Текст книги "Громовы лозы (СИ)"
Автор книги: Райна Фотева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
23
Следующий день Катя полностью посвятила подготовке «Июля» к приезду новых гостей. Было жарко, она быстро уставала и по-прежнему чувствовала себя немного ослабленной, но не прекращала работу, периодически присаживаясь и вытирая пот со лба или перевязывая пучок на голове, потому что это позволяло ей быть в одиночестве и хорошенько обдумать всё, к чему её подвела жизнь. Снимая использованное бельё, собирая полотенца и скатерти, вынося на крыльцо лоскутные дорожки для выбивания пыли, Катя пыталась разложить мысли по полочкам, чтобы выработать план, а лучше не один, потому что, если что-то пойдет иначе, нужно быть готовой.
Одно она знала точно – малыш родится вне зависимости от того, какие отношения будут с его отцом и захочет ли он принимать в этом участие. Любая мысль о будущем ребёнке вызывала в Кате такую бурю восторженных эмоций, что она сразу начинала улыбаться. Она несла тряпки в прачечную, задрав голову к небу, мечтательно глядя на синеву и белые акварельные разводы облаков, не веря сама себе. И после загрузки стиральной машины вдруг поняла, что ей надо подумать о том, как сказать обо всем Паше. Она подняла с земли гаечный ключ, вероятно, выпавший, когда мужики пытались починить газонокосилку, и, в задумчивости поглаживая прохладный металл, пролежавший в траве и оттого не нагретый солнцем, перебирала разные варианты реакции своего соседа на предстоящее отцовство.
Навязчивая мысль, словно птица, стучащая клювом в окно, тревожила Катерину весь день. О том, что она не была честна с Пашей, говоря о чувствах. И была неправа, пусть и искренне заблуждалась, но по сути оказалась сама именно такой, каким считала его.
День прошёл на одном дыхании, и, когда вечером дом был готов для гостей, уже стемнело. Катя закрыла двери, медленно пошла по тропе, встречая бегущего к ней Ромео, потрепала его по голове и, проходя мимо бани, услышала, что внутри идёт оживленный разговор между дядей Витей и Иваном. Она устало улыбнулась, снова чувствуя гордость за своего младшего и такого любимого брата, которого обожали все. В большом доме уже все стихло, в кухне горел дежурный ночник, и у основания лестницы в холле светила настольная лампа в форме керосинового фонаря. Катя приняла душ, тщательно промывая длинные волосы, немного посидела в кресле, подсушивая их полотенцем, а потом встала к окну. Часть Пашиного дома, что попадала в зону видимости, стояла тёмной, и Катя перевела взгляд на старый дедушкин дом, где сейчас жили мама и её подруга тётя Оля. У них свет горел, и Катя увидела через окно мамины скрещенные ступни на ковре, значит, она или смотрит телевизор, или решает сканворды, а может, читает или вяжет.
Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.
– Кто там? – игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.
– Это я, мам.
Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.
– Котёнок пришёл, – улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. – Ты поужинала, моя девочка? – лицо стало серьезней. – Я тебе оставляла на столе в кухне.
– Ещё нет, только душ приняла.
– Так, – мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, – сейчас я тебя покормлю.
– Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?
Поднявшаяся с дивана мама, подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.
– Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, – и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник.
Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.
– Моя взрослая девочка, – ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.
Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.
– Грустишь? – спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.
Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.
Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.
– Мне нравится, что ты наконец увлеклась, – сказала она. Катя настороженно подняла глаза и сделала маленький глоток обжигающе горячего чая, немного на него подув. – И не нравится, что ты не открываешь своего сердца.
Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.
– Почему не открываю? – спокойно спросила она.
– Не знаю, почему, – ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. – Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, – она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: – А сердце твоё в скорлупе.
На этот раз Катя искренне улыбнулась.
– Ну, ма-а-ам, – протянула она.
– Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? – Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. – Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.
– У тебя в моем возрасте было уже двое детей, и ты жила от них за несколько сотен километров, – смеялась Катя в ответ, сжимая в руках широкую чашку и делая осторожные глотки.
Мама рассмеялась. Она откусила еще кусочек от конфеты и, слегка прищурившись, посмотрела на дочь поверх очков.
