Текст книги "Громовы лозы (СИ)"
Автор книги: Райна Фотева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
3
На завтра всё, что он смог посмотреть, – это остальную часть дома изнутри. Дождь не переставал до самой пятницы следующей недели, еще девять дней, не давая возможности выйти за границы участка. А поскольку Паша продолжал работать: с раннего утра и до пяти вечера он просто не отрывал головы от ноутбука, прерываясь лишь на короткие перекуры, которые он проводил, сидя на высоком дверном пороге, и глядя в собственный телефон. Окружающее пространство его сейчас как будто не интересовало. Он пару раз оглянулся по сторонам, но вокруг всё было серо-черным, мокрым и холодным. Однажды дождь должен будет прекратиться, и вот тогда он обойдёт владения и всё осмотрит по-хорошему. Пока же единственное, что его интересовало снаружи, это небольшое прямоугольное строение у заднего входа, куда он захаживал исключительно при необходимости.
Внутри же дома и при свете дня всё оказалось не так печально. Вторая комната, где он спал в детстве, выглядела не хуже, чем раньше, но воздух в ней был совсем затхлый, нужно проветривать, для чего Паша решил ждать тепла. Баня в дальнем конце участка требовала внимания, топить её было нельзя, поэтому Паша мылся в раковине. После рабочего дня он занимался обустройством быта: чистил и оттирал, раскладывал вещи в шкафу, перемывал посуду, и снова и снова выливал полное ведро помоев в отхожее место за домом, как в его детстве делал дед, только теперь и там росли какие-то кусты, судя по торчащим из черной земли веткам.
Вечером на второй день ему позвонила мама. Она долго рассказывала, как они с отцом меняли обивку на диване в гостиной дачного дома, и про свою работу, а потом вдруг спросила, передал ли он показания счётчиков по квартире.
– Мам, я забыл, прости, – с сожалением ответил Павел, уже понимая, что больше не сможет скрывать от родителей свой отъезд.
– Значит, надо прямо сейчас подать данные, мы ещё успеваем.
– Я не смогу, меня нет в городе сейчас.
Мама замолчала на пару секунд, а потом продолжила:
– Ну как приедешь. Ты же скоро вернёшься? Далеко уехал-то?
– Мам, я в Лозах и пока не знаю, когда вернусь, – сказал он, рассматривая узор на алюминиевой вилке, которую держал в руке.
– Где? – Паша точно знал, что мама просто не верит своим ушам, поэтому и переспрашивает. – В каких Лозах? В наших Лозах?
– Да, мам, в наших.
Бомба сейчас взорвётся, маме нужно лишь пару секунд, чтобы осознать происходящее. Она не любила эту деревню: ни раньше, когда всё было цветным, ни после, когда стало черно-белым. Это всегда было из-за дедушки, Паша знал. Тот как будто недолюбливал свою невестку за что-то, словно считал, что если её не принимать, то сын найдёт себе другую. Даже при том, что у них уже был ребёнок. Даже спустя много лет. И мама жила со всем этим годами, пока не появилась объективная причина не ездить и забыть об этом месте.
– Ясно, – только и ответила мама, вопреки всяким предположениям Паши о её реакции. Она будто сдалась или вдруг поняла, что никогда не победит в этой борьбе, и сражаться бессмысленно. Или нет.
Павел ещё долго думал о маминой реакции, периодически вспоминая эту интонацию, не похожую на неё ни в какие периоды жизни.
Он всегда очень любил маму. Переживал за её чувства и здоровье, никогда не хотел причинять ей боли. Но фактически именно её ранил сильнее остальных при каждом своём неправильном выборе. Иногда ему казалось, что мама – единственный человек, которому было не всё равно на него. С отцом отношения были сложнее, по крайней мере, ему так казалось.
