Текст книги "Громовы лозы (СИ)"

Автор книги: Райна Фотева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

20

Иногда Катя вспоминала те первые дни, когда он только приехал весной, и между ними не было ничего, кроме вежливости. Тогда ему было всё равно на неё, а Катя точно знала, что с этим человеком лучше не связываться, потому что он научил её многому ещё в начале их жизненного пути. Катя ведь знала, какой он. Знала, чего от него можно ожидать. Но нет, она снова в этой точке круга жизни, где он сначала причиняет боль, а затем просит прощения.

Сегодня Павел сидел в метре от неё, но казалось, что расстояние между ними в разы больше – он с таким же успехом мог находиться в своей Москве, и не было бы никакой разницы. Ромео рядом пытался поймать назойливую муху, клацая челюстью впустую. Катя посмотрела на деревню, с холма вид открывался красивый, не зря они ещё в первый её год здесь поставили эту скамью. Сегодня идея особенно пришлась к месту, поскольку созерцание родных мест одновременно и успокаивало, и вселяло уверенность, помогая справиться с эмоциями в непростой момент.

Паша хотел говорить, но, кажется, уже было не о чем. Он мастерски владел словом, и совсем не пользовался выдержкой, уважением к другим людям, и до сих пор не понимал разницу между «любить» и «хотеть». Его отношение к ней только пахло любовью, это был фантик без конфеты внутри. Красивый фантик, но и его уже успели смять.

Катя прижала колени к груди, поставив голые ступни на скамейку, и крепче прижалась к спинке. Сандалии остались пустовать внизу. Она поправила подол платья и молча смотрела вдаль. Когда у Павла зазвонил телефон, он, не глядя, выключил его и убрал обратно в карман.

– Бесят, – пробурчал едва слышно.

Да, Пашу бесили все, и однажды она сама тоже начнёт его бесить, потому что так устроен его мир. Оттого и бессмысленны все эти разговоры об извинениях и прощении. Сегодня он сожалеет, а завтра делает тот же выбор снова.

В первый день справиться с эмоциями было сложнее всего. Уйдя от озера, Катя влетела в собственную комнату, трясясь от злости. Она не понимала, чем заслужила такие слова и это отношение к себе, или как можно так сильно скучать, что, встретившись, причинить боль. Она сдёрнула с себя платье, частично промокшее от брызг, поднятых падением Паши в воду, нацепила джинсовые шорты и свободную чёрную футболку с логотипом группы Iron Maiden, скрутила волосы в узел на затылке и выскочила из комнаты. Надо было куда-то уйти, чтобы скрыться от всего этого.

Когда в коридоре на её пути возник человек, Катя растерялась и запаниковала, не сразу сообразив, что это Лена вышла из своей спальни. Той, однако, хватило одного взгляда, чтобы понять, что с невесткой не всё в порядке, поэтому, просто взяв её за руку, завела к себе. Посадила на кровать, присела рядом и заглянула в лицо.

– Кать? – аккуратно позвала Лена. – Что случилось? Ты в порядке?

– Нет, – глядя в пустоту, ответила она. Потом, словно очнулась и, подняв глаза за подругу, спросила: – Можно я посижу тут?

– Конечно. Хочешь поговорить? Я видела, Паша вернулся.

– Пока ничего не хочу. Просто побуду здесь.

Лена посидела рядом ещё пару минут и вышла, но вскоре вернулась, неся термокувшин, кружку и печенье.

– Тут мятный чай с лимоном, – спокойно сказала она, – мне обычно помогает. В основном от тошноты, конечно, но ты вроде в порядке, – девушки обе ухмыльнулись.

– Спасибо.

Потом несколько часов Катерина сидела у дальней стены в кресле, глядя на кусок неба за окном, как закат гнал облака, а солнце растворялось в синеве. Она слышала, как приходил Павел. Знала, что это он постучал в её дверь.

Дни бежали. Она видела его пропущенные, но не перезванивала. Видела, что что-то пишет, но смахивала сообщения, не вскрывая. И вот, столько дней спустя, ему удалось её подкараулить. Хотела ли она убежать? Нет. Эмоции улеглись, пыль осела, а Катя уже точно знала, что дело вообще не в ней.

