Текст книги "Громовы лозы (СИ)"

Автор книги: Райна Фотева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

РАЙНА ФОТЕВА
ГРОМОВЫ ЛОЗЫ

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места, названия и происшествия, а также сходство с реальными людьми являются случайными. Или нет:)

ПРОЛОГ

У вас есть младший брат? Вы росли рядом с таким человеком? Я вам сейчас расскажу, это особенный вид удовольствия!

У нас большая семья. Кроме меня и Ленки, у наших родителей никого не было, но у мамы есть своя сестра, у папы своя, каждая из них родила по паре детей, а ещё добавьте сюда двоюродных и троюродных кузенов, тётушек, дядюшек и прочих. Мы в детстве иногда путались, кто нам дед, кто брат деда, а кто просто его близкий друг, потому что людей вокруг всегда было много и каждый из них вёл себя так, словно он роднее всех, самый близкий. Все друг за друга стояли горой, вместе праздновали дни рождения, Новый год, Первомай и любой другой праздник, который подворачивался вместе со сменой листа в отрывном календаре. Особенно в деревне у бабушки с дедушкой.

Какие это были чудесные дни, даже целые годы! Я обожала это место и всё, что было в моей жизни вместе с ним.

Летом нас с сестрой отправляли не на море, а в небольшую деревню Лозы в соседней области, где жили папины родители. Сначала я ездила туда одна, а когда Лена чуток подросла, мы все каникулы проводили там вместе. А ещё с нами всегда был Павлик. Хорошенький такой, кареглазый, любимчик всей семьи – наш четвероюродный брат. Помню, как впервые увидела его. Мне было восемь, а ему только исполнилось три года, и он пришёл к нам один из дома своих родных через несколько дворов от нашего. Важный такой, в голубой футболке, которая натянулась на его маленьком круглом животике. На голове кудри почти рыжие, глаза круглые, и большую часть времени он сидел, поджав пухлые губки и рассматривая меня, как инопланетный объект, не вызывающий доверия. А потом вдруг начал разговаривать: о машинах, о собаках, о тракторах и моторных лодках. Его буквально прорвало! Сначала он раздражал меня, но отделаться от Павлика было невозможно, кроме того, бабушка велела за ним приглядывать. В итоге это «чудо света» ходило за мной по пятам следующие двенадцать лет.

Мы быстро нашли общий язык. Он искренне любил меня, верил каждому слову, даже когда я подшучивала над ним в подростковой манере, он делился переживаниями и рос на моих глазах. С Леной у Павлика почему-то не было таких близких отношений. Возможно, она просто пользовалась тем, что за этим дитём присматриваю я, а сама находила себе игры поинтереснее.

Павлик был моей зазнобушкой. С раннего утра и до позднего вечера мы были вместе, расставаясь только на обед, ужин и ночной сон.

Мы росли и менялись. Меняли игры, разговоры, компании, но выбирали друг друга каждое лето. Я так ждала, когда Пашка начнёт взрослеть и вытягиваться, превращаясь из мальчишки в юношу. Летом, когда ему исполнилось тринадцать, нежный красивый мальчик оказался уже почти с меня ростом, кудри к этому возрасту стали совсем черными, а глаза оставались такими же огромными. И я понимала, что совсем скоро мой пухлый малыш превратится в умопомрачительного мужчину, который будет покорять женские сердца без особых усилий. В пятнадцать он был за сто девяносто сантиметров ростом. Мне, двадцатилетней, тогда хотелось только удержать его от глупостей, потому что он казался таким доверчивым и открытым. Смеялся от всякой глупости, слушал, чуть не открыв рот, всё, что несли ему не самые адекватные личности, и обожал говорить со мной о чувствах. Как я любила этого мальчика тогда, просто до боли в груди! И ждала с нетерпением, каким он станет позже.

