Текст книги "Отцы наши"

Автор книги: Ребекка Уэйт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

3

К тому времени, когда Томми встал на следующее утро, Малькольм не спал уже часов пять. Допустим, два из них он пролежал в постели – он резко проснулся в шестом часу утра и в ужасе думал о том, что же ему делать с Томми. А с семи часов он сидел на кухне, пил чай и читал газету. Работы в тот день у него не было. С тех пор как он продал крофт, он помогал Роберту Нэрну на ферме, но силос они уже заготовили – урвали два дня без дождя на прошлой неделе и работали всю ночь, а сейчас у Роберта был в гостях сын, он и поможет ему загнать оставшихся овец. Октябрь – относительно спокойный месяц. С завтрашнего дня они с Робертом займутся ремонтом. А на сегодня у него были запланированы всякие мелкие дела по дому и поход в магазин. Но теперь здесь Томми.

Малькольм старался мыться и одеваться как можно тише: в доме была хорошая слышимость, но к половине восьмого из комнаты Томми по-прежнему не доносилось ни звука. Малькольм снова побрел на кухню, но усидеть на одном месте ему было трудно.

Наконец около десяти он услышал, как Томми вышел из своей комнаты, как прошел по коридору, открыл и закрыл за собой дверь ванной. От интимности происходящего Малькольму стало не по себе. Он быстро вскочил, открыл краны и стал мыть кружку и миску из-под овсянки. Когда он закончил, с облегчением услышал звук льющейся в душе воды.

Через пятнадцать минут он услыхал, как Томми спускается по лестнице, и, когда тот вошел в кухню, изо всех сил постарался сделать вид, что ничего особенного не происходит. На Томми была та же одежда, что и накануне. Малькольм решил, что надо бы одолжить ему что-то из своих вещей, но не знал, как это сделать. Томми выглядел получше, чем прошлым вечером, не такой бледный, и круги под глазами не так заметны.

– Хорошо спал? – спросил Малькольм. Томми кивнул и потер щетину на щеке.

– Я и забыл, как здесь слышно непогоду.

– Ага, ночью был ветер.

– Я вслушивался в него, когда засыпал. Чувствуешь себя так близко к ветру и дождю. В городах такого не замечаешь.

– Там, наверное, больше уличного шума, – отозвался Малькольм. Он помолчал и добавил: – Машины и все такое. – Неужели, подумал он, все их разговоры будут такими, неужели в отсутствие Хизер он разучился вести нормальную беседу? И произнес более бодрым тоном: – Мне надо сходить в магазин. Пойдешь со мной? Можем поехать на машине, а можем немного прогуляться.

Томми пожал плечами.

– Конечно. Давай прогуляемся.

Через час они вышли из дому. На Томми была старая ветровка и запасные ботинки Малькольма. Они прошли по тропинке от дома к единственной на острове асфальтированной дороге, петлей огибавшей его центральную часть. Тот, кто сходил с дороги, должен был сам искать путь среди каменистых холмов и пустошей, но остров был всего лишь восемь миль в длину и три в ширину, и для его обитателей мало оставалось загадок в утесах и обрывах, на болотах, пляжах и черных скалах.

Малькольм и Томми отправились по нижней половине дороги с запада на восток. Идти было всего час, было сыро, но не ветрено. Сначала они шли молча. Малькольм понял, что смотрит по сторонам гораздо больше, чем обычно, пытаясь увидеть свой дом глазами Томми. По обеим сторонам дороги вздымались холмы, из зарослей папоротника и вереска торчали обломки скал. На бывшем крофте Малькольма паслись овцы, и он еще сильнее ощутил прилив тоски.

– Как дела у Ангуса Макинтайра? – наконец спросил Томми. – Он все еще на острове?

Малькольм не сразу сообразил, о ком идет речь. – Парень, с которым ты вместе ходил в школу? Томми кивнул.

– Макинтайры уехали, – сказал Малькольм. – Отправились на Малл, насколько я помню, когда Ангус был подростком. Не знаю, живут ли они там до сих пор. – Он замолчал, пытаясь выудить что-то еще из глубин памяти. – Мне кажется, в конце концов Мойра ушла от Джо. А может, это только слухи.