– Я хотел бы объяснить, – снова заговорил Павел, облокотившись на колени и глядя вперед. – Я приревновал, Кать.

Как будто она не знала это! Она снова посмотрела на Ромео, который тут же лениво повернул к ней голову и повилял хвостом.

– Я мечтал о тебе все дни в Москве, мне адски тебя не хватало. Мечтал, что приеду и обниму крепко-крепко. А увидел, как какой-то неизвестный хмырь держит тебя за руку, как я. Боже, меня даже сейчас трясёт от этого! – проговорил он, доставая сигареты из кармана шорт. – А дальше я просто ослеп от отчаянья.

Катя не двигалась: не кивала, как обычно делала, когда слушала кого-то; не смотрела на него; не шевелила губами, только моргала и переводила взгляд с одного объекта природы на другой.

– Я не должен был говорить того, что сказал. Я не считаю так на самом деле. – Паша откинулся на спинку скамьи и положил руку на сидение между ними ладонью вверх. – Не справился с эмоциями.

А потом он вдруг поднялся и сел на корточки прямо перед Катей, что у неё уже не осталось выбора, куда смотреть. Потянул за голые ноги, опуская их вниз, а сам оказался между ними, вставая на колени. Когда их взгляды встретились, Катя хотела только рыдать, кажется, он уже вытрепал ей всю душу. Она тяжело вздохнула, переводя взгляд с одного его глаза на другой.

– Я тебя люблю, слышишь? – он смотрел с выражением ласкового теленка. – Прости меня. – Потянулся и освободил волосинку, запутавшуюся в её ресницах, Катя и не замечала, что там что-то есть. – Прости.

– Опять? – шёпотом произнесла Катя, после чего прочистила горло, чтобы вернуть голос. – Это у тебя игра такая?

– Ну какая игра, Кать? Я тебя люблю.

– А я тебя – нет.

Паша сжал губы и отвернул голову вбок, слегка повиснув на её коленях.

– Как будто я не знаю. Честно, это так обидно, – заговорил он, – слышать каждый раз от тебя, что любви нет. На каждое моё «люблю» ты говоришь мне только «нет». – Паша поднял на неё тяжёлый окаменевший взгляд.

– Тебе нужен вежливый или честный ответ?

– Мне не нужен вежливый ответ, но тебе как будто за радость каждый раз давать мне от ворот поворот.

Катя слушала с высоко поднятой головой. Она никогда не собиралась делать ему больно осознанно, поэтому его упрёки не могли задеть её за живое, но ей совершенно чуждо было это его желание потыкать носом, как будто и она тоже в чём-то виновата.

– Мне не за радость, – спокойно ответила Катя. – Просто дело в том, что в моей системе ценностей о любви можно говорить, когда уверен в чувствах на все сто процентов. – Она посмотрела на его ладони, обнимающие её колени, потом снова в глаза и продолжила: – А если есть хоть малая доля сомнения, ответ будет «нет».

– Ты сомневаешься во мне? – уточнил Паша, глядя снизу вверх из-под нахмуренных бровей.

– Я сейчас говорила о своих чувствах, не о тебе. И если бы ты смог быть со мной так же честен, я была бы признательна.

– Я честен с тобой. Ты – единственная, с кем я могу говорить обо всем.

– Ты путаешь честность с доверием, – снова притормозила его Катя.

Павел положил голову на её колени, прижавшись щетинистой щекой к коже. Катя не прикасалась к нему, держа руки по сторонам.

– Встань, пожалуйста, мне некомфортно в такой позе.

Он взглянул на Катю и медленно поднялся. На скамейку снова не сел, стоял в стороне. Достал сигареты. Катя расправила подол и сложила руки на груди. Это был бессмысленный разговор: Паша хотел лишь прощения и чтобы всё вернулось на круги своя, а Кате важнее было понимание. Он должен понять, что так, как он привык, у них больше не будет ничего, даже временно.

