еще чуть-чуть, то в прямом смысле слова убьет его.

Она сказала ему, что пойдет разбираться со стиркой, но вот она сидит на кровати и бессмысленно смотрит на дождь. Порой ей казалось, что в ее жизни не осталось почти ничего, кроме воды. Их окружало свинцовое море, которое как будто все время к ним подкрадывалось, как бы они ни старались его не замечать; дождь все шел и шел, пустошь мокла, овечья шерсть блестела. Фиона выросла на Малле, была девочкой-островитянкой до мозга костей и не испытывала никаких колебаний, когда Гэвин предложил ей обосноваться здесь, в его доме. Но Литта была не такой, как Малл. То был большой остров, почти три тысячи жителей, несколько школ, магазины, гостиницы, и до большой земли можно было легко добраться. Здесь было другое дело. Холодно и дико. Литта не была такой цивилизованной, как Малл, – сплошная сырая земля да море. Как будто живешь на краю света, откуда остальные уже свалились, и только горстка уцелевших сгрудилась на этом обломке скалы, борясь с ветром и бесконечным дождем.

Иногда она не понимала, как другие могут это выносить, но если она говорила о своих ощущениях Гэвину, он только смеялся: «Ну, это не для всех». Невозможно было заставить его смотреть на вещи серьезно. Никого на острове, казалось, не смущала чудовищная уединенность этого места. На самом деле они даже гордились ею, так что Фиона не могла высказывать своего мнения без того, чтобы не обнаружить в себе слабость, постыдную непохожесть, и она чувствовала, что скрывать это – ее долг.

Но она вполне справлялась. Она знала, что это так. Она делала хорошую мину при плохой игре и ожидала того же от мужа, который, в конце-то концов, и привез ее сюда, так что если Гэвин вдруг на что-нибудь жаловался – что паромы плохо ходят или что они вообще перестали ходить из-за нехватки персонала, – она резко его обрывала: «Радуйся, что они вообще есть», хотя на самом деле так вовсе не думала.

Когда Катрина появилась на острове, Фиона опознала в ней это замешательство, как будто оно было ее собственным. На кого-то другого она, может быть, разозлилась за это, но Фиона видела, как Катрина старается скрыть свою слабость, как она сама делала, и, возможно, именно от этого смягчилась по отношению к ней. Одно время они были близки, когда Катрина только приехала и все еще боролась. Во всяком случае, Фиона считала, что они близки. Иногда ей казалось, что она никогда не была такой счастливой, как в тот первый год, когда они с Катриной виделись почти каждый день. У нее раньше не было близких подруг, если не считать раннего детства. Фиона часто недоумевала, почему так вышло, и иногда втайне плакала об этом, когда была значительно моложе. Раньше она наблюдала за другими женщинами и замечала, как легко у них образуются дружеские отношения. А вокруг нее был как будто какой-то невидимый барьер, который невозможно преодолеть. Был какой-то простой прием, который ей не давался. Она никогда не получала от людей того, что ей нужно, и иногда думала, что они как будто осторожно отворачиваются от нее и обращаются к другим, и тогда ей хотелось схватить их за шиворот и спросить: «Чего же я вам не даю? Скажите мне, и я дам». Она так старалась, а люди не всегда были ей за это благодарны.

Но не Катрина. Фиона думала, что наконец-то освоила нужный прием, в чем бы он ни заключался. Казалось, что это так просто. Но, конечно же, долго это продолжаться не могло. У Катрины была своя семья, муж, о котором надо заботиться, и, как только она освоилась, разумеется, ее внимание снова сосредоточилось на доме. Разводной мост поднимался так медленно и аккуратно, что Фиона почти ничего не замечала, пока Катрина полностью от нее не отгородилась. Фиона заходила к ней все реже и ненадолго – зачастую Катрины не было дома, а если и была, то Фиона понимала, что пришла не вовремя. Сама Катрина тоже перестала к ней ходить. Они оставались подругами (во всяком случае, так думала Фиона), но близкими быть перестали, особенно к тому времени, когда мальчики Катрины пошли в школу. Катрина была не тем человеком, у которого могут быть близкие друзья: муж и дети были для нее на первом месте. Ей не нужно было выгладывать из дома, чтобы чувствовать удовлетворение. Тем не менее Фиона иногда не могла избавиться от ощущения, как будто ее… использовали – вот подходящее слово. Ей казалось, что ее использовали.