Хизер одно время поддерживала с ними связь, но потом… сам понимаешь.

Он заметил, что Томми оглянулся и ненадолго замешкался, но не сразу понял, в чем дело. Они прошли уже две трети пути и были теперь в восточной части острова, приближаясь к проселочной дороге, которая вела к старому дому Томми.

Малькольм не понимал, как на это реагировать, и решил положиться на Томми. Дом был продан через год после убийств. У Джона были финансовые затруднения. Это уже потом всплыло, и Малькольм оказался втянут в юридические споры, раздражавшие и угнетавшие его. Земля, как ему сказали, была имущественной массой. Дом пришлось продать, чтобы покрыть долги Джона и оплатить расходы на похороны, так что Томми в результате ничего не осталось. Дом был продан с аукциона какому-то инвестору и еще два года пустовал, а затем его купили Крис и Мэри Дагдейл, переехавшие на остров из Стерлинга. Когда они прибыли, Томми уже покинул остров, хотя они, конечно, знали про всю эту историю. Но воспринимали ее совсем не так живо, как местные жители. Прежде чем выставить дом на продажу, пришлось вызывать профессиональных уборщиков, чтобы отмыть кровь.

Когда Томми заговорил, Малькольм решил, что он скажет что-нибудь о доме. Но он только спросил:

– А близняшки Вильсон? Софи и Милли. Они тоже со мной ходили в школу.

– Вильсоны здесь, – ответил Малькольм, – Уна и Джеймс, во всяком случае. Девочки уехали, когда окончили школу. Милли живет в Глазго, замужем, двое детей. – Они миновали поворот, и Малькольм чувствовал, как он исчезает позади. – Софи в Лондоне, работает в каком-то журнале или газете. Родители говорят, счастлива. – Малькольм вспомнил близняшек в детстве, с одинаковыми косичками, славные девчушки. Они время от времени навещают родителей. Милли приезжает со всем своим семейством, а Софи иногда с бойфрендом. Всегда приятно их увидеть. – Молодежь здесь не задерживается. Не в наши времена. Большинство уезжает, как только им представится возможность.

Томми пожал плечами.

– Работы нет.

– Ну. – Но дело было в другом, и Томми знал это.

– Никто не работает на большой земле? – спросил Томми.

– Нет. Ты знаешь, как долго идет паром, и на него нельзя полагаться.

Последовала короткая пауза, потом Томми сказал:

– Мой отец так делал.

Малькольм собрался с мыслями, прежде чем ответить. На Томми он не глядел.

– У твоего отца были свои представления о том, как надо поступать.

Остаток пути они прошли молча.

Единственный на острове магазин располагался рядом с пристанью в Орсэге, на восточном побережье Литты. Это была самая населенная часть острова. Вдоль дороги к северу и западу от пристани было разбросано домов пятнадцать, и еще несколько стояло в глубине острова. Около магазина – почта и несколько сувенирных лавочек, работавших летом для туристов (если они приезжали), так что в Орсэге сновало куда больше людей, чем на всем остальном острове, где можно было гулять часами и никого не встретить.

Малькольм был удивлен, что они с Томми ни с кем не столкнулись, пока шли к магазину.

– Помнишь магазин? – спросил он у Томми.

– Да. – И после паузы: – Когда я стал жить у вас, я иногда помогал Хизер за прилавком. Когда была ее смена.

– Точно. – Как легко это у него вышло, «Когда я стал жить у вас». Возможно, все дело в практике. Возможно, умение обходить острые углы стало частью его натуры. Малькольм вспомнил, как прошлым вечером Томми возник из полутьмы у его двери, как будто просто материализовался там.

Малькольм с Томми вошли в магазин, за прилавком стояла Кэти Макдональд, седая и крепкая, и Малькольм мог точно определить, в какой момент она узнала Томми. Сначала при виде Малькольма с молодым чужаком на ее лице появилось выражение слабого любопытства. Когда же до нее дошло, кто это такой, оно сменилось изумлением, которое и заметил Малькольм прежде, чем она взяла себя в руки.

– Малькольм, – приветствовала она. – Ты сегодня не на ферме?