Но с того лета в пятнадцать Павлик в деревню уже не приезжал – повзрослел и выбрал для себя что-то новое, а потом и вовсе уехал учиться в столицу, куда переехала вся его семья. Общения стало мало, и больше информации я получала от наших родных: поступил в университет, защитил диплом, где-то работает, куда-то ездит, с кем-то встречается. Иногда он приезжал на новогодние праздники, и мы встречались за общим столом или случайно на улице. Мы уже не были так близки, как раньше, но я по-прежнему любила его всей душой. Такими нас воспитали: самое главное – это семья, и неважно, как часто вы видитесь или созваниваетесь, это навсегда родной человек.

А потом однажды посреди семейного торжества тридцатиоднолетний Павлик напился. Да до такой степени, что разбил несколько бокалов, едва не подрался с мужем моей сестры Лены и разругался с половиной родни. Тогда-то я и поняла, что мальчик вырос, а тот, кого я знала, навсегда исчез внутри этого снежного человека, быдла, который думает, что жизнь в Москве прощает ему всё, а родные отнесутся с пониманием к любым выходкам.

Все эти годы мы поддерживали контакт, но виделись крайне редко. Уже не было того влияния друг на друга, с которым мы взрослели и наполняли свои душевные сосуды. А теперь я смотрела на Павла и не узнавала. Мне кажется, его уже никто не узнавал, даже собственная мать. Я видела, с каким стыдом она наблюдала за его пьяными плясками и громким смехом, больше похожим на издёвку.

День спустя он звонил мне. Снова выпивший. Снова пытался говорить о том, как все неправы, и на этот раз упоминал имя моего мужа тоже, упрекая Мишку в том, что он не поддержал его когда-то много лет назад, а теперь всё это вот так ему аукнулось.

А потом, с трудом ворочая языком, он неожиданно произнёс:

– Мне так страшно, что я боюсь дальше… Лиля, помоги мне.

– Помочь в чём? – удивилась я.

– У меня проблемы, я не справляюсь…

– Позвони, когда будешь трезв, – спокойно сказала я. – Если ты повторишь свою просьбу трезвым, мы обсудим, чем я могу помочь.

Чтобы он перезвонил, потребовалось четыре года.

1

– Созвонимся? – написал однажды вечером Павел.

– Да, – почти сразу ответила я, вылезая из спальни, где только что заснула моя младшая дочь Даша.

Звук на телефоне был выключен, но любое неосторожное «алло» могло поднять мою неваляшку, и вечер сразу станет длиннее на полтора-два часа. Аккуратно и плотно закрыв за собой дверь, я проверила, улеглись ли мальчишки, и заглянула в гостиную, где за компьютером продолжал работу Миша. Отчетный период требовал максимума внимания даже в такое время, а у некоторых еще и мозги на ночь глядя только лучше начинали соображать. Я поцеловала его в макушку, давая понять, что освободилась, и прошла на кухню.

Мобильный зажужжал, когда я уже заварила себе чай. На дисплее появилась Пашкина улыбающаяся физиономия. Этот снимок он прислал мне после какого-то своего корпоратива на прошлой работе, а я увидела в изображении своего кудрявого когда-то Павлика.

– Ну, привет, – с улыбкой сказала я, усаживаясь с кружкой за стол.

– Привет, Лилёк-длинный носок, – произнёс Паша, заливаясь смехом, слегка наигранным, как мне кажется.

Это он вспомнил случай пятилетней давности, когда я, с большим трудом сняв резиновый сапог, осталась с длинным гольфом на ноге, свисающим почти на двадцать сантиметров дальше ступни. Меня уже давно не смешила эта история, и тем более я не испытывала удовольствия, что он называл меня таким дурацким прозвищем, как будто нам по семь лет. Ему тридцать пять, а мне сорок. И вообще я во всем этом увидела только весьма жалкую попытку изобразить из себя успешного мужика, при том, что нам обоим была известна истина.

– Как ты? – спросил он, закуривая сигарету.