– Ну, допустим, в моё время интернетов не было и машин было меньше, – с улыбкой произнесла она, а потом её лицо стало серьёзнее. Мама сняла очки, протирая их краем сарафана. – Я, может, и древняя, но не слепая, Коть. Я вижу, как он на тебя смотрит и как ищет тебя глазами, когда заходит, – она демонстративно подняла брови, глядя на дочь. – И как ты от него нынче шарахаешься, словно от шаровой молнии.
Катя замерла с чашкой на полпути к губам. Она ожидала чего угодно: расспросов, предупреждений, традиционного материнского «будь осторожна», но не этого тихого и спокойного принятия.
– Ты... знаешь?
– А что тут надо знать? Я мать, – просто ответила Анна Викторовна, надевая очки обратно. – Я всё знаю. И что он обидел тебя уже не в первый раз – я помню, как ты пришла ко мне с разбитыми коленями в тринадцать, и сейчас вижу то же самое. И как ты теперь ходишь унылая, словно по битому стеклу заставляют ступать голыми ногами. Но я не лезу. Потому что это твоя жизнь, и разбираться в ней тебе самой. Но я рядом.
Катя опустила красивую чашку из бабушкиного сервиза на стол. Фарфор слегка звякнул о блюдце. В кухне было так тихо, что старые настенные часы звучали оглушительно громко. Как отсчёт времени, которого оставалось всё меньше.
– Мам, – выдохнула она, и голос предательски дрогнул, – я боюсь…
Мама подняла на Катю встревоженный взгляд, полный бесконечного понимания и поддержки.
– Чего ты боишься, котёнок?
– Что всё это временно, – Катя водила большим пальцем по гладкому краю блюдца вперёд и назад, глядя на стирающуюся от времени позолоченную линию узора. – Он такой… Непостоянный. Сегодня любит, а завтра может взорваться и просто уйти. А я не умею так жить, мам. Я, кажется, вообще жить не умею, – она взялась за ручку чашки. – Просчитываю ходы наперёд, чтобы, когда всё рухнет, не оказаться застигнутой врасплох. – Катя подняла глаза и произнесла: – Чтобы было не так больно. Как отпустить контроль и перестать бояться, мам?
Анна Викторовна молчала, хотя, пока дочь говорила, на её лице было много разных эмоций: от недовольства до сочувствия. Она медленно, почти ритуально развернула фантик от новой конфетки, но есть её не стала. Посмотрела в окно, где за стеклом в темноте отдыхал её сад, потом перевела взгляд на большой раму с фотографиями на стене, где среди семейных предков висел портрет её мужа Андрея Громова. Ему исполнилось бы шестьдесят лет в этом году.
– Все они жили когда-то: строили, учили, болели и любили. А теперь лишь фотокарточки на стене, и мой Андрюша тоже. Почти пять лет, – тихо сказала мама, и Катя понимала, о чем речь. – Когда успело пройти это время без него? Кажется, ещё вчера бухтел на меня из-за картошки с укропом, а я шипела в ответ, что вся кухня в его распоряжении, если я не справляюсь. – Они обе улыбнулись, вспоминая отца.
Мама сделала новый глоток чая, а Катя сидела, не шевелясь, потому что разговоры об отце всегда были слишком близко к слезам.
– Утром он недовольный пьёт свой кофе, ругаясь, что я не разрешаю курить, а в обед его уже нет. Просто совсем нет. – Мама смотрела в сад. – Как Митя гнал тогда в больницу, я думала, мы все разобьемся.
Потом она перевела взгляд на свои испещренные мелкими морщинками руки и сказала:
– Знаешь, о чём я думала тогда, сидя в вестибюле приёмного покоя, пока он был в реанимации? – мама медленно сняла очки, в очередной раз протирая их краем платья. – О том, как мы ругались до этого из-за ерунды. Да мы даже и не ругались всерьёз, это как будто была игра такая. И я знала, что впереди ещё масса времени всё исправить, помириться, сказать ему, как я его люблю. Сказать ему спасибо за всю нашу жизнь. А времени не оказалось.
Катя слушала маму молча, сжав дрожащие губы, чтобы не разрыдаться, но глаза уже давно были полны слёз, а в горле скапливался тяжёлый горький ком. Она так понимала свою мать, потому что и сама не успела к отцу. В день, когда умер папа, она была на пути домой.
