Текст книги "Громовы лозы (СИ)"

Автор книги: Райна Фотева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

22

Ночью после ссоры Кате приснился кошмар. Она плавала в озере, наглоталась воды и начала тонуть. Волосы цеплялись на водоросли, не давая выплыть, а берег вдруг оказался так далеко, что она не могла даже докричаться до человека, который махал ей с пирса. Почти задыхаясь, она проснулась и, открыв глаза, непонимающе уставилась в открытое окно, где только занимался рассвет. Хотелось плакать, как она плакала весь вечер, пока наконец не заснула. Катя сделала вдох и поняла, что не может полноценно и глубоко вдохнуть – что-то мешало в груди. Перевернув подушку и понимая, что вставать ещё слишком рано, она снова заснула, а проснулась ещё более разбитой. Болело всё тело от головы до ног: ломило кости, крутило живот, заложило нос и раскалывалась голова.

Удивилась ли Катя такой реакции организма? Конечно, нет. Тело должно было дать реакцию на эту масштабную эмоциональную атаку, которую она пережила вчера, прощаясь с близким человеком. Она слышала, как он уехал, словно ошпаренный, с визгом шин покидая Лозы. Она велела ему уехать, и он уехал. Катя еще не знала, что Павел вернулся почти сразу, и тело, что так самоотверженно её поддержало в этих страданиях, тоже ничего не знало.

Встать сил не было, поэтому девушка некоторое время продолжала лежать словно в забытьи, периодически проваливаясь в сон, пока в комнату не заглянула встревоженная Лена. Она тихонько постучала и приоткрыла дверь.

– Ты не спишь? – ласково спросила невестка, входя и с опаской рассматривая подругу. – Мы заволновались, ты обычно раньше просыпаешься. Всё в порядке?

Катя едва заметно помотала головой, без слов отвечая «нет», и перевела глаза на окно, пытаясь удержать слёзы внутри.

– Что-то болит или просто нужно поплакать? – Лена присела на кровать.

– Всё болит, – прошептала Катя.

Невестка положила прохладную ладонь тыльной стороной ей на лоб, затем к щекам, проверяя температуру.

– Кажется, жара нет, – она поднялась, и выскальзывая в коридор, добавила: – Я сейчас.

Несколько минут спустя Лена вошла, открывая дверь пошире, чтобы пропустить внутрь маму с подносом.

– Где тут моя девочка? – освободив руки, мама тут же зацеловала дочери лоб и скулы. – Да, температуры нет, но, смотри, – двинув поднос поближе к Кате по тумбочке, – чай с ромашкой и лимоном, ибупрофен и свежая булочка от тёти Оли, с черешней, – словно по секрету уточнила мама. – Выпить и съесть, – безапелляционно добавила она, как будто только что не была похожа на ласковую кошку, вылизывающую своих котят.

Катя послушно села, опираясь спиной на изголовье кровати, Лена тут же подхватила подушку, чтобы поставить ей под плечи. Голова закружилась, но Катя сжала губы, дожидаясь, пока комната перестанет раскачиваться.

– Спасибо, – тихо сказала она, проглатывая таблетку.

Мама прошлась по комнате, забирая скомканные фантики и пустую кружку, задвигая стул, а поправляя шторы вокруг открытого настежь окна, будто невзначай сказала почти с усмешкой:

– Пашка-то наш, видали, что учинил? – Катя застыла с чашкой в руках, не успев сделать глотка. – Мешки какие-то таскает всё утро, у машины складывает. Мусор что ли какой собрал на выброс?

– Он разве не уехал? – удивилась Лена, переводя взгляд со свекрови на невестку, ожидая, что кто-то из них пояснит, что к чему.

– Так, девоньки, у меня суп на плите, – и мама выскользнула из спальни так быстро, что Катя даже не успела проследить за ней глазами.

– Я тоже пойду, Тома хотела на качели, – Лена улыбнулась. – Если что-то потребуется, только скажи.

Катя осталась одна, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Он мешал пить чай, а откусанная булочка так и лежала на языке, её невозможно было проглотить. Значит, он не уехал. Но почему? Она уставилась в дальний угол пола, тяжёлые веки мешали брать точки выше, причиняя боль. Значит, опять придётся жить так, словно его нет, хотя он вот тут, в десяти метрах: хлопает дверями, заводит машину, говорит по телефону. Снова придётся перестраивать режим, чтобы не встречаться. И делать вид, что она не чувствует кожей каждого его шага.