– Знаешь, что я поняла за эти дни? – заговорила она, поднимая одно колено к груди и глядя на него. – Я не готова тебя жалеть. – Паша повернул голову с выраженным возмущением на лице, но Катя не отреагировала и не забрала назад ни одного слова, продолжая: – У меня такое ощущение, что ты застрял там, в своих пятнадцати, прям бросил якорь и встал. Может быть, это произошло, когда ты узнал тайны отца, или позже, но ты смотришь на всё с того возраста, через все эти эмоциональные потрясения. – Катя опять поправила подол и вернулась взглядом к Павлу, который был мрачнее тучи. – И я на самом деле хорошо понимаю тебя, как мне кажется, но тебе уже тридцать пять, Паша. Ты уже вырос и в состоянии решить все свои проблемы, даже такие болезненные. – Почти полную минуту ребята смотрели друг на друга молча, затем она снова заговорила: – Только тебе удобно быть сломанным. Ты не хочешь ничего решать или менять. Тебе удобно, чтобы тебя жалели: можно продолжать причинять другим боль, а потом просто извиняться и начинать сначала, – она криво улыбнулась, показывая своё отношение к этому. – Но мне это не подходит.

Паша в очередной раз нервно затянулся, явно готовый отражать удар. Катя уже считала всё по его напряженным плечам, по тому, как он погрузил в них голову, по взгляду и даже тому, как он держал свою сигарету большим и указательным пальцами, как будто готов отшвырнуть её и кинуться в бой.

– То есть проблема во мне? – спросил он, но ответа не требовалось. Он был ему не нужен. – Это же я держался с кем-то за руку, пока тебя не было, – каждое слово звучало ядовитее предыдущего. – А как насчет тебя, а? Может, ты говоришь мне «нет» каждый раз, потому что просто не способна чувствовать? – он наконец посмотрел на Катю, и всё, что она увидела в его карих глазах – это черноту, холод и мрак пустоты. Она не отвела взгляд, потому что надо было довести до конца это прощание. – Или боишься потерять контроль и стать похожей на меня, жалкого и одинокого, который не в состоянии держать себя в руках? Но я-то хотя бы живу! А ты?

Он молча уставился на неё, продолжая курить, на лице зависла гримаса неприязни, как будто она жаба, запрыгнувшая ему в тарелку посреди трапезы.

– Разговор окончен, – спокойно сказала Катя, не отводя глаз.

– Кто бы сомневался, – ехидно рассмеялся он.

– И знаешь что, уезжай. Я думаю, тебе самое место там, где ты жил все эти годы: в Москве никто и не обратит внимание на твои особенности, а здесь слишком мало людей, чтобы раствориться в толпе.

– Особенности, – с насмешкой повторил Павел.

– Уезжай. Живи свою жизнь, как тебе хочется, по твоим собственным правилам. С людьми, которые готовы в это играть.

– Во что «в это»?

– В твои манипуляции.

Катя замолчала, но не отвела глаз.

Бывали ситуации и похуже, подумала она, а разбитое сердце сложно сломать ещё раз. Но, кажется, ему удалось.

21

Паша влетел в дом, грохая дверями, пиная стулья, скидывая с поверхностей всё, что попадалось на пути. В стену сначала летела посуда, потом в ход пошли бутылки, которые он покупал ещё весной, до того, как начал встречаться с Катей. По дому распространялся запах спирта, на старых обоях расцветали желто-оранжевые пятна, стекающие вниз, словно инсталляция художника, а пол был усеян стеклом. Он ненавидел это всё! Грёбаные Лозы! Зачем только он вернулся сюда?! Чтобы попасть во всё это?!

Словно дикий зверь, пойманный в ловушку, он метался по дому, не находя себе места. Потому что не было там для него места! Надо уезжать, сваливать к чёрту! Лучше сгнить в Москве, чем сидеть здесь, видеть её, слышать, как она поёт или смеётся. Паша достал из-под кровати сумку, побросал туда кое-что из важного, что попадалось на пути: какие-то тряпки из одежды, ноут, зарядка, застегнул и, не сбавляя шага, вышел из дома, не удосуживаясь закрыть дверь, просто отшвырнув её от себя обратно.

Сначала сумка влетела в багажник. Затем дверь «Тойоты» захлопнулась с таким грохотом, что где-то вдалеке залаяла собака. Паша впихнул в замок зажигания ключ. Окаменевшие руки дрожали, пальцы впились в пластик руля так, что побелели костяшки.