Неделя в заточении, с одной стороны, сильно ограничивала Пашины возможности и истощала запасы, а с другой – давала время сосредоточиться на доме и участке. Будь у него сейчас доступ к реке, озеру или лесу, он бы забыл про дом. Иногда ему казалось, что он превращается в отшельника, ушедшего в лес, чтобы никого не видеть и ни с кем не общаться, но ведь он вообще не этого хотел. Он хотел сменить обстановку, оказаться далеко от всех соблазнов мегаполиса. Хотя алкоголь он с собой все-таки привез и по вечерам выпивал рюмочку-другую. Паша не хотел совсем отказываться от выпивки, по-прежнему считая, что нужно просто уменьшить количество, несмотря на все нравоучения Лили о том, что единственный способ победить зависимость – это бросить пить вообще.
На девятый день, когда около трёх часов дождь наконец перестал, небо прояснилось и появилось солнце, Паша даже не поверил своим глазам. С большим нетерпением завершив рабочий день, он первым делом вышел на улицу, чтобы вдохнуть этот воздух: свежий, с запахом чёрных полей и воды, освободившейся от льда. Облака проплывали над домами, остатки снега уже были не похожи на снег, с крыши весело капала вода. Это весна! И она потратила целую неделю на то, чтобы смыть зиму.
Среди голых деревьев в саду Паша увидел отблеск воды озера в отдалении и решил, что именно с этого места он начнёт свой обход окрестностей. Натянув дедушкины резиновые сапоги, заправив в них серые спортивки и накинув на плечи темно-синий пуховик, Паша сунул в карман куртки сигареты с телефоном и вышел. Огляделся, пытаясь понять, как лучше пройти по дороге, но потом всё-таки решил идти через сады. У дома, отделяющего его двор от озера, явно не было жильцов, поэтому он никому не помешает. Земля была скользкая, кое-где приходилось перешагивать старые ветви. Через свою ограду он перелез, у бывших соседей все ограждения сгнили и пали, трухлявые остатки столбов виднелись среди сливовых деревьев и элементов разрушенных хозяйственных построек. Паша наступал с опаской: под ногами иногда так хрустело, что он опасался оказаться в какой-нибудь выгребной яме, которыми по детству часто пугал дедушка. А озеро уже виднелось среди деревьев. По воде шла рябь, уводя взгляд дальше и дальше, где еще местами стоял лёд.
Неожиданно Паша вышел на протоптанную тропу и оказался возле небольшого коттеджа, который выглядел достаточно свежо по сравнению с его домом. Он помнил, что раньше в этом месте тоже стояла заброшенная изба, куда они неоднократно залезали во время игр. Обойдя его, Паша обнаружил небольшую дорожку, по которой мог бы проехать автомобиль, а дальше она переходила в широкий деревянный пирс, длиной не менее тридцати метров. В конце пирса у края стояло раскладное кресло, в котором кто-то сидел.
«Наконец-то люди!» – подумал Павел, и смело двинулся вперёд. Доски под ногами не выглядели свежими, но и старыми он бы их не назвал – два-три сезона, не больше. Кругом было так красиво, несмотря на холод, что Паша не мог поверить в происходящее. Что это Лозы из его детства, а это то самое озеро, в котором они купались и вокруг которого гоняли в казаков-разбойников, в которое он однажды упал, свалившись с дерева на том берегу.
Двигаясь по пирсу, Паша смотрел на спинку кресла, ожидая, что человек в темных резиновых сапогах услышит его приближение и повернётся.
– Здравствуйте? – громко произнёс он, дойдя почти до самого кресла.
Человек вскочил на ноги, явно не ожидая гостей, и оказался … молодой женщиной. Паша видел, как длинные белые волосы от резкого поворота головы сползли с плеча за спину, словно пытались спрятаться от него, а из-под вязаной бордовой шапочки на него уставились огромные светлые глаза.
– Здравствуйте, – спокойно ответила девушка, несмотря на то что явно была застигнута врасплох.
Что-то в этом взгляде показалось Паше знакомым, он уже знал его, и даже то, как располагались светлые брови на бледном лице, не удивило. Он же знает её!
