Текст книги "Громовы лозы (СИ)"
Автор книги: Райна Фотева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
ПАША: 20 ЛЕТ НАЗАД
Когда Тоня уехала, я ещё несколько минут побродил по пустырю. На губах сохранялось легкое онемение от поцелуев, и джинсы слегка поджимали, но я уже понимал, что это конец, и пытался успокоить тело, вышагивая среди высокой травы. Часть меня как будто не понимала, что девчонка меня кинула, я всё ещё был в эйфории от прикосновений, поцелуев, физического контакта с девушкой в принципе. Это был мой первый опыт, и я не мог признать, что он закончился провалом. Побродив вокруг, я нашёл несколько спелых слив на старых деревьях, посидел на бревне и, поняв, что пришёл в норму, двинулся к дому.
При спуске с холма увидел отца, заходящего во двор Поповых. За всё лето я не замечал ни разу, чтобы в этом доме кто-то появлялся, по нашим общим наблюдениям, хозяева давно не приезжали, а мы знали в деревне всех. Я припустил на спуске, чтобы догнать папу. Не знаю, чего вдруг мне пришло это в голову, но я как будто боялся, что он сейчас войдет в секретную дверь, которая тут же исчезнет.
Когда я подбежал к забору, калитка была открыта, и я юркнул в гущу травяных зарослей заброшенного двора. К крыльцу дорожка давно заросла, и туда явно никто не заходил, поэтому я пошёл дальше к хозяйственным постройкам, но не прошёл и пары метров, потому что за углом веранды наткнулся на отца. В его объятиях была женщина. Я не сразу сообразил, что происходит, и успел окликнуть его, поэтому не имел ни одного шанса уйти незамеченным. От этого зрелища глаза лезли на лоб, и я на пару секунд просто забыл, как дышать. Это была молодая девица, я узнал её! Этим летом она несколько раз приходила к деду, Света её звали. Потом, уже при родителях, она тоже бывала у нас.
– Что ты тут делаешь? – только и сказал отец.
Я даже отвечать не стал, рванул с места и понесся домой, к матери. Как ноги не сломал, непонятно. Я не бежал, но мчался на такой бешеной скорости, что несколько раз буквально пролетал расстояния, запинаясь. А зайдя в дом, громко грохнул дверью, стёкла в старых рамах задрожали.
– Ты чего устроил?! – вскричал дед, выйдя из спальни, почти трясясь от злости, видимо, испугался грохота или что повылетают стёкла.
– Отстань! – крикнул я в ответ.
Мама забежала в дом из сада, в глазах стоял испуг.
– Павлик, что случилось?
– Он там с другой бабой! – прокричал я.
Я просто не мог себя контролировать, помню, как орал на всех, орал каждое слово, которое произносил, меня разрывало на куски изнутри. Это бомба, которая взорвалась внутри меня. Мама ошеломленно осела на ближайший стул, обе руки испачканы в земле, в одной она держала тяпку на длинной ручке. Глаза огромные. Мне было так её жаль, но я не мог остановить то, что происходило.
– С какой другой? – тихо спросила она.
– Которая шастала тут, высокая! – я посмотрел на деда, потому что знал, что он поймёт, о ком я говорю.
– Гад, – прошептала мама.
И в этот момент вбежал отец, красный и потный. Начал кричать, что я не так всё понял. Мать кричала ему в параллель, что он – гад, и замахивалась металлической тяпкой, а мы с дедом вдвоем пытались остановить её и отобрать оружие. Дедушка тоже кричал, что мама сама во всем виновата. И я кричал, чтобы не трогали мать. Это был абсолютный ад!
– Я просила тебя! – почти ревела она. – Я столько раз тебя просила! Зачем она приехала опять?!
Я застыл, вдруг поняв, что она знает обо всём. Помню, как стоял там со скрюченным лицом, поворачивая голову от одного к другому, пока они резали меня на части.
– Да это не она! Это Светка!
– Светка?! – возмутилась мама, глядя на меня, как будто это имеет принципиальное значение. Я только кивнул: уж не знаю, о ком говорили они, но та, которую видел я, точно – Света.
– Идиоты, – проворчал дед, выходя из кухни, – ох, идиоты!