Машина рванула с места, поднимая клубы пыли из-под колес. Он вылетел на дорогу, не глядя по сторонам. Деревня мелькала в боковых окнах размытыми пятнами: серые заборы, зеленые верхушки яблонь, чьё-то белье на верёвке, но он не видел ничего вокруг. Хотелось кричать, только он не мог разомкнуть губ, сжимая челюсти и с выпученными глазами глядя на дорогу. «Твои особенности», особенности, бл@ть! Глупая женщина! Отшвырнула его от себя, как котенка, прошлась по жизни асфальтовым катком, разметав в клочья. Деревья проносились мимо, знакомые и любимые когда-то места оставались позади, а Паша не мог расслабиться ни на толику. Велела ему уезжать. «И уеду! Уеду!». Он ударил ладонью по рулю. Звук глухо отозвался в салоне. Ударил ещё раз, сильнее, пока в запястье не прострелило.

В горле стоял ком, такой плотный и горячий, что больно было глотать. Слёзы не шли, вместо них под веками жгло, как от едкого дыма. Она попала. Чёрт возьми, она попала прямо в цель, разорвав его пополам. «Тебе удобно быть сломанным». Он стиснул зубы так, что заложило уши. Нет. Он не сломанный. Это она... не умеет чувствовать. Она боится жизни.

Асфальт закончился, начался грунтовый перегон до Духового. Машина подпрыгивала на кочках, подвеска стонала, но Паша вдавил педаль газа в пол. Спидометр пополз вверх. Пыль била в лобовое стекло, грязными брызгами разлетаясь по сторонам. Когда его тряхнуло на переезде дорожного бугра при въезде в Духовое, он вернулся в реальность и сбавил скорость. «Довольная теперь? Я уехал! Сделал, как ты хотела!»

Паша проехал мимо школы, откуда неоднократно забирал её. Проехал мимо клуба, где на День Победы Ваня играл на баяне, а он до этого так сильно обидел её, упрекнув в материнстве, которого у неё никогда не было. И не будет, потому что она никого к себе не подпустит, холодная равнодушная женщина!

На выезде из села Пашу снова тряхнуло, он выматерился вслух, слыша, как после прыжка все его вещи со звоном приземлились в багажнике. Снова втопил педаль в пол. Не любит его. Зачем тогда целовала?! Зачем прижималась, зачем спала с ним?! К чему было тогда всё это?! К чему?!

Внутри вдруг что-то оборвалось с тихим, тошнотворным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Воздух в легких внезапно закончился. Паша резко нажал на тормоз и со всей мощи ударил по рулю, потом еще раз и ещё. Он кричал, как раненый, но недобитый зверь. Положил голову на руль. Его всего трясло изнутри, и было очень-очень больно. Потом он сморщился, словно от омерзения, нажал на газ и развернулся, визжа шинами по гравию и разбрасывая камни.

Он ехал обратно. Пыль оседала на стеклах. Он больше не кричал. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя звенящую, невыносимую пустоту и тяжесть в груди, от которой хотелось выть. Достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил.

Он возвращался.

Уже стемнело, когда Павел подъехал к дому. Чёрные окна, словно пустые глазницы, немного пугали, но при том уровне опустошённости, в какой пребывал Паша, не имело значения уже практически ничего. Он несколько минут сидел в машине, глядя на старый дом Громовых, где также не было света, вспоминая детство, и откуда-то пришло воспоминание, как девочка с длинными белыми волосами сидит на подоконнике и читает книгу. Затем Паша посмотрел на большой новый дом, светящийся и звучащий в тёмный летний вечер, маня в свои тёплые объятия. У неё тоже горел торшер между кроватью и столом, подсвечивая комнату, но не слепя. Паша хотел сесть в жёлтое кресло в углу. Хотел смотреть, как она пишет, печатает или клеит проект, пусть делает то, чего будет просить её душа, а он бы просто посидел рядом. Когда она была рядом, темнота отступала.

– Кать! – вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его – нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.

Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

– Так, – хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. – Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.