– Нет, у меня выходной.

– А это, должно быть… да неужели же Томми? – и она улыбнулась.

– Правильно, – подтвердил Малькольм. – Это Томми. Приехал чуток погостить.

Это прозвучало так обыденно, что Малькольм успокоился.

По реакции Томми было непонятно, узнал он Кэти или нет.

– Привет, – поздоровался он и с непроницаемым лицом засунул руки в карманы.

– Надо вот кое-чего прикупить, – сказал Малькольм.

– Как поживаешь, Томми? – спросила Кэти. – Давненько тебя не было.

– Все хорошо.

– Ты живешь на большой земле?

– Да, то тут, то там, – ответил Томми.

Интересно, подумал Малькольм, понимает ли он, насколько уклончивы его ответы, как будто его только что выпустили из тюрьмы и он хочет это скрыть. Ему пришла в голову мысль: а что, если его и вправду только что выпустили из тюрьмы? Нет, не может быть.

Томми рассматривал полки с чипсами и крекерами.

– Ассортимент изменился, – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Конечно, – отозвалась Кэти, и Малькольм был рад тому, как ее жизнерадостность делает ситуацию такой естественной. – Мы тут стараемся идти в ногу со временем.

Томми кивнул, перешел к холодильнику с сырами и стал изучать его содержимое.

Малькольм поскорее закончил с покупками, чувствуя себя до смешного неловко.

– Ты чего-нибудь хочешь, Томми? – окликнул он его, но тот в ответ только покачал головой.

– Что ж, рада была тебя видеть, Томми, – улыбнулась Кэти, когда Малькольм расплатился и сложил покупки в рюкзак. – Добро пожаловать домой.

При этих словах Томми, уже направлявшийся к двери, замер, и Малькольм увидел (или ему это показалось?), как напряглись его плечи. Но он обернулся к Кэти и сказал только «спасибо».

На улице он предложил взять у Малькольма рюкзак, но тот отказался:

– Я еще не такой дряхлый, парень.

На обратном пути Малькольм посмотрел на берег и сказал:

– Ты знаешь, на скалах дальше к югу обосновалась колония тюленей. Никогда их раньше здесь не видел. Если будет желание, можем как-нибудь сходить и попробовать найти их. Ты же в детстве добирался до южной оконечности, да?

– Или до северной, – ответил Томми. – Мы с Никки обычно ходили на север.

– Да ты что? Прямо до самого Крэгмура? – Северный конец острова был необитаем.

– Да. Там лучше всего было лазать по камням.

Больше он ничего не сказал. Малькольм подождал немного, но Томми только молча глядел на море.

Когда они уже почти дошли до поворота, Малькольм заметил Фиону Маккензи, которая вела магазинный фургон по северной части дороги – она закончила развозку на сегодня. Малькольм был рад, что они ушли, не застав ее, хотя точно знал, что, как только Фиона войдет магазин, Кэти ей расскажет про Томми и обе они будут сгорать от любопытства. Но лучше пока воздержаться от встречи с ней.

С Фионой далеко не так легко, как с Кэти, а Малькольм еще не придумал, как объяснить присутствие Томми даже самому себе.

И он так похож на своего отца.

Малькольму иногда еще снился Джон, и в этих кошмарах хуже всего было то, что это были никакие не кошмары. Просто обычный день, они с Джоном детьми играют в футбол или бегают по пляжу, но от этих тихих, мирных сцен Малькольм просыпался в холодном поту, потрясенный чувством, что случится что-то ужасное, а он не может этого предвидеть, не может предотвратить, даже теперь, когда все уже произошло.

4

Позже в тот вечер Томми спросил у Малькольма:

– Ты не возражаешь, если я воспользуюсь стиральной машиной?

Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди – защитный жест, как показалось Малькольму.

– Конечно.

Томми, посомневавшись, добавил:

– Я не взял с собой много одежды. Не знаю почему. Наверное, я спешил и… не подумал.

– Можем сейчас загрузить машину, – ответил Малькольм. – Ну и я могу одолжить тебе кое-что из вещей.