– Ты боишься, что он разлюбит или уйдёт, – мама снова посмотрела на неё, и в глазах блестели слёзы. – Ты думаешь, если держать дистанцию, контролировать каждый шаг, тебе не будет так больно, когда всё закончится. Но послушай меня: слёзы будут в любом случае. – Она протянула руку и накрыла ладонь дочери. – Если он уйдёт – ты будешь плакать. Если он останется и вы поссоритесь – ты будешь плакать. Боли не избежать, сколько бы ты ни пряталась от любви.
Катя наконец не выдержала: первая слеза скатилась по щеке и, сорвавшись со скулы, оставила темную точку на красивой льняной скатерти.
– Я просто боюсь, мам, – прошептала она, вытирая подбородок основанием ладони.
– Я знаю, девочка моя, – мама крепко сжала её руку ещё раз. – Слёзы будут, и боль будет, но важно успевать быть счастливой между этими моментами. Жизнь – она ведь не в будущем, а прямо сейчас. Этот чай. Этот вечер. Конфета, – мама пододвинула к Катерине развернутую ранее конфету. – А ещё он, – она махнула в сторону дома Самсоновых, – который сейчас, может быть, тоже не спит и думает о тебе. Живи сейчас, Кать. Просто живи! Целуй его, пока он рядом. Радуйся, что он есть. А что будет завтра… Завтра и разберёмся.
Катя сидела, глядя на их переплетенные руки. Мамины слова ложились на душу тяжёлым, но целительным бальзамом, словно тёплое одеяло в холодную зимнюю ночь. Она вспомнила, как Паша раскладывал продукты по ящикам в багажнике. Как забирал у неё школьные тетради, когда встречал с работы. Как без слов брался за другой край покрывала, помогая сложить бельё.
Она медленно выдохнула и, кажется, это был первый глубокий полноценный вдох за долгие недели.
– Спасибо, мама, – тихо сказала Катя, переворачивая руку и крепко сжимая мамины тонкие пальцы в ответ.
– Да ладно тебе, – мама улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались в добрые лучики. Она убрала руку и пододвинула к дочери вазу с пряниками и печеньем, внимательно оглядывая её лицо. – Ты совсем на себя не похожа, Котя. Бледная, худая. Ешь давай, – она кивнула на сладости. – Тебе теперь за двоих кушать надо, силы набираться, а то ветром сдует.
Катя замерла. Сердце пропустило удар. Она медленно подняла глаза на маму, но Анна Викторовна уже снова надевала очки, совершенно не подозревая, насколько буквально только что прозвучали её слова. И Катя вдруг рассмеялась – тихо, сквозь слёзы, выбирая шоколадный пряник среди разносортных печенюшек. И впервые за долгое время она не думала о том, что будет завтра. Она просто пила чай с мамой в старой деревенской кухне, где кашеварили несколько поколений женщин её семьи, слушала тиканье часов и всем своим нутром ощущала, как внутри неё зреет маленькое зёрнышко.
24
Выйдя от мамы, Катя в нерешительности застыла на крыльце. Какая-то часть её души, та, что ещё помнила детскую влюблённость и ощущения в ладонях от предвкушения скорой встречи, хотела прямо сейчас пойти в дом за забором. Просто войти и лечь рядом с Пашей на узкой кровати с неудобным матрасом, главное – прижаться к нему поближе, обнять покрепче, чтобы сердце успокоилось и стих внутренний голос, повторяющий мамины слова о времени, которого не осталось.
Не спеша она шла к забору, желая лишь посмотреть, есть ли в его окнах свет. Вышла за калитку, повернула голову и увидела едва заметный красный уголёк тлеющей сигареты. Проследив за его движением, Катя разглядела и тёмный силуэт под кроной старой черёмухи. Паша стоял в своём дворе, облокотившись о перекладины ворот, и смотрел в её сторону. Это походило на мираж, Катя даже не была уверена, что ей не привиделось всё это вследствие всех разговоров и новостей. Но тут мираж произнёс хриплым и ласковым голосом:
– Привет.
– Привет, – едва слышно ответила она, не двигаясь с места.
– Не спится?
– Ещё не пробовала.
Паша продолжал курить, а Катя, выйдя из минутного ступора и поняв, что вселенная, вероятно, услышала её, раз они встретились в это время, решила приблизиться и посмотреть, что из этого выйдет.
Вблизи Пашино лицо можно было рассмотреть, особенно тёмные глаза, которые внимательно изучали её саму.