– А она где?!
– Кто она? – простонал я со своего места.
У меня раскалывалась голова, болели ноги, и я почему-то не чувствовал рук, наверное, после борьбы за тяпку.
Отец клялся, что не знает, где другая (кто?). Мать кричала, что ему наплевать на её просьбы и мнение, чтобы собирал вещи и валил к ней. Он повторял, что не может это прекратить, что она не понимает и не хочет понимать. Потом он наконец посмотрел на меня и, вероятно, увидел выражение моего лица, потому что вдруг решил, что и я должен получить объяснения, а не только мама.
– Паш, у меня ничего не было с этой девушкой, – его голос звучал уверенно, как будто это правда, но ведь я видел, как они обнимались (как я сам миллион лет назад с Тоней).
– Потому что она его дочь! – снова выкрикнула мать, пребывая на грани нервного срыва.
Она снова и снова делала эти выстрелы в отца в попытках причинить боль, но попадала в меня. Опять и опять – только в меня.
Какая дочь? Откуда дочь? Что? Сколько ей лет, чтобы быть его дочерью?
Сквозь туман в голове я слышал, как отец говорил о юношеской любви и девушке, которая родила от него девочку. Он Свету не знал и не воспитывал, она росла с матерью. Посреди его рассказа мама снова кричала, размахивая руками, отчего крошки сухой земли разлетались по полу. Она была в бешенстве, считая, что он продолжает видеться с той женщиной, а ребёнок – лишь предлог.
Меня шатало, я думал, что упаду, пока слушал их разборки, пол уходил из-под ног. Вот была семья, счастливая, где папа любит маму, где родился я. И вдруг оказывается, что у папы есть другие дети, о которых он просто тебе не говорил. Или вот он знакомит тебя с какой-то девушкой, а потом вдруг оказывается, что она – его дочь. Дочь! Он врал мне про свою собственную дочь! И наверняка действительно гуляет к бывшей, кто же теперь поверит его слову?! Но хуже всего было то, что мои родители мне врут. Врали, врут и будут врать.
Я знал, что по лицу текут слёзы, чувствовал их на коже, но не мог ни вытереть, ни остановить их, потому что мне было плевать. Как жить после этого? Как можно после этого кому-то верить? Кому я могу верить? Да никому! Как после этого жить? Никак.
Мама уехала в тот же вечер. Дед причитал ей вслед и за глаза говорил, что она глупая баба и может ехать, куда ей вздумается. Папа нёс какую-то несуразицу, которую я даже не слушал. Я физически не мог его слушать, и мне было всё равно. А пару дней спустя я тоже уехал.
Лозы в одно мгновенье превратились в место, где вся жизнь полетела в тартарары, и возвращаться я туда больше не собирался. Отец ушёл из семьи и несколько месяцев жил отдельно от нас, а потом они как-то помирились, и однажды, придя домой, я застал его сидящим в кресле перед телевизором в домашних трениках и тапочках на босу ногу, как прежде. Всё как будто бы вернулось на круги своя, даже со Светланой восстановилось общение. Но уже тогда, в свои пятнадцать, я понимал, что чёрная дыра на месте крушения детского мира всегда будет там. Это место, где нет ответов на вопросы; где близкие врут; где люди выдают себя не за тех, кто они есть.
Как можно жить после этого?
Никак – единственный подходящий ответ.
Никак.
15
Не жалеть!
Я вошла в дом Самсоновых спустя много лет впервые тем утром. Хоть Миша и просил меня не тетёшкать этого двухметрового малыша, я не могла оставить своего брата без внимания, не могла отпустить ситуацию, чтобы он сам барахтался в своих водах, не ощущая ничьей поддержки. Я не собиралась тянуть его на себе или делать что-то за него, но постоять на берегу, чтобы он видел, что есть человек, который не отвернулся, кто-то, кому не все равно, я могу. И буду до последнего.