– Сова, – довольно произнёс он, улыбаясь всё шире и шире. – Катя Громова!
– Привет, Паша, – сказала она, лишь слегка растянув губы. Кто-то бы, наверное, не засчитал это за улыбку вообще.
Да, это была Катя Громова. В детстве они часто проводили вместе время. Не сказать, чтобы постоянно, но вокруг Лили тогда было много детей, они стекались со всех концов деревни, и Катя в том числе. Её старший брат Дима ближе был к ним по возрасту, и ребята скорее дружили с ним, но и без Кати не обходилось.
Паша по отработанной годами привычке раскрыл объятья и притянул её к себе. Катя на его фоне казалась воробушком, хоть и доставала макушкой почти до подбородка. Тоненькая, белокожая, с длинными почти белыми волосами, она походила скорее на призрак, и единственное, что не давало ей улететь, – это несколько слоев одежды и тяжелые сапоги. Поразительно, как она вообще носила всё это. Её бледное лицо удивило Пашу, потому что на нём совсем не было косметики, что особенно выделяло светлые черты: брови и ресницы, делающие глаза как будто ещё больше.
– Громыч, Сова, – снова повторил он, рассматривая Катю с головы до ног. – Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя!
– Почему?
– Не знаю, я тут совсем одичал с этим дождём! Я уже больше недели здесь и не видел ни одного человека.
Катя внимательно смотрела ему в глаза, пока Паша говорил, а затем отвернулась к воде.
– Я тут живу, – просто произнесла она, – здесь мой дом.
– Постоянно живешь? Круглый год?
– Постоянно.
– Может, как-нибудь покажешь мне тут всё? Я так давно не был, что не отказался бы от экскурсии.
– Да, хорошо.
Паша обрадовался и предложил обменяться телефонными номерами, договорившись созвониться завтра с утра. Затем Катя попрощалась и ушла сначала по пирсу, потом по дороге и исчезла среди деревьев, которые когда-то прятали озеро и от их дома тоже. Павел смотрел ей вслед, удивляясь, что кто-то из его детства ещё существует на этой земле, что не все они умерли вместе с дедом в тот год, когда он был здесь в последний раз. Катя Громова жива! Сова, как называли её в детстве из-за этого сурового насупленного взгляда.
4
Катя шла по пирсу, стараясь ничем не выдать своего состояния: ни ускоренным шагом, ни темпом, ни напряжением плеч. Руки дрожали, поэтому она сначала инстинктивно поправила шапку, а потом просто глубоко спрятала их в карманах отцовской куртки, чтобы перестать действовать бесконтрольно. Едва не споткнувшись на ровном месте, она сошла с деревянного настила и направилась по дороге к дому.
Это был настоящий шок! Воздух в лёгких будто заменили на воду.
Уже больше недели вся семья знала, что в доме Самсоновых появился жилец. Они видели свет в окнах, видели, как тёмная фигура периодически ходит по двору или курит под навесом крыльца, и понимали, что это Павел. Но поскольку в течение многих лет никто не видел его живьём и не общался, Громовы как будто оставляли небольшой процент вероятности, что это кто-то другой, а не единственный внук Ивана Степановича. Но Катя знала точно. И всё равно – увидеть его на пирсе рядом с собой оказалось подобно удару под дых.
За все те дни, что он снова замелькал в окнах, но не отходил дальше нескольких метров от стен своего дома, Катя успела успокоиться. Где-то на подсознании она продолжала верить, что их пути не пересекутся. Тем более в этот раз дождь шёл настолько долго, словно не собирался заканчиваться вообще.
И вот он тут.
Огромный. Бородатый. С этими тяжёлыми, чёрными глазищами. Когда он захватил её в свои медвежьи объятья, она почувствовала запах сигарет, которым была пропитана его одежда и, возможно, он сам.