– Как ты? – прищурившись при затяжке, спросил Паша.
– Была у мамы. Всё в порядке. А ты?
– И я.
Катя прикоснулась к забору в нескольких сантиметрах от его рук. Старая древесина, частично покрытая кудрявым серым мхом, щекотала пальцы. Она снова подняла взгляд на мужчину. Он приблизился, остановившись на расстоянии дуновения, как будто пытался лучше разглядеть ее в темноте ночи.
– Ты ужинал? – Паша неоднозначно помахал головой, что Катерина расценила скорее как «нет». – Хочешь?
– Да, – легко ответил он и тут же отпер калитку, чтобы выйти.
В молчании они дошли до большого дома, зашли внутрь. В холле по-прежнему горел ночник, и, судя по обуви, все уже были дома, даже Ваня вернулся из бани. Катя провела гостя через тёмную столовую на кухню, где под навесными шкафами работала мягкая подсветка, а на столе под крышками стояли несколько глубоких блюд. Паша сразу сел, а Катя, ополоснув руки, достала пару тарелок и приборы. Она подняла крышки и отложила в сторону.
– Богатый улов, – довольно произнёс Павел, глядя на пюре, свинину с грибами в сливочном соусе, овощной салат и корзинку домашнего хлеба.
– Да, сегодня нам повезло, – с улыбкой согласилась Катя.
Паша тоже улыбнулся, не сводя с неё глаз. Она точно знала, что причина его внимания – произнесенное ею местоимение «нам». Катя не отвела взгляда, без страха встречая все его догадки на этот счёт.
Следующие десять минут они с аппетитом ели, сначала из своих тарелок, а потом доедая салат из блюда, стукаясь вилками и смеясь. Они обсуждали события дня, как могли бы делать малознакомые люди за обедом, не переходя на личности и не вспоминая прошлое. А потом, когда Катя налила в стаканы домашний лимонад и снова села на стул, подогнув под себя левую ногу, Паша вдруг произнёс:
– Я решил остаться. – Она непонимающе посмотрела на него, ошарашенная сменой темы и самой новостью, если, конечно, правильно всё поняла. – В Лозах.
– Из-за еды? – удивилась Катя.
Паша расхохотался, отчего она сначала зашипела на него, чтобы не шумел, а потом была вынуждена вскочить, оглядываясь на тёмные пространства за кухней, чтобы закрыть ему рот рукой, хотя сама смеялась не меньше, просто не так громко.
– Тихо, иначе разбудишь всех, – прошептала она, глядя в его огромные глаза, а он в ответ обвил руками её талию и поцеловал ладонь изнутри.
Катя склонила голову, пытаясь понять, как себя вести, делает ли он это, дурачась, или это его способ сказать о чувствах. Паша снова поцеловал её и, закрыв глаза, прижался лбом к её плечу.
– Почему ты снова целуешь меня? – едва слышно спросила Катерина.
Как страшно было сделать этот шаг! Она по-прежнему боялась решиться, и сколько бы раз ни приходила к выводам, этот самый первый шаг – как первый прыжок с ветки дерева в воду. Хотя вот он, её Паша, она почти сидит у него на коленях в ночи, и он шлёт сигналы на её планету со своей космической станции, говоря: «Я здесь».
– Потому что люблю, – проговорил он за её ладонью.
Катя убрала руку и внимательно посмотрела на него.
– Мой дом – там, где ты, Сова, – тут же добавил Павел, – даже если ты меня не любишь. – Он сжал губы, но не отводил глаз. – Поэтому я остаюсь. И каждый раз, когда ты будешь терять бдительность, я буду тебя целовать. А если ты не согласна меня ждать, значит я больше никуда не поеду.
Это походило на упрямство. На вызов. Он смотрел на неё снизу вверх с высоко поднятым подбородком, всей своей позой демонстрируя, что на этот корабль пленных не берут.
– Поговорим? – повторила Катя его фразу, сказанную недавно у магазина.
– Пойдём ко мне, хочу показать тебе кое-что, – поднимаясь с диванчика, но не отпуская её талию, сказал Паша.
– Дай мне пару минут убрать здесь всё?
Павел собрал со стола тарелки, отнёс к раковине, а Катя, убрав остатки еды в холодильник, стала ополаскивать посуду и ставить в уже загруженную посудомойку, чтобы запустить цикл мытья.