Запах в доме мне не понравился. И не понравилась незакрытая дверь, хотя в ином случае я просто не смогла бы попасть внутрь. Пахло прошлым, но с примесью мужичины. Потом я увидела на столе остатки еды с вечера или, может, даже раньше: какие-то колбасные огрызки, куски хлеба, всюду крошки (почему он не пользуется тарелками, когда подаёт на стол хлеб?), всё в разводах от кружки, какая-то засохшая картошка в салатнике. Я открыла окно, когда рама скрипнула, я думала, стёкла просто вывалятся от давления. Обе створки распахнулись, кружевная шторка тут же порхнула наружу, видимо, спасаясь от запаха. На скамейке рядом с окном лежал брошенным Пашин мобильный. Двигаясь к ближайшей комнате, я поймала своё отражение в старом зеркале, висящем на стене под наклоном: взгляд сосредоточенный (я все-таки переживала), губы плотно сжаты, затянутые в конский хвост волосы уже распушились вокруг лица от Дашиных шаловливых ручек. Мысленно приказав себе расслабиться и прекратить драматизировать, толкнула дверь в спальню, которая за много лет перестала нормально закрываться от усадки дома.
На пружинистой металлической кровати с высоким матрасом, зарывшись головой под подушку, спал мой Павлик. Торс голый, ноги обмотаны одеялом. Я положила руку ему на плечо и слегка потрясла.
– Пашкин, просыпайся, – шептала я, стараясь не напугать, но пугаться там, похоже, было некому, он продолжал слегка похрапывать. – Подъём! – сказала я смелее.
В общем, мне пришлось перейти на полную громкость своего обычного голоса и хорошенько потрясти его, чтобы впустить дух обратно в это спящее тело.
– А? – сначала спросил он, явно не понимая, где он, кто рядом и что в принципе происходит, потом глаза поймали солнечные лучи, и Павлик снова накрылся подушкой. – Ну зачем? – простонал он.
– Вставай, – спокойно произнесла я. – Давай, давай. Хватит спать.
– Ну, Лиля, – только и смог вымолвить брат.
Несколько секунд он лежал под подушкой, потом осмелился снова выйти на свет. Я увидела его красные глаза, он морщился. Немного полежал, посмотрел по сторонам, дал себе время проморгаться и наконец повернулся ко мне.
– Кажется, я вчера жару дал: голова сейчас треснет.
Я смотрела на него в упор, рассматривая черты мужчины, а не мальчика. Вдруг подумала, что слишком сконцентрировалась на своём отношении к нему, как в детстве, и не замечала в нём мужика. Этот конкретный уже начинал стареть: в щетине встречались седые волоски, на лице – первые морщинки, даже при явной отёчности после алкоголя. Он смотрел на меня уставшими от жизни глазами. «Хватит его жалеть!» – повторяла я себе снова и снова.
– Жару дал, это точно.
– Было чего? Накуролесил? – спросил он, аккуратно поднимаясь, чтобы сесть в кровати, затем спустил ноги вниз. Кровать была высокой, но Паша сразу поставил ступни на пол.
– Да, – просто ответила я и пошла ставить чайник. – У тебя тут совсем ничего не изменилось, я смотрю. Как было при дедушке Ване, так всё и стоит.
– Мне нравится, – сухо сказал он, явно чтобы не оправдываться.
– Правда? – съязвила я. – Мне, кстати, тоже нравится этот пожелтевший пластиковый чайник с почти расплавленным гнездом для шнура.
– Аха-ха, – кисло проговорил брат, даже не изображая смех.
Он вышел из комнаты в трусах-боксерах, оглядываясь по сторонам. Выглядел просто как жираф: худой, жилистый, на длинных ногах.
– Телефон на скамейке, – сказала я, указывая направление.
Он поднял его, понял, что устройство выключилось, и поставил на зарядку. Вышел, а когда вернулся, долго и тщательно умывался, ополаскивая голову и шею, приводя себя в порядок. Я подала полотенце. Паша протирал лицо, и, когда из-под ткани появились его глаза, он остановил взгляд на мне. Это был виноватый взгляд, с каким дети приходят с улицы абсолютно грязными в школьной одежде.
– Прости, – сказал он.
– За что?
– За всё. Я пьяный дурак, знаю.
Он повесил полотенце на гвоздь и натянул на себя шорты и футболку.
– Ты даже не знаешь, за что извиняешься, правда? – спросила я, отворачиваясь к окну. Там пели птицы, и в целом создавалось ощущение, что на дворе уже лето, а мне пятнадцать или ещё меньше.