Мы виделись несколько недель назад, сразу после Рождества, когда Павел приезжал вместе с родителями на юбилей нашей тёти. В начале вечера мы успели пообщаться о жизни: он рассказал про свою девушку, которая в те дни ездила на собственную родину, я немного послушала про его коллег, мы повспоминали детство и общих знакомых. Потом, примерно к середине торжества, уровень алкоголя в его крови поднялся до критических значений, и разговаривать стало совсем неинтересно. Еще больше я волновалась за старших, которые с тревогой поглядывали на огромного детину, веселящегося от всей своей пьяной души. Конец праздника увенчался мужским разговором между Пашей и моим мужем на улице, за углом ресторана, где Миша использовал всё своё влияние, чтобы удержать пьяную дурь внутри моего брата, кричащего своему отцу гадости, а потом перекинулся и на Мишку. Мне было стыдно за Павла, так стыдно! Помню даже, как громко велела ему закрыть рот, потому что он достал уже даже меня, но муж быстро вмешался.

На следующий день Павел извинился, но все мы понимали, что этим сожалениям небольшая цена. Завтра он снова будет пьян, и окружение снова увидит этого зверя.

Два года назад Михаил пригласил Пашу на работу в московский офис компании, где сам занимал должность уже несколько лет, работая в филиале. И теперь мои любимые мужчины были еще и коллегами. Несколько раз в год они съезжались для корпоративных мероприятий, а я имела все возможности узнавать подробности жизни младшего брата из самых достоверных источников.

– Всё хорошо, живём, – спокойно ответила я.

– Дети в порядке?

– Да. Сам как?

– Да тоже… – начал было Паша, а потом как будто сам себя прервал и произнёс: – Кажется, я дошёл до дна, Лиль.

Наконец-то.

– Помнишь, был у нас разговор однажды…

– Помню, – тут же сказала я, прижимая коленку к груди.

– Мне нужна помощь.

Мы говорили более двух часов, и по большей части это были Пашины рассказы о том, как несправедлива жизнь: как раздражают его коллеги и мешают делать бизнес; как родители докапываются до всего, раздавая взрослому сыну советы; как его девушка Алёна не слышит его просьб, и они с каждым днём всё сильнее погружаются в непонимание. Я задавала вопросы, водила его по кругу взаимоотношений снова и снова, словно заглядывая под простыни и покрывала, чтобы найти источник проблем, хотя источник был очевиден. Когда тебе тридцать пять, корень любой проблемы в тебе самом, что бы мы ни думали, желая переложить вину на других. Но Пашке потребуется время, чтобы дойти до этой мысли, а высказываться об этом вслух на данном этапе я воздержалась.

Мы попрощались, договорившись, что мне нужно время подумать. Я устроилась в кровати рядом со своим крупным мужем, который тут же накинул на меня руку, подминая под себя поудобнее, и ещё долго лежала без сна. Жуткое чувство потери сдавливало сильнее Мишиной крепкой руки. Как будто я упустила собственного ребенка, потеряв его в толпе московского метрополитена. Куда деться от ощущения своей вины? Пусть разница в возрасте у нас не была большой, но для меня Паша всегда был как первый ребенок, он – мой подопечный, я отвечала за него своей головой, когда мы росли, и знала, что бы ни случилось: подвернул ли он ногу сам, треснула ли его я от злости, упал ли он с дерева или велосипеда, порвал ли штаны или зацепился за гвоздь ладонью, прыгая с чердачного окна в стог сена – перед старшими за него отвечала я. И пусть мы давно не дети, пусть на самом деле отвечать за него никогда не было моей ответственностью и тем более не сейчас, но мне потребовалось много времени, чтобы отпустить едкое чувство вины и начать думать продуктивно.

Итак, что мы имели на момент этого телефонного разговора:

Паше тридцать пять. Он не женат и никогда не был. Живёт с родителями, хоть и большую часть времени они проводят на даче. Смысла съезжать не видит. Последние пару лет работает стабильно, а до этого прыгал с места на место, борясь с несправедливостью и нечистоплотностью работодателей. Друзей почти не осталось: несколько мужчин постарше (с которыми он выпивает), парень из нашего города (один остался из компании, остальных уже просто нет) и Алёна, которую, кстати, Паша вообще не причисляет к друзьям. Все его раздражают, он со всеми выясняет отношения, пьёт. Ничего не хочет, верит, что прорвётся, но пока единственное, куда он прорывается, – это всё ниже и ниже под пол. Как говорит мой Миша: «Я думал, мы уже на дне, когда вдруг снизу постучали».