– По сравнению с вашим современным домом я как будто живу в сарае, – улыбнулся Паша, вернувшись с влажной тряпкой после протирания стола и глядя, как подруга выбирает режим на панели моющей машины.
Катерина хмыкнула, понимая, о чём речь.
– Папа позаботился, чтобы у нас тут было всё для маминого комфорта.
Закончив с уборкой, Катя оглянулась, осматривая пространство, чтобы убедиться, что ничего не упущено, затем посмотрела на мужчину, который ждал её, уперевшись бедром о столешницу. Он подал ей руку ладонью вверх, приглашая дать свою и следовать за ним.
Это была любовь.
Это точно была любовь, на все сто процентов, без единого сомнения.
Катя на секунду прикрыла глаза, боясь, что эмоции вырвутся наружу и она расплачется в очередной раз за этот длинный день. Сначала им надо серьёзно поговорить. Ещё столько предстояло сказать!
Она протянула руку и вложила свою ладонь в его. Пальцы привычно переплелись. Паша тут же притянул к губам этот клубок и поцеловал тыльную сторону её ладони.
Выключая везде свет, ребята вышли на улицу и в молчании дошли до соседского дома. Павел придерживал каждую дверь, пропуская девушку вперёд, но не разъединяя рук. А когда они вошли в кухню, Катерина громко вздохнула от удивления, увидев голые стены. Она отпустила его ладонь и смелее прошла дальше, оглядывая пространство.
– Пашка… – восторженно произнесла она, прикасаясь к бревенчатым стенам, – ты откопал дом!
– Ага, сначала, правда, пришлось его посильнее закопать, – рассмеялся он в ответ.
– И окна покрасил, и шторки новые, – она кружила по комнате, прикасаясь ко всему, что вызывало интерес. – А как теперь заиграло зеркало на этом фоне!
Паша прошёл дальше, включая свет в спальне, без слов приглашая посмотреть ещё и там. И едва разгорелся обновлённый потолочный светильник, а Катя увидела, что из комнаты исходит не жёлтый неестественный свет, а приятный нейтральный, всё её внимание перешло туда. Снова охи и вздохи от изменений заполнили пространство. Красивая большая кровать стояла изголовьем к стене, давая возможность подойти к ней с любой стороны. Покрывало, подушки, минималистичная дорожка на полу. Голые, свободные от всего стены, чистые окна, отшкуренный и готовый к перекрашиванию огромный старый комод. В спальне не было ничего лишнего, ничего, что хоть как-то указывало на других людей, которым принадлежала или до сих пор принадлежит эта комната.
– Как ты решился? – почти с восторгом спросила Катя. – Это смело! – Она повернулась к нему, желая знать ответ, и добавила: – И очень красиво, Паш.
– Я остаюсь, – просто произнес он, стоя в дверях и глядя на девушку.
В его взгляде больше не было вызова и борьбы. Он теперь смотрел совсем по-другому: мягко и с теплом, открыто, и больше не было ощущения, что его слова – результат секундных эмоций. Каждый звук укреплял фундамент того, что он собирается строить.
– Мне нужно сказать тебе кое-что, – произнесла Катя, взявшись за металлическую собачку молнии на боковом кармане шорт. Будущее уже не казалось ей туманным после всех его заявлений сегодня, но она переживала, потому что предстояло вывернуть себя наизнанку.
– Скажи, – просто ответил Павел, не сводя глаз.
– Я была нечестна с тобой и должна извиниться, – она на секунду поджала губы, собираясь с мыслями, видя, как он нахмурил брови.
– Что-то я волнуюсь, – пробормотал он, оглядываясь по сторонам. – Может, сначала перекурить? Или хотя бы сесть, – он махнул на диван в кухне. – А лучше сидя перекурить.
Катя хмыкнула, улыбнувшись его словам, но внутри у неё бушевала собственная буря, в которой нужно было не только не потерять близкого человека, но и выстоять самой. Она нерешительно обошла Павла и села на старый диван с выпуклой сидушкой и такой же выпуклой высокой спинкой в деревянном обрамлении. Когда Паша устроился рядом, Катя слегка повернулась навстречу, зажимая кисти между коленями. Тревога была написана на его лице, и чтобы прочитать это, не требовались никакие навыки.