К вечеру Катя решила, что нет повода продолжать лежать в кровати, если это всё связано с Павлом, и встала, хотя голова по-прежнему кружилась, а желудок бунтовал. Она заплела волосы в косу и спустилась вниз на семейный ужин. Мама почти кудахтала вокруг неё, переживая, что не стоило вставать, но при этом открыто радовалась, что дочь пришла к столу.

Ещё пару дней сохранялась общая слабость, особенно по утрам, когда нужно вставать, а привычного энтузиазма и легкости не было. Катя подолгу сидела в кровати, проснувшись, восстанавливая равновесие и силы, чтобы встать. Иногда ей казалось, что весь мир сопротивляется ей, но не понимала, в чём реально не права. Она не обманывала, не причиняла вреда другим – жила в спокойствии и мире с природой, восстанавливала утраченное в округе, помогая деревне жить. Просто маленькая жизнь маленького человека во вселенной, песчинка в пустыне, капля в море – она делала свою часть работы. Но почему тело так восстало против, как будто Катя была неправа. Может, жёстко говорила с Пашей? Может. Решив, что можно выждать ещё пару дней, чтобы дать возможность организму восстановиться, Катя оставила себя в покое, не пытаясь искать причину поломки в себе.

***

Несколько дней спустя мне пришло от Кати сообщение. Она спрашивала, как у нас дела, не планируем ли приехать летом. Я как раз успела проводить Мишку со Стёпой и пацанами на ночную рыбалку и устроилась в кровати, чтобы уложить спать младшую. Даша дурачилась, ворочалась и тайком смотрела на меня с улыбкой вместо того, чтобы засыпать, а экран телефона снова и снова загорался от новых сообщений, благо я отключила звук.

Мы с Катей нечасто переписывались. В основном по делу: по вопросам нашего дома или если что-то важное решалось по самим Лозам. По душам не болтали – как-то не складывалось, не было поводов «залезть под кожу», а сама она не слишком открытая. Но в тот вечер, когда я несколько раз обратила внимание, как она долго набирает текст, а потом останавливается, словно стирает всё написанное, а потом снова что-то печатает, поняла: Катя хочет поговорить о личном и просто не знает, с чего начать.

Я повернулась к дочке спиной, чтобы она перестала цепляться за меня глазами, надеясь раскачать на игру, и взяла в руки телефон. Пока Даша засыпала, я отвечала текстом, но как только появилась возможность, вышла на кухню и набрала Катю сама, одновременно включая чайник.

– Что у вас новенького? – спросила я, нарочито бодро, слегка подсаживаясь на подоконник. – Как там мой кудрявый малыш? Он небось снова успел обрасти?

– Есть немного, – спокойно ответила Катя без особого энтузиазма, я бы даже сказала, что голос её был слишком безэмоциональным. – Вроде в порядке.

– Вроде? – я нахмурилась. – Что-то случилось?

– Мы не общаемся.

Я замерла с наклоненным чайником в руке, не успев налить себе кипяток в кружку.

– Это ещё с той ссоры? Когда он вернулся из Москвы и устроил цирк на берегу?

В последние дни мы с Павликом не списывались и не созванивались. Я старалась не вмешиваться, потому что слишком люблю это дело, а парню в его возрасте надо дать даже не возможность жить своей жизнью, а скорее подзатыльник, чтобы ни за кого не держался и действовал по собственному усмотрению. В общем, я решила стоять в стороне и смотреть издали, как растёт этот упрямый цветочек, покуда сам не обратится за помощью. А он не обращался.

– Можно и так сказать, – сухо произнесла Катя. – После этого мы один раз поговорили и разошлись восвояси.

– В смысле? Вы больше не встречаетесь? – мне вообще не понравилась эта эмоциональная отчужденность в её голосе. Потом я решила, что недостаточно ясно выразилась и уточнила ещё раз: – Как мужчина и женщина.

– Нет. Я, честно говоря, думала, что он после того разговора уедет. И он даже уехал, но потом… Оказалось, нет. – Катя помолчала, а потом я услышала, как она тихо выдыхает в трубку. – Но у него всё в порядке. Я каждый день вижу его то там, то сям. Хозяйничает.

Мы обе замолчали. Мне было всё равно, чем он там занимается, важнее отношения: очень надеялась, что у них всё сложится. Я смотрела на детскую площадку во дворе, где в сгущающихся сумерках всё ещё бегали ребята, и мучилась одной мыслью. А потом вспомнила, что самый простой способ получить ответ – это задать вопрос.