И все-таки это были хорошие соседи, Катрина и Джон. С ними можно было приятно провести вечер. Особенно Джон старался помочь и проявить доброту. Он был на все готов (каким он был заботливым, когда у них сломалась машина). По правде сказать, Фиона могла бы признаться, что относится к Джону лучше, чем к Катрине.

– Фи, у тебя там все в порядке? – позвал ее Гэвин.

– Да, – отозвалась она. Скоро придется спуститься вниз с охапкой белья, а то он придет проверять, а она чувствовала, что этого не вынесет.

Сейчас она пойдет. Но пока что она продолжала смотреть на дождь за окном. Непогода была очень близко, как обычно. Томми был так похож на отца, но если в нем и была холодность, как показалось Фионе, то это как раз от матери.

2

Когда Том проснулся на следующее утро, Малькольма не было дома. Это был тринадцатый или четырнадцатый день его пребывания на острове – он сбился со счета. Во время завтрака он читал книгу про викингов, найденную на полке у Малькольма. Книга была большого формата с цветными иллюстрациями, и Том долго разглядывал главу про набеги викингов на Айону, про жестокое убийство монахов и украденные сокровища. Он не прочь бы снова съездить на Айону. Его туда возили в детстве.

Он поднялся к себе и включил телефон. От волнения у него заболел живот, но откладывать больше было невозможно. Нельзя быть таким трусом.

Кэролайн подняла трубку после третьего гудка.

– Том, ты где? – спросила она.

– Все еще на острове.

– С дядей?

– Да. – Последовала долгая пауза. Том понял, что ему нужно было заранее продумать этот разговор. – Как поживаешь?

– Так себе, разумеется.

– Извини. Это я все испортил.

– Да. – Они помолчали, потом Кэролайн добавила: – Ты точно не вернешься? Не в Лондон. Ко мне.

– Да.

– И зачем я спросила, – голос ее звучал слабо. – Я и так это знала. Ты тогда выразился вполне определенно.

– Извини, – повторил он. – Ты этого не заслужила. – Какое бессмысленное, пустое выражение.

Кэролайн была, очевидно, того же мнения. Она взорвалась:

– Ты думаешь, мне легко было? Две недели гадать, все ли с тобой в порядке.

– Извини.

– Прекрати это говорить. Мне от этого не легче. Снова повисла тишина. Том не знал, что еще сказать.

– Так что же теперь? – наконец промолвила Кэролайн. – Все кончено?

– Да.

– Как бы я хотела никогда тебя не встретить. Как бы я хотела вернуться в прошлое и сделать так, чтобы этого не произошло.

– Да, это было бы лучше всего, – ответил Том. Они встретились на вечеринке. В комнате было полно народу. Он мог легко оказаться в другом углу.

– Хуже всего то, – продолжала Кэролайн, – что я всегда буду за тебя беспокоиться. Даже когда я на тебя злилась, все равно беспокоилась. Так что, наверное, я буду за тебя беспокоиться всю жизнь.

– Не надо, – попросил Том. – Пожалуйста, не делай этого. – Он хотел сказать это извиняющимся голосом, но теперь подумал, что это прозвучало грубовато.

– Тогда не буду, – ответила Кэролайн.

– И вот еще что. – Теперь Том мог только констатировать факт. – Я должен был по-другому себя вести. Я так плохо с тобой обращался. Как будто я…

– Как будто что? Ненавидел меня? – Кэролайн остановилась, шмыгнула носом и произнесла: – Нет. Это ты себя всегда ненавидел.

Том молчал.

– Я переживу это, я знаю, – сказала Кэролайн. – В конечном счете.

Он оценил ее храбрость и был ею тронут.

– Ты выйдешь замуж. За кого-нибудь, кто намного лучше меня.

– Надеюсь, что так. – И добавила неожиданно бодро: – Я упакую твои вещи. Куда их отослать?

– Я… Я еще не знаю. Я тебе сообщу.

– Хорошо.

Том задумался, вспоминая ее тепло в своих объятиях. Какой она смешной была, какой доброй.

– Знаешь что, Кэз… – начал он, но не мог продолжить.

– Что?

Том искал нужные слова, но их не было.

Последовала долгая пауза, после которой Кэролайн сказала со значением:

– Береги себя.

– И ты. Тоже… береги себя.