Спала я мало и тревожно, а голова продолжала перегонять мысли, как пастушья собака гоняет овец, и рано утром, еще в состоянии полусна, я вдруг поняла, что надо делать.

Павлик перезвонил в ответ на моё сообщение ещё до семи утра.

– У меня есть идея, – бодро сказала я, добавляя в утренний кофе молока. – Надо сменить обстановку. Кардинально.

– Уехать?

– Уехать. Подальше. В Лозы.

– Что?

– Езжай в деревню, – уверенно произнесла я, игнорируя его сопротивление, которое ощущалось даже в дыхании. – Дом ваш стоит. Дорога есть. Зимой по-прежнему живут и в Лозах, и в Духовом, само собой.

– Что я там буду делать?

– Как минимум, отойдешь от столичной жизни с её ритмом и загруженностью. Посмотришь на жизнь под другим углом. Сменишь привычный уклад. Природа, лес и одиночество, – чем больше я говорила об этом вслух, тем больше уверенности появлялось, что идея стоящая. – Работать можно удаленно, мобильная связь устойчивая, так что по этой части значительных перемен точно не потребуется.

Он согласился не сразу. Спрашивал про дорогу, отопление и о том, что будет делать целыми днями. Я отвечала коротко, оптимистично накидывая варианты. И только когда в трубке наконец стихли вопросы, добавила:

– Это идеальный план, Пашкин, просто поверь мне.

Паша в ответ лишь глубоко вздохнул, и я знала: он поедет.

А две недели спустя, когда я вернулась из магазина с пакетом продуктов к ужину, в кухне меня ждал младший брат и старшая дочь. Паша не выглядел здоровым: худее, чем прежде, под глазами темные круги, без прежнего блеска в глазах. Но при этом он активно демонстрировал напускной энтузиазм и радовался встрече. Мы обнимались, когда двадцатилетняя Нина с выражением шутливой брезгливости на лице произнесла:

– Этот снежный человек пытался со мной заигрывать.

– Не переживай, – рассмеялась я, – он со всеми заигрывает!

Наши с Пашей глаза встретились, и я на себе ощутила гулкую пустоту внутри него. Сколько бы он ни пытался её скрывать – она вот тут, голодной собакой смотрела на меня через него.

Он приехал за ключами от дома в Лозах. Ужинать не стал. Я проводила его до машины, набитой сумками и продуктами, обняла на прощанье и, когда серая «Тойота» тронулась с места, долго смотрела вслед.

2

Областные дороги в марте напоминали Паше о детстве куда сильнее, чем всё остальное вокруг. Несмотря на идеальный асфальт, ведущий его к родным местам, поля, холмы и леса были всё те же. Они не менялись на протяжении многих километров, лишь слегка изменяли порядок и окрас. Кое-где еще лежал снег, в низинах вода перемешивалась со льдом, на вершинах чернела голая почва. Раньше, в детстве, они ездили в Лозы на папиной машине, и пока отец управлял автомобилем, Паша уходил в собственные мысли, рассматривая мир вокруг. Тогда ему нравилась эта дорога, нравилась её простота. Сейчас всё казалось пустым и неинтересным, хоть и по-прежнему по-отечески красивым.

Дождь начался незадолго до отворотки к Духовому, и значит до пункта назначения оставалось не более десяти километров. Паша снова подумал, что надо было остаться переночевать в городе и выезжать с утра пораньше, чтобы попасть на место засветло. Но нетерпение, с которым он жил в последние годы, с которым встречал каждые перемены и жизненные задачи, не дало здравомыслию ни единого шанса. А потому родные места встретили его темнотой, проливным дождём и весенней слякотью.