– Мне всегда есть за что извиниться, если я пил в компании. – Он оглянулся. – Сколько времени вообще?
– Восемь.
– Боже, зачем, Лиля? – простонал Павлик, усаживаясь на скамью прямо под большой рамкой со снимками его предков, и потирая лицо.
– Не всё коту масленица, – ответила я и посмотрела на него так, как могла бы смотреть жена на мужа с головной болью от похмелья: ни жалости, ни сочувствия, только кармический бумеранг. – Бери полотенце, пойдем к нам, сходишь в душ.
– Только перекурю.
– По дороге перекуришь.
Мы вышли из дома, у крыльца в тени лежал мой Рони. В любое другое время он бы не отошёл от детей, не выбрал бы меня, если они не спят, но сегодня я обманом увела его за забор, якобы выгулять, а сама ушла дальше. Со стороны Громовых играла музыка, – я уже знала, что это тётя Аня занимается на кухне. Небо было чистое, только далеко впереди растянулись узкие белые облака с рваными краями. За оградой Паша оглянулся и на пару секунд задержал взгляд на фигурке вдали, на лугу, – это Катя гуляла своего ретривера, я видела их по пути сюда, мы только махнули друг другу издалека.
– Я всё-таки обидел её вчера, да?
– Да.
– Честно, не хотел, – виновато произнес Павел, глядя под ноги. – Пытался не подходить, понимая, что накрывает, но, видимо, не получилось.
– Из-за чего?
– Так и не объяснишь.
– Попытайся. Раньше ты умел говорить о том, что чувствуешь.
– Она напомнила мне кое о чём.
– О чём? – Я шла по тропинке вдоль дороги, молодая травка щекотала мои голые ноги в шлепанцах, не давая завалиться в жалость, сочувствие и прочую драму, чтобы не оценивать брата свысока.
– Об отце.
Паша замолчал, и я не стала продолжать допытываться. Это была больная тема для него, я знала. Однажды он будет готов говорить сколько потребуется, а пока это происходило по чуть-чуть, от случая к случаю, и то хорошо. У каждого из нас есть внутренние демоны, и каждому нужно своё время, чтобы приручить их. Открыть запертую комнату, включить свет и увидеть каждого.
Наш последующий день прошёл активно: в первой половине мы дружно наводили порядок в саду, косили и убирали траву, мужчины ремонтировали кое-что по мелочи, обихаживали деревья, успели даже подкрасить крыльцо с одной стороны, готовили еду. К обеду приехал Стёпа, Мишкин друг и наш кум. А потом мы всей толпой отправились на речку. Инвентарь, еду, детей и мужчин увез на фургоне Геша, остальные пошли пешком. По пути я заскочила к Громовым, где наконец встретилась с Димой, и позвала их с нами на берег. Семья обедала, поэтому я застала всех сразу.
– Приходите, как будете готовы, мы тут – по прямой, где плоты стояли.
– Баян брать? – спросил Ваня.
– Обязательно!
***
Красный поплавок попрыгал на поверхности воды и нырнул вглубь. Паша попробовал приподнять удочку вверх, чтобы оценить тяжесть, и понял, что ещё секунда – и можно тащить. Мальчишки носились рядом в ожидании улова, с ними Ириска, Викина младшая, которая руководила ребятами, словно войском. Когда Паша дёрнул удочку вверх, на конце длинной лески висел пузатенький язь. Детвора вскричала от радости, собаки залаяли, женщины аплодировали.
– Четыре – шесть в пользу команды Гавриков, – громко произнёс Миша, снимая с шампура запеченные перцы.
– Гавриков острозубых! – поправила Ира.
– Прошу прощения, сударыня!