Из-за открытых дверей и окон по дому гулял сквозняк, и, несмотря на ещё держащийся запах и лёгкую убитость помещения, Паша почувствовал, что дом как будто начал дышать. К ночи он уже снимал обои в кухне, подцепляя края тупым ножиком. Бумага не всегда шла охотно, рвалась кусками, часто вместе со штукатуркой. Паша работал механически, мышцы уже горели, ныли плечи, он устал, но не останавливался, потому что этот физический труд был его единственным лекарством.

Весь следующий день он дочищал стены, в том числе в главной спальне. Нетронутой оставалась пока только вторая комната, которой он совсем не пользовался, только иногда искал там что-нибудь для хозяйства. Раньше в ней спали родители, когда приезжали, а когда их не было, там жил Павлик. Вечером стены были уже голыми. Пыльными, грязными, но это был настоящий сруб, красивый своей естественностью. Паша сидел посреди комнаты на корточках, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и смотрел на результат. Впервые за долгое время он видел не запустение с громким эхом прошлого, а чистый лист.

Ещё день ушёл на очистку помещений от пыли, паутин и старых проводов. Паша снял весь текстиль: занавески с окон, шторы с дверей, кухонные полотенца, покрывала с кровати и дивана. Всё это было уже изношено до крайней степени и не представляло никакой исторической ценности, поэтому он просто сложил их на выброс в мешок. С кроватью тоже надо было что-то решать, неудобный матрас скрипел при смене положения, а в некоторых местах откровенно причинял боль. Ложась спать в тот день, Паша решил, что утром поедет в районный центр и выберет себе что-нибудь подходящее не только по удобству, но и по размеру. Комната уже преобразилась, хотя он только убрал старые обои и многочисленные тряпки.

Утром, сразу после пробуждения, не давая себе возможности передумать, Паша прыгнул в автомобиль и уехал за шестьдесят километров в ближайший город. В гипермаркете он провел несколько часов, выбирая новую кровать, матрас, постельные принадлежности (подушки, одеяло) и бельё, заодно купил комплект новой посуды, в том числе кухонной утвари, кое-что для клумбы перед домом, где мама раньше сажала цветы, краску для забора и ещё одну для обновления оконных рам, и разные мелочи, которые он давно собирался приобрести в дом. Договорился о доставке на следующий день, хоть расстояние и вышло ему в копеечку, но вариантов не было.

После этого он не покидал дом в течение трёх дней, если не считать бесконечные перекуры. Он покрывал стены антисептиком, глядя, как кисть скользит по дереву, оставляя за собой ровную влажную полосу, которая медленно высыхала, превращаясь в кожу дома. Паша повесил новую сушилку на старом месте, смазал петли на дверях, вычистил каждый угол и вымыл каждое окно так, что мир за стеклом казался ещё сочнее и ярче, открывая взору заросший сад (до него он ещё доберётся). В спальне он собрал крепкую двуспальную кровать, застелил её новым белым бельём с полевыми цветочками на принте, взбил подушки и накрыл бело-серым пледом в рубчик с изящными кисточками по длине всего края. Это был новый мир. Больше не берлога, не пещера для отшельника, которому нужно скрыться от мира. Комната выглядела светлее, чем при прежних голубых обоях, её наполняли воздух, чистота и простор.

Паша стоял посередине спальни, держа в руках мокрую тряпку. Он устал, кости ломило, под ногтями забилась грязь. Но голова была ясной. Впервые за много лет в голове не было шума. Не было ни злости, ни страха, ни тяги заглушить одиночество алкоголем. Только тишина чистого начала. Как пустой лист с мигающим курсором, готовым бежать по строчке, наполняя её словами.

В тот же вечер он увидел пропущенный от отца. Папа нечасто ему звонил, предпочитая решать вопросы через мать, потому что они с Павлом в основном не могли найти общего языка. Пашка откровенно пытался конфронтировать, бойкотируя любые нравоучения, отец, в свою очередь, считал необходимым учить сына жизни, сколько бы тому ни было лет.