– Кать, – я снова сделала глоток чая, – я знаю, он говорил тебе о любви.

– Говорил, да.

– А ты что? Не веришь ему?

– Ему верю, – ответила Катя. – А громким словам – не очень. – А потом она почти затараторила, что было совсем непривычно слышать от неё, я даже подумала, что она что-то нервно теребит в руках. – Я верю, что он говорит это искренне. Я же вижу, как он смотрит, как прикасается… Он, правда, так думает. Просто у его слов очень короткий век, понимаешь? Ты же знаешь его не хуже меня. Сегодня он искренне любит, а завтра будет так же искренне злиться и кричать, что я его «задолбала», как говорит другим. А все эти его эмоциональные вспышки, он же заводится по щелчку! Буквально с ровного места.

– Погоди, – мягко вмешалась я. – Он говорил, что кинулся на мужика, потому что тот держал тебя за руку?

– Да, держал. Прикоснулся в знак благодарности. Что, теперь никому нельзя меня трогать? Я сама могу контролировать такие вопросы, мне не нужен цербер, – безапелляционно произнесла Катя.

– Конечно, нет, – согласилась я, и это было чистой правдой. Мой Миша тоже поначалу облаивал низколетящие самолеты. – Церберов по будкам. Мы и сами с усами. Но, Кать… Ты ведь не просишь у меня совета, правда? Просто хочешь выговориться.

– Да не прошу, – выдохнула она. – Но если тебе есть что сказать по этому поводу, скажи. Наверное, мне полезно посмотреть на всё это со стороны.

Я помолчала, глядя вдаль на гаснущий розовый закат.

– Мне кажется, – сказала я наконец, – ты пытаешься удержать воду в кулаке, когда думаешь о долговечности его слов и чувств. Вот ты учишь детей в школе и знаешь, что базовые знания – самые важные, стараешься максимальное внимание им уделить, контролируя процесс. Или когда вы строите новый дом в «Громове», ты знаешь, что фундамент – самое главное, потому что на нём потом встанет всё остальное, что можно будет подправить, если потребуется. – Я снова замолчала, подбирая слова и трогая свои льняные занавески с кружевными оборками. – Но в этом вопросе ты как будто пытаешься контролировать погоду. Его срывы, его эмоции… И даже свои собственные чувства.

Я слышала, как Катя вздохнула, протяжно набирая и выпуская воздух через нос.

– Сложно, – тихо ответила она, и в этом единственном слове было столько усталости, что я печально склонила голову набок. – Отпустить контроль сложно.

– Тут как везде, Кать, – ухватилась я за юмор и намеренно бодро добавила: – навык приходит через практику! – Она хмыкнула в ответ. – Ты не одна, Кать, слышишь? Я всегда на связи. И он… Он тоже там, рядом. Просто нужно больше времени.

– Спасибо, Лиль.

– Давай, – сказала я. – И знаешь что?

– Мм?

– Ложись спать. В любой непонятной ситуации надо ложиться спать.

              Катя искренне рассмеялась. А я, повесив трубку, наконец-то села спокойно поужинать.

***

В один из дней Катя выехала в Духовое в магазин. Как только она припарковала уазик и вышла, её облепили ученики младшей школы, которые играли тут же, на площадке.

– Екатерина Андреевна, здравствуйте! – кричали они вразнобой, словно чайки на набережной.

– Здравствуйте, ребята! – рассмеялась она в ответ, и этот смех прозвучал неожиданно легко даже для её собственных ушей. – Здравствуй, Соня! Ты уже вернулась из лагеря?

Дети тараторили, перебивая друг друга, пытаясь вывалить на неё все свои новости разом: про убежавшего кота, про новорождённого братика, про моторную лодку и новый велосипед. Катя слушала, кивала, задавала вопросы, медленно продвигаясь к стеклянным дверям. В детском щебете было столько энергии, целительной и заземляющей, что здесь, в этом шуме, она чувствовала себя просто любимой учительницей, от которой не требовалось ничего, кроме внимания.

– А как ваш Ромео? – слегка шепеляво спросила рыжая Варя из 1В, у которой, похоже, наконец, выпали передние зубки, позже всех остальных детей.

– Ромео в порядке, – с улыбкой ответила Катя, дёргая тяжёлую дверь.

– Передавайте ему привет!

– До свидания! – кричали ребята вслед.