На этом все было кончено. Том выключил телефон и аккуратно положил его на тумбочку. Как сильно можно устать просто оттого, чтобы оставаться в живых, день за днем, год за годом. По крайней мере, Кэролайн теперь свободна.

Он спустился на кухню, чтобы приготовить себе сэндвич на ланч, но понял, что есть не может. И тут на него опять нашло это возбуждение, похожее на ярость. Понимая, что ему нужно двигаться, он надел куртку и ботинки и вышел на улицу.

Воздух был свежим, а ветер холодным. Том понял, что ноги несут его по дороге на север, как будто он идет с Никки смотреть тюленей. По обеим сторонам простиралась грубая пустошь, холмистая и неровная, со скалистыми выступами и пятнами папоротника цвета засохшей крови. Вдали виднелись изломанные холмы, закрывавшие горизонт, как горный хребет.

Какое-то время Том шел и в голове у него не было ни единой мысли. Сначала это было своего рода облегчением – не обращать внимания ни на что, кроме собственных шагов и холодного ветра, дующего в лицо, несущего сырой морской воздух, хотя моря и не было видно. Он вымотается и будет спать. Но хотя он шел энергично и быстро, беспокойство не оставило его полностью. Остров, такой безлюдный, создавал впечатление свободы и простора, заставлял думать, что можно идти и идти по нему часами, пока не упадешь от усталости, и все равно впереди будут нехоженые пути. Но это было не так. На самом деле это был маленький кусочек земли, со всех сторон окруженный морем. Не более чем большой загон, где под открытым небом ты заперт, как будто в комнате без окон. Тому пришла в голову мысль, что здесь можно сойти с ума, пытаясь просто прогуляться на просторе, но все время упираясь в бескрайнее море и небо. Он размышлял о викингах, безжалостных воинах, для которых море было не преградой, а воодушевляющим испытанием, вызовом. Но его беспокоило, что теперь он не мог сказать, восхищался ли ими в детстве за их храбрость или за их жестокость.

Он шел уже около получаса, когда заметил вдалеке перед изгибом дороги фигуру в розовой ветровке. Нет, он вообще бы не стал разговаривать ни с кем из островитян, но в первую очередь – с Фионой Маккензи. Не задумываясь о том, заметила ли его далекая фигура, он свернул с дороги и пошел направо по склону прямо к пустоши. Местность была такой неровной, с таким количеством каменистых бугров и гребней, что он скоро скрылся из виду.

И теперь, сойдя с дороги, он острее, чем раньше, ощутил странный размах этого места. Он не помещался в масштаб маленького острова. В окружении зазубренных выступов и простора пустоши можно было почувствовать себя затерянным в бескрайней горной глуши.

Ночью опять шел сильный дождь, и земля хлюпала у него под ногами. Том старался шагать по густым скоплениям желтой травы и избегать ярко-зеленых пятен, где почва была самой топкой, но все равно его ботинки скоро промокли, потому что иногда он попадал ногой в лужицы, а потом вода добралась и до носков. Он решил, что когда отойдет от дороги на безопасное расстояние, то постарается идти повыше, и направился к одному из холмов перед ним. Он теперь двигался к центру острова и подумал, что если сейчас заберет немножко левее, то пройдет через пустошь на северо-запад и в конце концов дойдет до махиря на северо-западном берегу, пересечет его и снова выйдет на дорогу.

Но он не мог идти в выбранном направлении: он дошел до ручья, преградившего ему путь, потому что вода в нем поднялась или, по крайней мере, разлилась после ночного дождя. Ручей был слишком широким, чтобы его перепрыгнуть, и слишком глубоким, чтобы перейти его вброд, не промочив по колени джинсов и ботинок (которые и так уже были мокрыми). Том свернул и некоторое время шел вдоль ручья, надеясь найти подходящее место для переправы, но хотя он следовал за его извилистым руслом двадцать минут, ручей нигде не сузился настолько, чтобы перепрыгнуть его. Не желая возвращаться по своим следам, он изменил направление и пошел к одному из выступов позади. Около вершины холма паслось небольшое стадо диких коз, которые сердито смотрели на него, пока он забирался наверх, а потом, когда он подошел поближе, с поразительной грацией разбежались. Холм был недостаточно высоким, чтобы с него можно было увидеть, как ему выйти обратно на дорогу. Они тут все такие, заключил он. Местность походила на мозаику, холмы загораживали один другой. Том видел только редких овец – пастись им здесь было особенно негде.