Он видел, что Томми колеблется, очевидно взвешивая, что хуже: носить дядину одежду или не носить никакой. В конце концов он согласился:

– Хорошо, спасибо.

Пока Томми закладывал одежду в машину, Малькольм порылся в шкафу в спальне и извлек старые джинсы, несколько футболок, свитер, носки и трусы (вот это было особенно неудобно, но он решил, что не может же Томми ходить без трусов). Он сложил одежду аккуратной стопкой на кровать Томми и спустился вниз, чтобы проверить, справится ли племянник с капризами древнего агрегата.

– Вот, подсоедини эти два шланга к кранам и проверь, что нигде не капает, прежде чем открывать их, – проинструктировал он Томми.

– К кухонным кранам?

– Ага. Она не подключена к водопроводу. И нужно зафиксировать дверцу тросом перед включением. Защелка сломана. А иногда она останавливается на половине, тогда надо ее как следует стукнуть, и она обычно продолжает работать. – Он сделал паузу, потом добавил: – Да, и не обращай внимания на грохот, там внутри что-то разболталось, но вреда от этого вроде нет.

– Малькольм, – сказал Томми, грустно глядя на потертый трос. – Я бы не хотел переступать черту, но…тебе не кажется, что, возможно, пришло время купить новую машину?

– Ты говоришь как Хизер, – покачал головой Малькольм. – И я тебе отвечу так же, как отвечал ей. Если она отстирывает одежду, то какие проблемы?

– Она была терпеливой женщиной, – пробормотал Томми, проверяя, что дверца плотно прилегает, и осторожно включая сначала краны, а потом саму машину. Кухня немедленно наполнилась оглушительным грохотом и лязгом. От неожиданности Томми подпрыгнул и тут же рассмеялся.

– Нелепая машина, – сказал он.

Малькольм решил не обижаться. Ему нравилось видеть, как Томми смеется. Поднимаясь по лестнице, он все еще ухмылялся и качал головой.

КОГДА ТОММИ СНОВА ПОЯВИЛСЯ на кухне, Малькольм уже занялся ужином. Томми был одет в старые вещи Малькольма, и это, похоже, его смущало. Малькольм не стал ничего ему говорить, но был рад, что Томми надел более подходящую одежду, особенно толстый свитер.

– Тосты с фасолью подойдут? – спросил Малькольм.

– Ну, – ответил Томми. – Конечно. Спасибо.

Малькольм заметил, что выговор племянника слегка изменился, теперь он говорил почти как шотландец.

Пока Малькольм разогревал фасоль, Томми болтался на кухне, время от времени предлагал свою помощь, перелистывал газету, лежавшую на столе, но, кажется, на самом деле не читал ее. Надо было взять пива в магазине, пожалел Малькольм. Что-то предложить Томми, чтобы разрядить принужденную атмосферу, которая опять у них установилась. Но когда он извинился и пригласил завтра сходить за пивом, Томми отказался:

– Нет. Спасибо. Я не пью.

– Да ты из рода ли Бэрдов? – воскликнул Малькольм и сразу же пожалел о сказанном. – Я и сам не особенно употребляю, по правде говоря, – поправился он.

– Я пил, – ответил Томми. – Вообще-то, я много пил. Недавно завязал. Это стало… выходить из-под контроля.

О боже, подумал Малькольм. Вот ведь какое дело.

– Мудрое решение, – сказал он, стараясь говорить нейтральным тоном.

Когда он положил еду, Томми оценил: «Выглядит аппетитно» – и на некоторое время вновь погрузился в молчание.

Тарелка Томми уже почти опустела, и только тогда он произнес:

– А большинство… – остановился он и начал заново: – Как ты думаешь, меня тут все помнят?

Малькольм взглянул на него.

– Да.

– На пароме со мной ехал мужчина, – продолжал Томми. – Он живет здесь. Росс что-то там.

– Росс Джонстон, надо полагать.

– Он разговаривал со мной, – сказал Томми. – Много.

– Тогда это точно он.

– Он, кажется, узнал меня. А потом, когда я назвал свое имя…

Надо к этому привыкнуть, подумал Малькольм. По крайней мере, можно быть уверенным, что Росс за пару дней разнесет новости по всему острову, даже без помощи Кэти и Фионы, так что люди, встретив Томми, не будут на него пялиться.