– Не томи, умоляю, – прошептал он, плотно сжимая губы.
– Во время нашего последнего разговора… Там, у дуба, – начала Катя, ещё крепче сжимая руки, – я сказала тебе неприятные вещи. Про то, что ты в своём возрасте держишься за старые травмы, отказываясь взрослеть и решать проблемы. Помнишь? – Она подняла тревожный взгляд на Павла.
– Помню, – подтвердил он, буравя её глазами из-под сдвинутых друг к другу бровей.
– Я сказала, что тебе так удобно, и не понимала тогда, что сама такая же.
– А с тобой что?
– Я застряла в том вечере, когда мы целовались в саду в детстве, – Катя старательно подбирала каждое слово, – я тогда сказала, что люблю тебя.
Паша замер.
– Ты… Серьезно? – прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то похоже на ужас от осознания.
Катя несколько раз кивнула головой, как игрушечная собачка на приборной панели их уазика.
– Ты ничего не сказал мне, но после этого мы ещё целовались, и я решила, что всё взаимно. А потом были те события…
– Чёрт, – Павел протянул руки и вытащил Катины ладони из тисков голых коленок. – Прости, прости меня, я тогда ничего не соображал!
– Да, я понимаю, – ласково ответила она, ответно сжимая его пальцы. – Просто это всё изменило меня тогда. Думаешь, после этого я сказала хоть одному мужчине, что люблю?
Паша удивленно уставился на неё.
– Никому, – призналась Катя. – Я застряла в этом, словно пойманная в капкан. Но другие мужчины не особенно хотели от меня любви, всё как-то шло само, без громких признаний. А тебе я соврала, – добавила она, снова на несколько секунд опуская взгляд.
– В чём? – прошептал он, и когда Катерина не отреагировала на его вопрос, прикоснулся к её подбородку, чтобы поднять лицо и заставить посмотреть на него.
– Что не люблю, – тихо ответила она.
На секунду в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в конце деревни лает собака. А в следующее мгновенье Паша потянул Катю на себя, и она оказалась на его коленях, лицом к лицу. Он поднял её так легко, словно она ничего не весила. Катя ошеломленно выдохнула, глядя в огромные глаза. Он прикоснулся лбом к её лбу и тяжело дышал, словно пробежал до Духового и обратно.
– Повтори, – ровно произнёс Павел.
– Я тебя люблю, – прошептала Катя прямо в его губы.
Он закрыл глаза и тяжело дышал через приоткрытый рот, словно пытался сделать так, чтобы эти слова улеглись внутри него, а они не слушались, балуясь, как Тамара перед сном. Когда Паша снова открыл глаза, в них стояли слёзы. Он смотрел, и в этом неравномерном освещении казалось, его взгляд направлен прямо в душу. Катя дрожала, а то, что раньше ощущалось как легкое волнение, перешло в состояние, при котором уже невозможно контролировать дрожащие челюсти. Его крупные руки на её спине не двигались, и места, где он прикасался, горели под его ладонями. Затем он поднял их и распустил скрученный в узел пучок волос, белые локоны рассыпались по Катиным плечам, закрывая плечи. Паша запустил в них руки и наконец прикоснулся к губам в нежном, едва физически ощутимом поцелуе, который для Кати значил больше, чем вся её жизнь до этого.
Она стиснула Павла в объятьях, обвив шею и впиваясь в губы. По её щекам снова текли слезы, но она даже не осознавала этого. Эмоции зашкаливали, и, кажется, она уже не принадлежала сама себе, потому что не в силах была контролировать ничего.
– Я так скучал, – шептал Паша, снова и снова проводя ладонями по её волосам, – думал, умру от тоски.
– И я, – с нежностью ответила Катя.
Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею. Там пахло древесной корой, немного сигаретами и чем-то совершенно родным, что она узнала бы из тысячи запахов. Катя чувствовала его сердцебиение – частое, сбивчивое и такое настоящее, и он тут, с ней.
Катерина закрыла глаза. Впервые за долгие годы она позволила себе просто быть. Не думать, не планировать, не выстраивать стены. Вся её скорлупа, о которой недавно говорила мама, разлетелась в пух и прах, а вместо этого осталось только это тепло.