И все-таки он был рад, что никого здесь не может встретить, а поскольку никуда не спешил, то особенно и не возражал против того, чтобы вернуться более кружным путем, чем собирался. Он продолжал карабкаться вверх и вниз по выступам и обнаружил, что сосредоточенность, которая требуется, чтобы удержаться на мокрых камнях и не поскользнуться, на некоторое время избавляет его от всех тревог. Пройдя довольно долго, но не достигнув никакого успеха, он начал думать, что ему надо поскорее выйти на дорогу, а не то он не успеет вернуться домой засветло. Он уже не был уверен, в каком направлении надо идти, но прикинул, что, вероятно, ему следует повернуть вправо, где, по его представлениям, был запад.

Прошло еще какое-то время, прежде чем он признал, что заблудился. Это казалось невозможным – заблудиться на острове, который он когда-то так хорошо знал и на котором, в конце концов, было так мало места: только несколько миль холмов и пустоши, на которых действительно можно было бы заблудиться, – но ему это каким-то образом удалось. В центре северной части острова не было таких четких ориентиров, как на побережье. Можно было легко ходить кругами, не сознавая этого, что, как Том полагал, с ним и произошло. Особенно когда наступали сумерки, как сейчас.

Ему надо было отдохнуть и подумать, что делать дальше. Он нашел густой куст дрока на склоне одного из холмов, давший ему хоть какое-то укрытие от усиливающегося ветра; кроме того, там было не так сыро. Ногам в мокрых ботинках было очень холодно. Он съежился в своем укрытии и размышлял. Вот ведь положение.

По-настоящему он не испугался. Было еще не так холодно, чтобы ночью можно было замерзнуть насмерть, и здесь не было глубоких трясин, куда можно было провалиться. И все-таки, если он не найдет дорогу домой, ночь у него будет не из приятных. И, конечно, нет никакой надежды, что кто-нибудь поедет его искать на машине, к тому же он был слишком далеко от дороги, чтобы от этого мог быть прок.

Неважно.

Он положил руки на колени и заставил себя успокоиться. Он соберется с силами и придумает план.

Но спокойствие ума было опасным. Именно в такие моменты к нему подбиралось другое. В последние дни Том чувствовал, как к нему все приближается и приближается воспоминание о том, как он спас свою жизнь ценой жизни Никки. Теперь он ощущал, что его старший брат, навсегда оставшийся ребенком, стоит рядом. Он никогда не мог понять, почему отец пощадил его, а не Никки, который, вообще-то, был его любимчиком. Иногда Тому казалось, что, возможно, отцу просто лень было его искать. Может быть, Никки он стал бы искать.

Том резко заставил себя встать. Он не будет сидеть на одном месте. Он продолжит идти, никуда не сворачивая. Даже если он пойдет не в ту сторону, рано или поздно выйдет на дорогу – вряд ли он может ее миновать, учитывая, что она идет петлей.

В итоге он добрался до нее, шагая в темноте по лужам. Ботинки у него промокли, лодыжка болела: он подвернул ногу, угодив в выбоину в земле. Потом он увидал в отдалении огни и по их числу понял, что вышел на восточную сторону острова, где дома сгрудились вокруг пристани.

Плохие новости. По дороге до дома было идти несколько часов, но возвращаться через пустошь было бы безумием. Том чувствовал себя очень глупо, навалилась усталость. Он пошел по дороге.

Чтобы ни о чем не думать, он снова сосредоточился на твердости своих шагов, и все-таки знал, что с каждой минутой в его груди поднимается паника. Это оттого, что он так устал, утешал он себя. И он слишком долго пробыл на острове. Конечно, ему не следовало сюда приезжать, и так было понятно, что ничего не разрешится. Стало только хуже.

Когда паника достигла своего пика, он понял, откуда она взялась: ноги несли его все ближе и ближе к повороту, ведущему к его старому дому. Скоро он пройдет мимо него. Вот он.

Том пустился бежать, хотя это и не было сознательным решением, но даже боль в лодыжке и звук собственного прерывистого дыхания в ушах не могли вытеснить из головы то, что там было. Только когда дом остался далеко позади, он остановился, согнувшись пополам и опершись руками на колени. Его хриплые вдохи по звуку походили на всхлипывания. Так он еще никогда в жизни не бегал.