– Ты не помнишь его? – спросил он.

– Вообще-то нет.

– Он любит поговорить, что есть, то есть.

– Да уж, – произнес Томми с чувством.

– Мы, наверное, все к нему уже привыкли, – сказал Малькольм. – Но как он меня бесил! Я даже с ним однажды подрался.

– Не может быть.

– Трудно поверить, да? Мы были подростками. Это был единственный раз в моей жизни, когда я дрался. – Не считая отца.

– А в чем было дело? – поинтересовался Томми. – Я уже и не помню.

– Девушка?

Малькольм рассмеялся.

– На острове никогда не было столько девушек, чтобы из-за них драться. Нет, я не помню, в чем было дело. Но уверен, что это была какая-то глупость.

Томми отхлебнул воды и сказал:

– Не могу себе представить, чтобы ты с кем-нибудь дрался.

– Ну, это было всего один раз.

Томми посмотрел в сторону, глянул в окно, хотя там не было видно ничего, кроме темноты.

– А я часто дрался, так ведь? Когда стал жить у вас.

– Ну, – осторожно ответил Малькольм. – Время от времени.

– Я разбил нос Ангусу Макинтайру. И кажется, сломал его.

– Так и было. Ты его сломал. – Это не было последней каплей, но одной из последних.

– Мне всегда было за это стыдно, – признался Томми.

– Ты был еще ребенком.

У Малькольма были свои стыдные воспоминания.

В тот последний год с Томми, а еще больше – когда он уже уехал, Малькольм часто задумывался, винил ли Томми их в случившемся так же, как они винили сами себя, не поэтому ли он так часто терял контроль над собой, как будто бы их ненавидел. Хизер хотела, чтобы Томми опять стал ходить к психологу на большой земле – он прекратил это делать, когда ему исполнилось девять, и ни в какую не желал начинать снова, – кричал, ругался и даже швырял мебель, так что Хизер пришлось отступиться.

Конечно, они должны были настоять на своем.

– Он не на нас злится, Мэл, – сказала Хизер однажды после одного особенно неприятного скандала: они слышали глухие удары, Томми, как обычно, колотил стены своей комнаты. – Он просто злится. И ему ужасно больно. И только на нас он может отвести душу. Никого больше не осталось. У него больше никого не осталось.

И все-таки, все-таки, они его подвели.

5

На следующий день Малькольм встал рано и с некоторым облегчением отправился помогать Роберту чинить изгородь на утесах.

Он спросил у Томми: «Ничего, что я оставляю тебя одного?», и, конечно, Томми ответил отрицательно.

Малькольм с Робертом молча работали несколько часов на утесах у западного берега – вбивали новые деревянные столбы, а старые, прогнившие, складывали в кузов грузовика. Сильный ветер бил им в лицо, так что разговаривать было затруднительно. Овцы держались в стороне, явно не доверяя тому, что происходит.

Позже тем утром они спасались от ветра в грузовике и пили кофе из термоса.

Наконец Роберт сказал, как Малькольм и ожидал:

– Я слышал, Томми вернулся.

– Это правда.

Некоторое время Роберт больше ничего не говорил. Они прихлебывали кофе из пластмассовых стаканчиков.

В конце концов Роберт произнес:

– Давненько, да? Давненько ты о нем ничего не слышал. – В устах Роберта это означало любопытство.

– Давно, да.

– У него все в порядке?

– Вроде бы да.

– Странно, – сказал Роберт, – я имею в виду, ему должно быть странно. Вернуться сюда.

– Ну.

– И для тебя тоже.

Малькольм кивнул. Они допили остатки кофе и вернулись к работе. Но Малькольм, кажется, понял, что происходит. С возвращением Томми люди начали смотреть на него и вспоминать. Такого не было уже много лет. Когда Томми уехал, Малькольм почувствовал, что нить, связывавшая их с ним, ослабла. Она не порвалась окончательно, но стала не такой тугой. И через несколько лет он ощутил, что в глазах окружающих снова стал просто Малькольмом, а не братом Джона. И все-таки. Иногда он замечал, как в баре на него смотрит Дейви или как запинается Кэти, отсчитывая ему сдачу, и он понимал тогда, что они задаются вопросом: а что он знает?