Паша медленно поднялся с дивана, не разжимая объятий. Катя инстинктивно обвила его ногами, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Он выключил свет и по тёмной кухне прошёл в спальню, а каждый его шаг был уверенным и бережным, словно в его руках была не просто женщина, а самое хрупкое и дорогое, что он когда-либо имел..
Он опустил её на новую кровать, и матрас мягко прогнулся под их весом. Паша выключил свет и здесь, а потом лёг рядом, нависая над Катей, и во мраке комнаты она видела только его очертания.
Павел склонился и поцеловал её веки, солёные от слёз скулы, кончик носа и, наконец, снова губы. На этот раз поцелуй был глубже, увереннее, и в нём читалось обещание и всепоглощающая благодарность.
– Сова… Родная моя девочка…
Катя улыбнулась, чувствуя, как его руки двигаются по её телу, сминая ткань футболки.
– Любишь меня? – едва слышно спросил Паша.
– Да, – тихо ответила она, – очень.
– И я тебя люблю, – ласково прошептал он, глядя в её глаза, рассматривая с такой нежностью, словно не мог наглядеться, и снова и снова гладил по волосам. – Ты однажды сказала мне, что любовь – это выбирать другого. Помнишь?
– Да, – сказала Катя, описывая пальцами мягкие изгибы его ушей и шеи, впитывая глазами каждый миллиметр его лица, который могла рассмотреть в темноте комнаты.
– Я, кажется, понял. – Он снова поцеловал её долго и нежно. – Ты важнее всего, Кать, важнее всех. Важнее меня самого. – Паша шептал, проводя тёплыми ладонями по её телу, касаясь в разных местах, словно не верил сам себе, что она здесь, в его объятьях.
– Паш? – позвала она его, чтобы снова привлечь внимание к разговору.
– Мм? – их глаза встретились в темноте.
– Дашь мне свою руку?
Паша мгновенно протянул ладонь, и Катя бережно положила её на свой живот, чуть ниже пупка, не сводя глаз с возлюбленного, который напряжённо смотрел, ожидая продолжения. Но она молчала, лишь слегка улыбаясь в предвкушении.
– Мы очень рады, что ты хочешь остаться в Лозах, – прошептала Катерина.
Павел замер, сосредоточенно глядя на девушку.
– Поясни, – спокойно произнёс он, но Катя была уверена, что он уже всё понял, и его сдержанность сейчас немного пугала.
– У нас будет ребёнок, – и на этих словах она чуть не задохнулась от резкой вспышки осознания и счастья. Именно в моменте, когда она произнесла это вслух, всё величие момента накрыло Катю с головой, слезы и восторг рвались наружу.
Тёплая мужская рука, что замерла на её животе минуту назад, ощущалась как грелка в холодную ночь, но она лежала неподвижно: тяжёлая, неживая. Катя не отрывала взгляда от его лица, понимая, что парень в шоке и нужно дать чуть больше времени, потому что даже она сама не сразу поняла, как с этим жить дальше.
Паша опустил голову, прижавшись лбом к её шее, словно занырнул в безопасное место. Глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, и тело его обмякло рядом с ней. А секунду спустя снова зашевелился, и Катя увидела, как он смотрит на неё, плотно стиснув губы, но за этим выражением чётко проступала улыбка. Брови прогнулись, рука ожила, с нежностью поглаживая Катин живот.
– У нас будет ребёнок, – повторил Павел едва слышно, словно боялся разбить что-то хрупкое, оказавшееся в его руках.
Катя чувствовала, как слеза, вырвавшаяся на свободу, скатилась по щеке.
– Я хочу, чтобы ты знал… – борясь с эмоциями, заговорила она, несмотря на бегущие слёзы, – даже если ты уедешь, я буду тебя ждать. Мы будем тебя ждать.
Паша вытер слёзы на её лице, бережно смахнув их большими пальцами.
– Спасибо тебе, – хрипло проговорил он. – Кажется, меня сейчас разорвёт от эмоций, просто не могу поверить, что всё это происходит со мной, – Паша широко улыбнулся и опустил голову. – Аж голова кружится.
– Дыши, – легко ответила Катя.
– Когда ты узнала? – он снова поднял глаза.
– Вчера.
– На целый день раньше меня, – насупился Паша. – Так не честно!
Катя от души рассмеялась, крепко прижимая его к себе, целуя в глаза, виски, лоб и спускаясь ниже – к губам.
– Сова хочет меня съесть.
– Очень.