Том шел еще почти два часа, не сознавая, что делает. Он не знал, трясется ли он от утомления, от холода или от страха. Он так устал, а нога так разболелась, что очертания Никки подернулись по краям дымкой и в конечном счете растаяли.

Чуть позже он услышал вдалеке шум приближающегося автомобиля, ровное гудение, которое становилось все громче; и наконец из-за поворота впереди появилась машина, залив Тома белым светом фар. Сощурившись, Том отошел ближе к обочине, чтобы не оказаться у нее на пути. Но вместо того чтобы проскользнуть мимо, машина стала тормозить и остановилась в нескольких футах перед ним. Когда Том дохромал до нее, водитель открыл дверцу, и Том увидел, что это Гэвин Маккензи, а рядом с ним в машине сидит Фиона. Неужели никуда от этой женщины не деться?

– Томми, чуток поздновато для прогулки, – сказал Гэвин, когда Томми поравнялся с ним. – Домой идешь? Мы тебя подвезем.

Это было мучением. Том попытался собраться, вспомнить, как нужно разговаривать с другими.

– Нет. Все хорошо. – И потом, чуть не забыв, добавил: – Спасибо.

– Чепуха, – возразила Фиона, наклоняясь к нему с пассажирского сиденья. – Мы отвезем тебя домой.

– Вам не по дороге, – выдавил Том. – Не в ту сторону.

– Всего двадцать минут, чтобы забросить тебя домой, а пешком идти долго, особенно в это время суток, – сказала Фиона.

– Нет, – ответил Том. Он попытался улыбнуться как бы невзначай, но в то же время убедительно. – Все хорошо. Я с удовольствием прогуляюсь. – И он попытался пройти мимо машины.

– Не глупи, Томми, – настаивала Фиона. – Залезай.

Том снова остановился.

– Не надо меня подвозить, – процедил он. Он очень старался говорить вежливым тоном; вдруг ему показалось, что мама за ним наблюдает.

– Ты не можешь идти так далеко в темноте, – возразила Фиона.

– Оставьте меня в покое, – ответил Том. Ощущение от этой беседы было такое, как будто наждачкой водят по коже.

– Мы только хотим помочь. – Теперь Фиона казалась оскорбленной.

– Это не помощь, если люди ее не хотят.

– Ну же, дорогуша, – сказал Гэвин мягко. – Он не хочет, чтобы его подвозили. – И добавил: – Доброй ночи, Томми.

Но Фиона продолжала:

– Ты должен ценить, когда люди пытаются тебе помочь. Не упрямься, Томми, ну же. – В ее голосе было некоторое самодовольство, от которого Том взбесился.

– Послушайте, – воскликнул он, – а не пойти ли вам нахуй?

Ненадолго повисло потрясенное молчание, после которого Фиона начала: «Послушай-ка…», но Том не стал ее слушать, а пошел, хромая, мимо машины. Он был рад, когда опять стало совсем темно. Через какое-то время он уже не понимал, где кончается ночь и начинается он сам. Просто нужно поспать, говорил он себе. Бывало и хуже.

Он увидел дом Малькольма еще издали; во всех окнах горел свет. Дом плыл в темноте, как ярко освещенный корабль.

Когда Томми дошел до него и прохромал внутрь, Малькольм встретил его в прихожей. Том понял, что дядя ждал его, и по какой-то причине это его разозлило.

Малькольм вытер ладонью лицо.

– Ты вернулся.

– Я заблудился, – ответил Том, представив, какие у него могли быть проблемы. Но его это не волновало.

– С тобой все в порядке?

Том пожал плечами:

– Да.

Лодыжка болела. Он слишком устал, чтобы думать.

– Ты дрожишь, – заметил Малькольм. – Иди и выпей чего-нибудь горячего. Есть какао. Я приготовлю грелку и принесу одеяло.

– Нет, – отказался Том, и получилось более резко, чем он хотел. – Со мной все нормально. Я просто хочу лечь в постель.

Малькольм тронул своей ладонью руку Тома. Голос его был тихим и настойчивым.

– Я беспокоился.

– Нет нужды, – ответил Том, отступив. Он посмотрел на Малькольма, и между ними в воздухе повисло то, что Том думал, но не сказал: «Кто я для тебя, в конце концов?»

Он отвернулся от Малькольма и пошел вверх по лестнице.