Паша улыбнулся, мельком бросив взгляд наверх, где подальше от воды разбили лагерь: костёр, стол, кресла и походные табуретки, мангал, недалеко стоял сухим небольшой надувной бассейн для Даши, в котором она играла. Компания собралась большая: кроме тех, кто был на вечере вчера, пришли все дети Громовых. Дима не отходил от мужчин, держа на руках дочь, его супруга сидела в кресле у огня. Ваня бегал вдоль берега, проверяя донки и наживляя червей, а Катерина…
Паша старался не смотреть на неё, но даже боковым зрением безошибочно определял, где она и что делает. Ему было стыдно до безобразия, но внутренние барьеры мешали сделать шаг. Его тянуло к ней, очень. Он ведь не лгал, когда говорил о любви, хоть и не до конца понимал оттенков этого чувства. Он уже успел соскучиться по ощущениям, когда она в его объятиях; или когда её тонкие пальцы переплетаются с его; или по этим долям секунды перед поцелуем, когда длинные ресницы медленно опускаются, закрывая прекрасные серые глаза.
Его так тянуло! Кажется, даже сердце замирало от предвкушения. Но вчера она, сама того не понимая, открыла запертую на годы дверь, откуда теперь шла чернота, расползаясь по телу и пожирая всё, что попадалось на пути. Чтобы даже не думать о том, что сегодня он сможет поцеловать свою девочку, Паша снова пил, зная, что она точно не подпустит его пьяным.
Это была пытка: как будто часть души, светлой, той, что еще верила в добро, приковали в темнице, а другая, тёмная часть, царствовала. Паша держал себя на расстоянии, понимая, что не может не пить (чтобы не подойти к ней и не сделать хуже) и не может приблизиться, потому что в выпившем состоянии быстро терял контроль над языком. Специально выбрал удочку в стороне от своей Совы. Он до сих пор не мог поверить, что умудрился забыть о том, что его первый поцелуй был именно с ней, а не с Тоней. Как будто он забыл об этом в ту же ночь, заснув, потому что на следующий день думал исключительно об Антонине, заманивающей его в свои сети. И только сегодня к вечеру начал смутно припоминать, как в тот вечер водил Катю за собой в темноте, держа за руку, а её длинные распущенные волосы как будто светились.
Ребята несколько раз звали Павла подойти к огню, посидеть со всеми, но он продолжал рыбачить, увеличивая выигрышные баллы для Гавриков. Рядом с ним стояли металлические банки с пивом, которые он потихоньку опустошал, гоняя в голове одни и те же мысли. И это был не тот случай, когда семь раз подумаешь, прежде чем отрезать, потому что каждая новая мысль рыла яму всё глубже, ведь он ошибся где-то в самом начале, и теперь всё больше удалялся от истины. Если бы он присоединился к компании, это могло бы отвлечь его от саморазрушения. А если бы решился поговорить с кем-то, возможно, мнение со стороны помогло бы выровнять его эмоциональные качели, чтобы в конце концов остановить их.
Когда начали спускаться сумерки, Лиля сама подошла к нему с тарелкой, наполненной шашлыками и печёными овощами. Паша не протестовал, молча приняв еду.
– Хочешь, поджарю для тебя хлеба с салом?
– Нет, спасибо.
– Так и будешь тут один сидеть?
– Я не один, – просто ответил он, – у меня тут, вон, твои мальчишки и Ириска с Розой, – он указал на детей, которые носились по всему берегу и всё чаще подбегали к костру, чтобы съесть ещё чего-нибудь. – Гавнозавры, вперёд! – громко сказал он, словно проскандировал спортивную кричалку на стадионе.
– Гаврозавры, – рассмеялась Лиля, – Гаврики же!
– Ой, – Паша захихикал и уткнулся лбом в ноги сестры.
– Ты в порядке, бро? – спросила она, похлопывая его по плечу.
– Нет, – как будто с вопросом ответил Павел.
– Может, кофе?
– Да, пожалуйста.
Пока в котелке закипала вода, он успел поесть и вместе с тарелкой пришёл к огню. Встал поодаль, рядом с мангалом, боком к Катерине и вступил в беседу со Стёпой. Они сегодня отлично работали в паре на сенокосе и быстро нашли общий язык.
Наконец Ваня, усевшись на поваленное бревно, взялся за баян, и инструмент словно сам запел под его руками. Роза, чуткая к любой музыке, сразу пододвинулась поближе. Ваня сперва наиграл несколько озорных мелодий на свой вкус, поднимая всем настроение, а потом сказал:
– Что будем петь?
– А ты знаешь что-нибудь из Меладзе? – тут же спросила Роза, глядя на него широко раскрытыми серыми глазами.