Хизер, конечно, уверяла его, что он слишком чувствительный и выдумывает проблемы там, где их вовсе нет. «Это твои друзья, – говорила она, – никто ни о чем таком не думает».

Первое, допустим, было правдой. Но из этого не следовало, что и второе тоже правда.

– Нужно еще проволоки, – сообщил Роберт, приподымая молотком провисшую секцию.

– Пойду принесу, – ответил Малькольм и направился к машине. Взвешивая в руках моток, он задумался, как проводит утро Томми. Тут он забеспокоился оттого, что оставил чужака одного в своем доме. Господи, да чего он боится? Что Томми подожжет дом? Красть там, во всяком случае, было нечего.

Они с Робертом натянули новую проволоку между столбами: Малькольм натягивал, а Роберт закреплял.

– Мы сейчас готовимся к случке, – сказал Роберт. – Пригоним ярок через неделю или около того. Ты поможешь?

– Конечно.

Они будут сгонять ярок с холмов на поля, принадлежавшие когда-то Малькольму. Но об этом они никогда не упоминали. Малькольм думал, что дело было не в какой-то особой деликатности Роберта, а в его глубоком прагматизме: Роберт принимал вещи такими, какие они есть, и не видел смысла в том, чтобы размышлять, какими они были или могли бы быть. Малькольм давно знал Роберта и всегда уважал его. Но он не мог смотреть на мир так же, как ни пытался. Сам он слишком часто оглядывался на прошлое.

Отец Малькольма был фермером, и его отец тоже был фермером, и отец его отца тоже, и так в течение нескольких поколений все Бэрды обрабатывали одну и ту же полоску земли в западной части острова, плюс-минус несколько акров. Семнадцать акров, из которых шесть составляла плодородная пашня в пологой зеленой долине, а еще одиннадцать акров приходилось на продуваемую ветром пустошь, простиравшуюся в глубь острова. Еще был общий выгон, по большей части каменистый, которым пользовались все фермеры в общине.

Малькольм был старшим сыном и с детства знал, что унаследует крофт после смерти отца, но он не ожидал, что это случится так скоро, когда ему исполнилось только двадцать два. К этому времени у них было шестьдесят гебридских овец – пятьдесят шесть ярок и четыре барана, но Малькольму потом удалось несколько увеличить поголовье.

Жизнь у отца Малькольма была тяжелая, особенно зимой. Семь дней в неделю он вставал засветло и не возвращался домой до темноты. Денег не хватало. На доходы от крофта прожить было невозможно даже в те времена. Чтобы свести концы с концами, он подрабатывал гаваньмейстером. Малькольм иногда представлял, что отец мог бы стать совсем другим человеком, если бы не был фермером, если бы жил не здесь. По вечерам он пил, как и многие другие островитяне, фермеры и паромщики, и периодически срывал свою усталость и раздражение на жене и детях. Какая старая история, думал Малькольм. Пьяный разочарованный муж приходит домой и избивает свою семью.

Но, честно говоря, «избивает» – это громко сказано: так, неожиданный подзатыльник, который сбивает с ног и от которого звенит в ушах, или удар наотмашь по лицу – ужасно больно, но обычно даже синяка не остается. Непредсказуемость – вот что пугало Малькольма. Иногда отец был в ярости, но не поднимал ни на кого руки, а иногда улыбался и в следующую секунду грубо хватал за плечо. И как он орал! В основном на мать Малькольма, которую отец называл самой бесполезной женщиной на Земле, но иногда и мальчикам доставалось. Малькольм видел только один раз, как отец ударил мать, но всегда было совершенно понятно, кто главный объект его ненависти.

В детстве Малькольм считал, что Джон испытывает к отцу такое же отвращение, что и он сам. Но позже с изумлением обнаружил, что это не так. Когда они были подростками, даже когда отец был в особо дурном настроении, Джон всегда защищал его, и в конце концов Малькольм перестал говорить что-либо об отце, опасаясь, что Джон ему все перескажет. Став взрослым, Джон все-таки не дошел до того, чтобы утверждать, что самодурство отца пошло им на пользу, но если об этом заходила речь, просто пожимал плечами и говорил: «Он обращался с нами так же, как его папа обращался с ним. Нам это никак не навредило, правда?»