– До свидания!

Катя шагнула в прохладный, пахнущий выпечкой воздух супермаркета – и замерла.

Тут же, у кассы, стоял Павел. На голове кепка, на ногах шлепки.

– Здравствуйте! – громко сказала она, потому что помимо него, в торговом зале были продавцы и несколько жителей села.

– Привет, – ровно ответил Паша, не отводя взгляд.

– Привет, – почти прошептала Катя, чувствуя, как по спине пробежала мелкая дрожь.

Она выкатила тележку из угла, стараясь не смотреть в его сторону, и прошла к стойкам, доставая список и пытаясь сосредоточиться на позициях и ценниках. Катя изо всех сил делала вид, что ей всё равно, тут он или ушёл. Казалось, она чувствует его даже затылком. Это было как магнитное поле: она знала, где он стоит, как дышит, куда смотрит. И как получилось, что она не заметила на парковке его машину?

Катя набрала почти полную тележку по маминым заметкам, расплатилась и, попрощавшись с продавщицами, покатила тачку к выходу. Паша стоял возле уазика. Он не прятался, не караулил, просто ждал, а увидев, что она движется к машине, оттолкнулся от капота и пошёл навстречу, чтобы открыть двери из магазина.

– Спасибо, – спокойно сказала Катя, не глядя проскальзывая мимо него.

Она разблокировала двери, и Паша тут же снова без слов помог ей: подошёл и открыл багажник. Катя остановилась в растерянности, а спустя секунды всё-таки подняла на него глаза, но он не стал тратить на это время и принялся перекладывать продукты в специальные ящики, которые она использовала под покупки. Катя замерла, держась за гладкую красную ручку металлической тележки и глядя на его загорелые руки. Он действовал быстро, уверенно и точно знал, куда она кладёт мясо, куда крупы, где молочка, а в каком ящике перевозит напитки, чтобы они не разбились и стояли плотно друг к другу. Он помнил её систему. Уважал заведённый порядок и следовал ему. И это было интимнее поцелуя и больнее разлуки.

Закрыв багажник, Паша повернулся. Они стояли в метре друг от друга, и между ними повисла густая, тягучая тишина, за пределами которой чирикали птички и играли дети, но Катя не слышала ничего из этого, когда смотрела в родные глаза. Ей казалось, он проверяет её, сканирует: как она себя поведёт после того ада, что они устроили друг другу на холме.

– Поговорим? – вдруг произнёс он. Голос был низким и ровным, без знакомых ноток вызова или мольбы.

Катя прикусила щёку изнутри, но кивнула, хоть и не была уверена, что это правильное решение.

– Как ты, всё в порядке? – спросил он.

– Да, всё хорошо, спасибо.

– Я тут подумал... – Он сунул руки в карманы шорт, но тут же, словно спохватившись, вытащил их обратно. Скрестил на груди и снова опустил. – Мы ведь взрослые люди, Кать. Давай не будем избегать друг друга? Просто общаться. Как соседи.

Катя смотрела на него, впитывая каждую деталь, словно пытаясь напиться на несколько дней вперёд. Бледно-розовая футболка с растянутым воротом была испачкана белой краской – капля застыла на плече, ещё несколько на рукаве. Тёмно-синие шорты выцвели на бедрах. Он выглядел уставшим, но таким настоящим. И родным. Он не улыбался и не хмурился. В карих глазах не было привычного заискивания, как если бы он хотел прощения после ссоры, и не было огня завоевателя, который намеревался любым путём получить желаемое.

Паша чуть приподнял брови, не отводя взгляда. Катя неосознанно отзеркалила его жест, точно так же вскинув брови. И в этом мимолетном движении было столько их старого немого языка, что на секунду Катя подумала, что сейчас разревётся.

– Ты слушала меня? – спокойно спросил он, а в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

– Думаю, да, – выдохнула Катя. – Просто общаться, без избеганий.

– Да. Мы соседи, друзья детства. Давай останемся ими?

– Это возможно? – с сомнением спросила она, потому что не могла поверить, что можно просто забыть обо всём.

– Давай попробуем, – Паша смотрел на неё серьезно, ожидая ответа. – Ты согласна?

Катя помолчала, глядя на каплю белой краски на его плече, потом медленно кивнула.

– Давай попробуем.

Паша криво улыбнулся в ответ.

Уже садясь в машину, Катя задержалась в открытых дверях и окликнула Павла:

– Спасибо за помощь с продуктами.