– О да-а, – довольно ответил он, переводя взгляд на сестру, – что-нибудь из Меладзе я знаю.
Катерина посмотрела на Ваню с укором, как будто он пытается подставить её, а он только широко улыбался, не желая понимать её сигналов.
– Последнюю? – спросил он у сестры, она в ответ только обреченно кивнула и слегка откашлялась. – Три, четыре…
Растянув баян, Ваня выпустил из него мелодию – она лилась легко, будто сама искала дорогу. А вместе с ней запела и Катя. Голос её звучал негромко и бережно. Песня была нежная, и оттого даже тихий голос заполнял всё вокруг, а в припевах подпевали почти все, и от этого становилось особенно душевно.
В юности боль забывается скоро,
Слёзы смахнув, ты смеёшься опять.
Время пройдёт, и всегда лишь такою
Буду тебя вспоминать.
Счастье короткое Бог нам отмерил,
Непостоянна людская душа.
Я ведь не зря в эту сказку не верил –
Слишком она хороша.
Как ты красива сегодня,
Нет в моём сердце ни боли, ни зла.
Как ты красива сегодня,
Как ты сегодня светла…
Как только прозвучали первые слова, Паша почувствовал, как вверх по спине побежали мурашки, прячась под шапкой из кучерявых волос. Он выдержал не более двух секунд, прежде чем повернулся на её ласковый зов. Катя смотрела только на младшего брата, а Павел, словно загипнотизированный, не мог отвести от неё взгляд, как змея от дудочки своего заклинателя. И он слышал каждое слово, которое она произносила, – они попадали в самое сердце, заставляя задерживать дыхание и забывать моргать. Она была такая красивая во всём этом: в свете костра, в окружении музыки. Сердце замирало, и эти чувства причиняли боль.
Когда песня смолкла, Паша сглотнул и выпил ещё, пряча от всех глаза. На долю секунды он подумал, что расплачется. От тоски? От боли? От собственной трусости, не дающей переступить через внутренние барьеры и пасть ниц перед этой женщиной. Ниоткуда в никакой момент появилось внутри ощущение, что она могла бы его спасти.
Но Катя не смотрела на него совсем. В голове рождались дурацкие мысли: утащить её от всех, или сесть ей в ноги и обнимать колени, или кричать ей прямо со своего места, как она нужна ему, как ему без неё плохо. Паша уже набрал воздуха, когда Миша протянул ему шампур с мясом и шампиньонами, чем своевременно отвлёк.
– Не раскисай, – сказал он, строго глядя на выпившего брата своей жены.
Песни шли одна за другой. Перебирали разные мелодии: иногда пели хором, иногда соло брала Роза, а потом, при новых аккордах баяна, снова зазвучал Катин голос, и Павел, достав сигарету из пачки, пошёл подальше, чтобы изолировать себя хоть как-нибудь. За кустами ивы он уселся на большой камень, уставившись вдаль, где за широким лугом виднелись тёмные крыши домов в Лозах. Затянулся и снова услышал её слова:
…Я за нелюбовь тебя простил давно,
Ты же за любовь меня прости.
Я не могу без тебя,
Я не могу без тебя.
Видишь, куда ни беги,
Всё повторится опять.
Я не могу без тебя,
Я не могу без тебя.
Жить нелюбви вопреки
И от любви умирать…
– Всё повторится опять, – проговорил Паша и нехотя горько рассмеялся.
Докурив, он поднялся, когда баян уже смолк, и пошёл к лагерю. Лиля устроилась в кресле с Дашей на руках. Девочка спала, сидя к матери лицом, прижавшись всем телом и пристроив пухлую щёчку на её груди. Павел подошёл, поцеловал сестру в волосы и сказал:
– Я домой, – в ответ она подала ему свободную руку, чтобы прикоснуться в знак поддержки, – всем пока!
Паша одиноко уходил в сумерках, Катя с равнодушным видом подкидывала дрова в огонь, а Лиля, продолжая гладить дочку по голове и помогая ей крепче заснуть, рассматривала своих друзей, улыбалась и кивала в знак участия, пытаясь понять, что можно со всем этим сделать.