Малькольм не был в этом так уверен. Отцовские побои не закалили его – старшего сына, на которого все возлагали надежды, – а, наоборот, сделали боязливым: он все время сознавал собственную слабость, все время вздрагивал в ожидании удара.

Казалось, что Джон не то чтобы восхищается отцом, но, во всяком случае, лучше его понимает. Сколько бы отец ни драл его за уши и ни швырял о стену (и, возможно, думал впоследствии Малькольм, он преувеличивал в своих воспоминаниях частоту подобных случаев), Джон никогда на него не обижался. Иногда даже появлялось чувство, что он гордится тем, что не сопротивляется отцу. Можно было бы подумать, что если их отец и любил кого-нибудь (хотя слово «любовь» было к нему мало применимо), то это должен был быть Джон, сносивший все молчаливо и стоически, никогда не плакавший даже в раннем детстве и излучавший желание угодить отцу. Но тот был ко всему этому глух. Отец был разочарован тем, какой Джон маленький, тощий и слабый.

– Счастье, что крофт ему не достанется, – говаривал он. – Да он не сильнее овцы.

– Оставь его, Джек, – мягко заступалась мать. – Может, он еще вырастет. – Это было все, на что она была способна, защищая своего младшего сына, в любом случае никакого влияния на отца она не имела.

Ради Малькольма она отваживалась на большее, возможно полагая, что ему больше нужна ее защита. Малькольм знал, что не может оставаться бесстрастным, как Джон, когда отец ярился. Он был не таким смелым, как младший брат, хотя и был крупнее. Отец ужасал его, и мать, видимо, об этом знала. Много раз, когда отец бывал рассерженным или пьяным, или рассерженным и пьяным (может быть, дети не убрали за собой, не сделали работу по дому, совершили какой-то небольшой проступок в школе, а чаще всего не было никакой причины, кроме того, что он ненавидел свою жизнь и ничего не мог с ней поделать), она говорила ему, что Малькольма нет дома, что он не вернется до ужина, а на самом деле прятала сына в спальне, пока отцовский гнев не поутихнет. Для Джона она так не старалась, что Малькольм в детстве воспринимал как должное и стал задумываться над этим, только когда уже почти повзрослел. Он всегда знал, что мать любит его больше. Время от времени она говорила ему, какой он особенный, как он похож на нее, а Джон – на отца. Малькольм этого не замечал: у Джона с отцом не было ничего общего, и он и представить не мог, чтобы кто-то стал бояться его. Но мать вела себя с ним холодно и отстраненно, а Малькольма обожала. Она обнимала его и ерошила ему волосы, но он не помнил, чтобы она хоть раз сделала так с Джоном. От этого Малькольму было в равной степени приятно и стыдно. Позже он размышлял, не потому ли мать была так равнодушна к Джону, что он сам был независимым, замкнутым и непонятным. Но еще позже до него дошло, что, скорее всего, это поведение Джона было просто реакцией на безразличие матери.

Малькольм не помнил, чтобы они с Джоном в детстве обсуждали мать, за исключением одного случая. Джон тогда зашел в их общую спальню, швырнул на пол сумку (эта деталь отпечаталась особенно живо, хотя Малькольм понятия не имел, сколько им было тогда лет) и сказал:

– Она меня не любит. Она меня никогда не любила.

Малькольм помнил и то чувство вины, которое он тогда испытал, и то, как неловко ответил:

– Это неправда. – Хотя оба они прекрасно знали, что это так.

Джон повернулся к нему, изо всей силы толкнул и прошипел:

– Заткнись! Что за хуйню ты несешь!

У Малькольма перед глазами до сих пор вставало его перекошенное от гнева лицо. Тогда он действительно был похож на отца. Больше они эту тему не обсуждали.