– Обращайся! – крикнул он в ответ так естественно и легко, что у Катерины защипало в носу.

Она возвращалась домой, периодически глядя в зеркало заднего вида, где отражалась серебристая «Тойота», следующая за ней, не обгоняя и не отставая. На душе было такое удивительное спокойствие, как будто закончился еще один долгий, изматывающий учебный год. Или как будто она свела дебет с кредитом и увидела, что они снова в плюсе. Или как если бы дом, который она так долго проектировала и обставляла, наконец был готов принять гостей. Она не знала, удастся ли им с Пашей преодолеть ту эмоциональную гравитацию, которая возникла между ними и разрослась за последние месяцы, но впервые за долгое время ей не было страшно это проверить.

Энтузиазм её продлился ровно сутки. Утром ей снова стало нехорошо, вплоть до того, что она еле успела добежать до уборной, а потом ещё некоторое время сидела на полу ванной, обхватив колени и глядя на свои трясущиеся руки. Когда она готова была встать и умыться, и холодная вода попала на горящую от недомоганий кожу, Катерина вдруг поняла, что у неё уже одиннадцать дней задержки. Она застыла над раковиной и в шоке уставилась в свои серые глаза в отражении.

К вечеру перед ней лежал тест на беременность. Катя, не двигаясь, сидела за своим столом, где в паре сантиметров от многочисленных чертежей нового участка и вырезок с идеями лежала тонкая пластиковая палочка с двумя красными полосками. Катя едва дышала, гипнотизируя тест. По щекам текли слёзы. Она не могла ни объяснить их, ни остановить. И впервые за последние годы ощущала, что совершенно не знает, что делать дальше. Контроль, который она выстраивала годами, рухнул в одну секунду, и это пугало больше всего.

Дверь тихонько открылась, и вошла босая Лена, в одной руке она держала радионяню, в другой – пустую кружку. Она знала про тест, потому что лично всунула его невестке в руки, достав его из своих запасов, когда увидела, как та рылась в шкафчике их ванной на втором этаже. Лена и сама была уже на девятнадцатой неделе беременности, поэтому пары слов о симптомах хватило для описания ситуации.

– Ну чего там, Котя? – спросила она, используя имя так же, как делала её маленькая дочка.

Катя медленно подняла на неё глаза. Лена шагнула ближе, посмотрела на стол.

– Ой… – выдохнула она, поставив кружку и прикрыв рот ладонью.

В её глазах тоже заблестели слёзы, но она старательно их смаргивала, боясь нарушить этот хрупкий момент. Катя прикусила обе губы сразу, пытаясь успокоиться, но слёзы только полились сильнее, перехватывая дыхание.

– Ты почему плачешь?

Лена сначала нахмурилась от непонимания, затем бросила на кровать радионяню и, не говоря ни слова, обняла подругу за плечи, прижимаясь щекой к её макушке и ритмично поглаживая спину, как часто успокаивала маленькую Тому, когда та капризничала перед сном.

– Я не знаю, – мотая головой из стороны в сторону, ответила Катерина, не в состоянии сдерживать слёзы, – не знаю...

– Кааать, ты будешь мамой, – сквозь собственные слёзы рассмеялась Лена, крепче прижимая невестку к себе. – Слышишь? Ты будешь мамой, Катя.

Она кивала и плакала, и упрямая улыбка осветила её лицо. Это был обрыв, с которого очень хотелось прыгнуть с разбега, и она прошептала:

– Я счастлива, – голос дрогнул и окреп, когда Катя добавила: – Я очень счастлива.

Позже, когда Лена ушла, а жители «Громова» уединились в своих мирах, Катя лежала в кровати. Через открытое окно доносились звуки деревенской ночи, в соседней комнате Ваня перебирал клавиши баяна, наигрывая что-то грустное и светлое, а в тёмном небе висел яркий, острый серп молодой луны.

Катя смотрела в потолок, где плясали тени от веток, и пыталась осознать всё, что с ней произошло за последние месяцы. Как на месте абсолютной, выжженной пустоты вдруг зародилась жизнь.

Она уже начала понимать некоторые вещи, но сейчас, в этой тишине, Катя боялась даже думать в ту сторону: если назвать это вслух, придётся что-то решать. А она ещё не была готова. Столько всего предстояло обсудить, в стольком разобраться.

Катя прикоснулась к животу. Она ещё ничего не чувствовала, но знала, что всё уже изменилось.