Устроившись на пороге двери с повети в сад и закуривая сигарету, Паша перезвонил отцу. Тот ответил сразу, тоже курил, судя по тому, как произносил слова, спрашивал о жизни, какие новости, когда ждать его обратно. Паша отвечал неохотно, ему, как и всегда, хотелось закрыться от папы, не говорить лишнего. Он любил отца, ценил многие его качества, уважал жизненную позицию, но не хотел его вмешательства ни на каком уровне. Сегодня Паша уже знал, что корни всех этих проблемных отношений происходили из того конфликта, в котором его – юного, незрелого, оставили без объяснений, считая, что парень всё поймёт, когда вырастет. Парень вырос, и недоверие выросло вместе с ним, а ложь, вылитую в лицо, словно ведро помоев, так никто и не убрал за собой. Прежний Паша требовал бы от отца извинений, объяснений и провоцировал на конфликт, но человек, сидящий тем вечером на пороге дедова дома, не нуждался во всём этом.

– Знаешь, что я понял, пап? – сказал Паша, затягиваясь сигаретой, глядя в звездное небо. – Помнишь тот день, когда ты сказал мне о Свете, когда я застал вас на улице, и потом скандал был дома, а ты уходил из семьи?

– Припоминаю, – ответил отец.

Паша мысленно посмеялся над тем, как отец продемонстрировал, что этот день не имел для него особого значения.

– Я понял, почему у меня всё так с женщинами, – тихо сказал он, выпуская дым в темноту. – Почему я пью, когда мне хорошо, и когда плохо. Почему я всё ломаю, как только кто-то подходит слишком близко.

В трубке повисла тишина, только слышно было, как отец тяжело вздохнул и щёлкнул зажигалкой, вероятно, закуривая вторую сигарету подряд, он всегда курил по две сразу.

– Паш, я ведь объяснял тогда...

– Нет, пап, не перебивай, – мягко, но твердо остановил его Паша. – Я не говорю это, чтобы ты оправдывался. Просто хочу, чтобы ты знал. Я тогда понял одну вещь: тот, кто тебя любит, обязательно что-то скрывает. И чем сильнее любовь, тем более пугающей окажется правда, когда она откроется.

Он замолчал, глядя на тлеющий уголёк сигареты.

– Кажется, я вырос с мыслью, что доверие – это ловушка. Что в любой момент пол может уйти из-под ног. Представляешь? Поэтому я сводил все свои отношения на нет. И напивался, не желая чувствовать, как всё меняется.

Отец молчал. Долго. Паша слышал его дыхание, прерывистое и тяжелое, и понимал, что для него эти слова сейчас тоже откровения.

– Я не виню тебя, – добавил он, и сегодня это было абсолютной правдой. Злость ушла, осталась только пусть и усталая, но кристально чистая ясность. – Вы оба боялись. Мама боялась потерять семью, ты – потерять прошлое и ребёнка, которого не мог воспитывать. А я был просто пацаном, который узнал, что взрослые врут. И что даже если они не совершают плохих поступков, они всё равно врут.

– Сын... – голос отца дрогнул, стал глухим, совсем не таким, как в начале разговора. – Прости. Правда... я не знал, как тебе это сказать. Думал, время всё расставит, что ты поймешь, когда вырастешь.

– Время расставило, пап, – криво улыбнулся Паша в темноту. – Просто это заняло двадцать лет.

Он затянулся последний раз и затушил окурок о стенку металлической банки из-под консервов.

– Я не уеду, пап. Я останусь здесь.

– В Лозах? – удивился отец, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение.

– Да. У меня тут... – Паша запнулся, но решил не прятаться за привычными отговорками. – У меня тут человек есть. И я больше не хочу от неё убегать. Даже если пол будет рушиться подо мной каждый день.

В трубке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не натянутой, как струна, а живой, дышащей. Той самой тишиной, которая бывает между людьми, когда они наконец перестают играть в сильных и независимых.

– Тогда приезжайте в гости, – наконец сказал отец, и в его голосе пробилась, знакомая с детства, теплая хрипотца. – Мама беляшей нажарит, как ты любишь.

– Приедем, – пообещал Паша, чувствуя, как внутри что-то очень старое и тяжелое наконец-то отпустило. – Пока, пап.

– Пока, сын. Береги себя.

Паша убрал телефон в карман. Звёздное небо над Лозами казалось огромным и абсолютно спокойным. Он посидел на ступеньках ещё пару минут, слушая, как стрекочут кузнечики и где-то в лесу ухает сова, а потом прикурил ещё одну сигарету, глядя на сад Громовых.