Катерина шагала по размытой тропе, цепляя сапогами мелкий сор из старых листьев, палок и песка, мысленно снова и снова заходя в кольцо его огромных рук. Просто удивительно, как он вырос за двадцать лет. Тогда, в пятнадцать, когда они виделись в последний раз, он уже был высоким, но тощим, как велосипед. И несмотря на то, что она периодически заходила на его странички в соцсетях и видела последние фото, его реальные размеры поражали.
«И что дальше?» – спрашивала Катя сама себя, глядя под ноги. С этого момента ей уже не удастся делать вид, что его не существует или что они незнакомы. Он здесь. Прямо сейчас, сегодня. И всё это может закончиться, только когда он уедет. Если он уедет вообще. Но он, конечно, уедет! Таким новым москвичам, которые однажды вырвались из своих дальних областей, выучились и освоились в столице, никогда не захочется в деревне жить. В отпуск – да. На ретрит, как теперь модно, – да. А Павел что здесь забыл? Лечится? Зализывает раны? Сослан отцом «подумать над своим поведением»?
Тысячи мыслей крутились в голове, но одна из них звучала громче остальных, как набат: «Он здесь».
Он здесь.
Зайдя на общий двор, Катя окликнула Ромео. Золотистый ретривер поднял морду, отвлекаясь от рытья ямы под забором, и приветственно помахал хвостом.
– Он там позавчера закопал говяжьи кости, видимо, решил забрать, – смеясь, ответил пятнадцатилетний Ваня, стоя на высоком крыльце главного дома и упираясь руками в перила.
Катя посмотрела на брата и улыбнулась. Он был для неё опорой, источником душевного равновесия и гармонии, которой ей так не хватало. Ваня вырос буквально за считанные часы, как ей казалось. Он уже возвышался над всеми мужчинами в округе, его рост превышал сто девяносто сантиметров. Белые волосы, доставшиеся от матери, становились всё более вьющимися по мере того, как отрастали. Сейчас, после длинной зимы и затяжных дождей, когда он наконец скинул шапки и капюшоны, его кудри вырвались на свободу и нависали над бровями роскошными локонами.
– Куда ты, Ванчик? – ласково спросила Катерина с улыбкой, адресованной исключительно ему, потому что улыбаться сейчас было так неестественно.
Подняв выше пару ящиков с инструментами, он ответил, спускаясь по лестнице:
– В гараж отнесу. С января тут лежат, всё никак руки не доходили.
– Потому что руки… – начала Катя.
– …не ноги, – улыбаясь, закончил младший брат, понимающе кивнул головой и, перехватив поудобнее пластиковый ящик в правой руке, двинулся через двор.
Провожая юношу взглядом, Катерина задумчиво гладила поручень перил. Что увидит Паша в их дворе спустя двадцать лет? Столько всего изменилось с тех пор, а большой дом он не видел вообще. Она подняла глаза наверх: на широкое высокое крыльцо, большие окна первого и второго этажей, и выше – к чердачному окну и скату крыши. Дом стоял как памятник папиной мечте. Одиннадцать лет назад, когда неожиданно скончалась бабушка Валя, на похоронах стало ясно: дедушку нельзя оставлять одного, а уезжать он никуда не хотел, упрямый был за семерых. Ваня маленький, старшие дети разъехались, и папа предложил маме вернуться к истокам: оставить город и жить на земле, помогая отцу.
Дедушка Вова умер через три года. Тогда папа уже построил рядом с отцовским большой новый дом, рассчитывая, что вся семья сможет в нём жить. А семья к тому моменту начала снова расти: старший сын Дима женился, а мамина племянница Светлана, незамужняя и бездетная женщина сорока шести лет, переехала жить к ним, чтобы не скучать.
Папа всегда интересовался домостроительством. Катя с детства помнила книги с картинками, журналы и вырезки о разных зданиях, а с появлением интернета его интерес вышел на новый уровень. Новый дом папа построил совсем не похожим на другие деревенские дома в округе. Это было смешение разных стилей: с широкой верандой по периметру, высокими потолками, большими окнами, многоскатной крышей и просторными комнатами. Папа гордился своим детищем!