Духовое стояло в трёх километрах от Лоз. Село, казалось, выглядело так же, по крайней мере в том, что было видно с дороги в свете фонарей и дождя. Кое-где появились перила и ограждения, защищающие обычную жизнь от дороги. Новые остановки. У школы забор и огороженный стадион. Несколько магазинов и вывески пунктов выдачи. Духовое не было большим, а в детстве оно казалось Паше крупным из-за магазинов, клуба, нескольких линий домов вдоль дороги, скотофермы, школы, лесорубки и почты. Пройти Духовое пешком он никогда не пробовал, хотя на велосипеде и в дальнейшем даже на мотоцикле они изъездили его вдоль и поперёк.

А после Духового за холмом и лесом, между озером и рекой, стояли Лозы.

Паша съехал с асфальта на гравийную дорогу и сбавил скорость, покрышки издавали хрустящий звук, который он узнал бы и во сне через сотню лет. Летом папа просил закрывать окна, чтобы пыль от этих камней не наполняла машину, но сейчас в дождливый мартовский вечер никакой пыли не было и в помине – только чернота ночи и ни единого фонаря по пути, лишь деревья, наросшие вдоль дороги. Они были повсюду. Паша ещё помнил, как двадцать лет назад по бокам гравийной дороги, сделанной относительно недавно, лежал песок и кое-где среди этих дюн прорастали молодые сосенки и ивы. Годы превратили их в настоящие ельники, пряча песок. Лес сгущался, или так казалось от темноты, нагнетая обстановку. Паша сбавил скорость до минимума, почти ожидая, что на дорогу вырвется какое-нибудь животное. До точки назначения оставалось меньше километра. Навигатор уже предупредил о повороте направо через семьсот метров, когда лес прекратился и дорога повела вниз с холма, открывая справа темное пятно большого озера, а слева старый дом дяди Коли Попова с безжизненными черными окнами. Дядя Коля умер ещё в Пашином детстве: однажды по весне его нашли возле дороги в Духовое, говорили, что сердечный приступ. Паша помнил серо-коричневые валенки, в которых тот приходил к его дедушке. Слева между дорогой и озером стояли ещё два заброшенных дома, в одном раньше жил Строитель, его все так и звали, в другом – дедушкин троюродный брат.

На перекрестке, освещенном первым встреченным в Лозах фонарём, Паша повернул направо и оказался на асфальтированной дороге, впереди маячил другой фонарь. Он припарковался у забора одного из домов справа, заглушил двигатель, но не вытащил ключ из замка зажигания. Свет потух, и тишина обняла Павла со всех сторон. Он обхватил руками руль и долго смотрел через лобовое стекло, поливаемое дождём, на всё вокруг.

Голова разрывалась на части от массы вопросов, нерешенных и решенных тоже. Паша снова и снова спрашивал себя: зачем он здесь, зачем он делает это всё здесь, как оно может помочь изменить то, что он хотел бы изменить? Было почти девять вечера. Ехать обратно сегодня уже невозможно, и, приняв решение снова подумать об этом утром, Паша вышел из машины, включая на телефоне фонарик. Он открыл замок на калитке, тут же наступил во что-то жидкое и скользкое и, пытаясь больше не сходить с доски, ведущей к крыльцу, смелее двинулся к дому. Ключей на связке было немного, но подобрать с первого раза всё равно не получилось, сколько бы Лиля ни объясняла, какой к чему.

Паша отпер старую дверь и вошёл в крыльцо. Запахи детства атаковали сознание: дерево, земля, сено, резиновая обувь, солярка, а ещё пахло сыростью и старой шерстью. Из коридора он потянул на себя тяжёлую дверь и попал прямо в кухню.

– Тепло, – довольно произнес Павел, ощущая жар от русской печи, стоящей посреди помещения.