Через много лет, после похорон матери они вдвоем напились в гостиной у Джона, когда остальные гости уже разошлись. Катрина и Хизер заглядывали к ним время от времени и приносили закуски, оставшиеся от поминок, – сосиски в тесте, чипсы и сэндвичи, но в конце концов решили больше не беспокоить мужчин.

Это был один из немногих случаев с тех пор, как они были детьми, когда Малькольм чувствовал близость со своим братом. Они смеялись, вспоминая, как мать постоянно мыла им шеи, ее коллекцию вязаных салфеток, как она тихо закатывала глаза, сталкиваясь с характером своего мужа (она была по-своему смелая женщина). Затем Малькольм сказал по-пьяному сентиментально, стараясь сохранить это ощущение единства между ними:

– Я знаю, она была непростым человеком. Но я думаю, что она старалась изо всех сил.

– Она была старая сука, – отрезал Джон лишь слегка заплетающимся языком. – Удивляюсь, как отец ее терпел. Это ее блеяние, ее дурацкие жалобы.

Малькольм был так потрясен, что не нашелся что ответить. Но с тех пор он никогда не забывал, что, хотя они с Джоном выросли в одном доме, у них были совершенно разные родители, совершенно разное детство.

КОГДА УМЕР ОТЕЦ, МАЛЬКОЛЬМ был уже ПОМОЛВ-лен с Хизер. Потом он думал, что без ее твердости и здравого смысла он бы ни за что не справился с Крофтом. Были моменты, особенно в первые трудные годы, когда он завидовал Джону, на котором не лежало никакой ответственности, от которого никто ничего не ожидал и который сбежал при первой возможности в Глазго, чтобы выучиться на бухгалтера (отец, как и следовало ожидать, разнес его решение в пух и прах, а вот мать, похоже, впечатлилась).

Но Хизер была намного умнее упрямых Бэрдов, всех вместе взятых. Она сказала прямо, безо всяких обиняков:

– Мы не сможем достаточно заработать на крофте, поэтому нам нужен план. – Хизер обожала планы, и Малькольм ей никогда не мешал. Но он был благодарен ей за то, что она ни разу даже не намекнула, что он должен избавиться от крофта. Во всем остальном он бы ей уступил, только не в этом. И поскольку единственным, что его заботило, был крофт, он с радостью прислушивался к ее планам.

У Хизер был талант изворачиваться, находить все новые способы пополнить тот скромный доход, который они извлекали из разведения овец. Она работала в магазине, а еще собирала на берегу съедобные ракушки и продавала их в рыбные магазины в Обане, делала сувениры для туристов – ожерелья из раковин, серьги с бисером, акварельки, вязаную одежду из овечьей шерсти. А Малькольм, как и большинство островитян, брался за всякую дополнительную работу. Одно время он, как и отец, был гаваньмейстером, но эта работа ему не нравилась, потому что слишком часто и слишком надолго отвлекала его от овец. Так что, когда Томми уехал, он с радостью передал ее Дейви Макфи, который и рад был ее взять. «Я давно на нее глаз положил», – сказал он тогда Малькольму. А Малькольм стал вместо Дейви утром и вечером водить по узкой островной дороге школьный автобус, привозил и развозил горстку детей, посещавших начальную школу на острове. Так или иначе, они с Хизер справлялись.

После первого инсульта у Хизер – ей было всего пятьдесят – Малькольм отказался от крофта. Раньше он думал, что от такого решения у него сердце разорвется, что это совершенно невозможно, но, когда пришла пора, оказалось, что решать тут нечего. Он не мог поступить иначе. Состояние Хизер ухудшалось, она не могла за собой ухаживать (хотя сама она это отрицала), а врачи предупреждали, что возможен второй инсульт. Так что, если ей отпущено немного времени, Малькольм хотел провести его вместе. Они с Хизер давно пришли к соглашению, что детей у них не будет, и сейчас он испытывал только легкое сожаление, что у него нет сына – или хотя бы дочери, – которому он мог бы передать крофт. Иногда Малькольму приходила в голову идея, что когда-нибудь Томми может вернуться, и тогда он обрадуется, обнаружив, что крофт его дожидается. Но это была такая абсурдная фантазия, что Малькольм не делился ею даже с Хизер.