А потом родня решила продавать свой дом по соседству, и Громовы приобрели его. Идея родилась мгновенно – сделать гостевой дом. Тем более что был спрос. К родителям часто приезжали друзья, иногда целыми семьями, и дать возможность всем разойтись на ночь по своим местам, чтобы отдыхать с комфортом, оказалось очень востребованным. А дальше, как говорится, понеслось: между Громовыми и озером было ещё несколько заброшенных домов, папа приобрёл и их, собираясь реконструировать. Семья расширяла свои владения не самым традиционным для деревни способом: в то время, как обычные люди покупали землю и использовали её для увеличения хозяйства – огороды, скотина и прочее, Громовы открыли гостевой дом.
Спустя пару лет папа перенёс инсульт. Это стало переломным моментом для всех. Строить он больше не мог, большую часть времени лежал. Двигался с трудом, говорил с трудом. К тому моменту у семьи был старый дедушкин дом, большой новый, частично оборудованный под гостей: с большой столовой, кухней и ресепшн, гостевой дом «Январь» и гостевой дом «Июль» в состоянии ремонта. Дима, которого домашние называли Митя, и его жена Лена уже жили в Лозах, переехав почти сразу после того, как она получила диплом. Девушка устроилась в местную школу учителем русского и литературы, а он работал вахтами, поэтому для него не имело значения, откуда уезжать на них месяц через месяц.
Полная воспоминаний, Катя вошла в дом, стащила шапку и сунула в карман куртки, которую носила уже несколько лет, с тех пор как папы не стало. Тряхнула головой, освобождая волосы, и они волной рассыпались по плечам. Из прачечной вышла тётя Света со стопкой постельного белья. Как всегда улыбчивая, она выглядела слегка уставшей, но не подавала виду.
– Катюш, я с «Январём» разобралась, – произнесла она ласково, сдувая со лба прядь каштановых волос. – Порванное бельё зашью, там по шву разрыв. Свежее застелю, новое покупать не нужно.
– Спасибо, – улыбнулась ей Катя. – Мама на кухне?
– На кухне, – хихикнула тётя Света и, доверительно склоняясь к плечу племянницы, добавила: – У неё сегодня очень много дел.
Катя сняла сапоги, повесила куртку и, пройдя через столовую, заглянула на кухню. Мама готовила, пританцовывая под отечественную музыку из семидесятых, играющую по радио. Эти песни любила вся семья. Катя знала наизусть почти каждую, потому что с детства они звучали в их доме, где бы они ни жили. И какое счастье было слышать их сейчас, видеть, как мама танцует и подпевает, стряпая на кухне. На плите что-то булькало в двух кастрюлях и утятнице, в салатнике росла горка из овощей, а из духовки тянуло сладким ванильным ароматом. Анну Викторовну Громову ничто не могло остановить от творчества на кухне, она обожала это! Хотя нет, было кое-что, отвлекающее от плиты, – цветоводство. Как только природа позволит сажать цветы, мама будет пропадать в двух местах.
Не отвлекая маму, Катя пошла к себе. На втором этаже их большого дома располагались хозяйские спальни. Кроме Катерины и Ивана, здесь жили Митя с женой и их полуторагодовалая дочь Тамара. Мама по-прежнему спала в старом доме, куда они переехали одиннадцать лет назад, но в ближайшее время планировала поменяться с Митей местами, чтобы семья старшего сына имела отдельный угол. Он собирался отремонтировать и немного преобразить старый дом для удобства, вдохнув в него новую жизнь.
Катя вошла в комнату и плотно закрыла дверь. Всё, чего ей сейчас хотелось, – остаться в тишине. Мыслей было так много, что казалось, будто стая птиц набилась в небольшую комнату: они кружили, мешая друг другу, сталкиваясь, цепляясь крыльями и крича. И в Катиной голове всё кричало. Она давно не испытывала подобных эмоций.