Всё как будто сразу стало светлее, добрее, гостеприимнее. Потянулся к выключателю и зажёг свет. Лампочка на потолке поморгала и загорелась жёлтым светом, который давил на глаза, но это была не та проблема, которую Паша собирался решать прямо сейчас или сегодня. Остановившись посреди помещения, он поставил руки на пояс и огляделся.

Потолки казались ниже, чем раньше, окна меньше, полы дощатые и грязные. Под двумя окнами скамья и обеденный стол, покрытый клеенкой, кажется, той же, что в детстве. Старый буфет с мутными стеклами в одном углу, крючки для одежды, занавешенные темно-зеленым полотном, в другом. Кухня, которая в детстве была просторной, сейчас как будто сжималась вокруг Павла, и он ощущал давление отовсюду. Шторой отделялся проход в маленькую комнату, где всегда спал дед. Печь из кухни одной стеной граничила с этой спальней, поэтому там тоже было тепло. Паша поднял вверх рычажок на круглом выключателе, чтобы включить свет и здесь. Лампочка, потрескивая, замигала, словно не верила, что кто-то снова её вызывает на работу, и зажглась тусклым светом. Металлическая кровать с пружинистым дном стояла всё там же. Паша точно знал, как высоко можно подпрыгнуть, если плюхнуться на неё с разбега, и с такой же уверенностью мог утверждать, что матрас, лежащий сверху на этом пружинистом дне, высокий и жесткий. Если закрыть глаза можно было услышать, как кричит его дед с кухни, чтобы дети перестали баловаться и скакать на постели, потому что кровать – святое место. «Святое место», – повторил Паша вслух, отворачиваясь и рассматривая остальные предметы обстановки: комод и две старые черно-белые фотографии родителей дедушки, письменный стол между окнами, покрытый грязно-белой клеенкой, платяной шкаф и кипятильник, висящий на гвозде за дверью, которая никогда не закрывалась из-за перекоса стен.

Постояв ещё пару минут, Павел прошёл к умывальнику и проверил, есть ли вода, – и она – о, чудо! – потекла из крана в металлическую раковину, а потом заколотила по ведру внизу, стекая через поржавевшие дырочки, вырезанные в форме цветка. Открыв маленькую деревянную дверцу умывальника, Паша увидел внутри пустое грязное ведро, принимающее отработанную воду.

Спустя двадцать минут и несколько очень мокрых ходок к машине, Павел занёс в дом всё, что привёз с собой: несколько вещевых сумок, большой чемодан, пакеты с продуктами, компьютерную сумку и картонную коробку с разной домашней утварью и бытовой химией. Сестра предупредила, что в доме есть электричество и вода, они даже попросили соседа поставить новый газовый баллон и протопить печь к приезду Паши. Несмотря на то, что уже много лет никто не приезжал в этот дом, – действительно очень много лет, – о нём не переставали заботиться, пусть и в полуспящем режиме, но дом поддерживали.

Дождь продолжал колотить по карнизам, когда Паша наконец улегся в постель на бельё, которое привез сам. После выключения света дом затих, как будто ничего вокруг не существовало. Работающая лампочка издавала легкое жужжание, а в темноте ночи не осталось и этого звука. Тишина оглушала. Лёжа в кровати посреди этой пустыни из воспоминаний и совершенно осиротевшей реальности, Паша лишь моргал и пытался почувствовать хоть что-нибудь: боль или утрату, ощущение, что наконец вернулся домой или что совершил ошибку, уехав из города, или что-то еще. Должно же было быть хоть что-то? Но среди этой тишины, темноты и запахов прошлой жизни он был совсем один.

Переведя взгляд на окна, Паша вдруг увидел, как зажегся свет в доме рядом. Там раньше жили Громовы: тётя Валя, дядя Вова и их внуки Дима и Катя, с которыми он дружил. Интересно, жив ли ещё хоть кто-нибудь из его детства? Все эти детские связи и дружба, как те дюны вдоль дороги в деревню, давно заросли. Всё изменилось так, что не найти и частички знакомого. «Завтра всё посмотрю и узнаю», – подумал Паша до того, как заснул.