Замерев перед зеркалом, она долго всматривалась в свои глаза. Эти строгие брови, всегда слегка нависающие над глазами, создавали впечатление, что она либо сердита, либо чрезмерно сосредоточена. А сейчас в своём взгляде она увидела и осуждение. Осуждение себя самой. За реакции. За побег. За отсутствие реакций. За то, что не ушла сразу. За то, что знала: рано или поздно он придёт на этот пирс, знала, что это будет после дождя, и…надеялась, что это произойдёт.
За её спиной на стене висел большой холст с изображением Исаакиевского собора в летний вечер, когда его золотые купола заливал закатный свет. Катя повернулась к картине и долго рассматривала массивные опоры и тёмные фигуры над входом. Волшебство этого архитектурного шедевра было неоспоримым, и каждый раз, глядя на него, память уносила Катю в Петербург: то в один период жизни, то в другой. Но чаще всего картина напоминала о дне, когда четыре с половиной года назад Катя поняла, что должна возвращаться домой.
Папа не вставал уже несколько дней. После инсульта восстановление шло медленно, но он продолжал активно участвовать в жизни семьи: давал советы, принимал важные решения. Катя понимала, что нужна родителям, как и братья, которые уже жили там. Но внутреннее сопротивление возвращению мешало просто собрать вещи, закрыть все вопросы и уехать. Долг звал её домой, а сердце не хотело связывать себя с Лозами.
Годы жизни в Питере во время учёбы на факультете иностранных языков и потом, с любимыми когда-то мужчинами, помогли создать правильный фасад милой девушки из культурной столицы. И Катя придерживалась этого фасада, пока отец не слёг окончательно. Оттягивать больше было нельзя. На нервной почве она спешно разорвала отношения с Никитой, уволилась с университетской кафедры и собрала вещи. Просто пришло время возвращаться домой.
А что привело домой Павла?
Она тогда не успела. Успел ли он?
Папа умер в день, когда она уже ехала к нему. Утром Катя выехала из Санкт-Петербурга, а в обед Митя повёз отца в областную больницу. Становилось хуже с каждым днём. Его только успели принять в реанимации, когда остановилось сердце. Она не успела. Тянула, чего-то ждала, хотя знала, что нужна именно здесь, в Лозах, где жила вся её семья.
Жизнь разделилась на до и после. Теперь каждое событие из прошлого, которое вспоминала Катя, сопровождалось отсчётом, когда она говорила сама себе: «До папиной смерти один год и семь месяцев» или «до папиной смерти четыре дня».
В день, когда она поняла, что больше никогда в жизни не хочет видеть Павла Самсонова, до папиной смерти оставалось шестнадцать лет, один месяц и восемь дней. А теперь он снова здесь.
Ему было одиннадцать. Чёрные кудри окружали его голову, а худощавое тело прикрывал оранжевый свитер. Они играли в мяч всей детской толпой на лугу возле дома тёти Зины-продавщицы. Паша смеялся и бросал мяч, выхватывая его с ловкостью, которой Катя раньше не замечала ни у кого. Красивый, улыбчивый, добрый мальчик с огромными карими глазами смотрел на неё с такой радостью, когда она ловила его подачи.
А потом она следила за ним из своего окна, видя, как он живёт в доме дедушки. Павлик переходил из комнаты в комнату и на кухню, ел, смотрел телевизор, читал, а Катя наблюдала за ним издали, чтобы он ни о чём не узнал. Откуда он взялся такой красивый? Даже столько лет спустя Катя могла сказать, где именно надо встать в старом доме, чтобы видеть каждое движение в доме Самсоновых.
Старец на Исаакиевском соборе всё так же смотрел в небо, держа руку у груди. У него, наверное, было столько же вопросов к этому миру, сколько у Кати. И столько же молчания в ответ.
