Текст книги "Банальная история"
Автор книги: Райдо Витич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
– Я выполняла свой долг…
– Перед собой? Страной? Отцом? Какой? Профессиональный? И как – выполнила, открыла? Заработала нобелевку или вошла в ряды академиков?
– Ты ничего не знаешь!!
– И не хочу!! Не хочу знать. Мне достаточно того, что знаю. Советую взять книгу по гематологии и посмотреть иллюстрации, тогда поймешь, что видел я. А еще, обремени свой мозг учебниками по детской и подростковой психологии – и может быть тогда, поймешь, что у нас не может быть теплых отношений, не может быть любви к тебе, уважения. Ты искалечила всех нас, включая отца. Барракуда… Два пацана, брошенные и ненужные, сами по себе со своими детскими проблемами….Вам было мало, и вы завели третьего, для себя. С нами не интересно, да и кто мы? А вот Сереженька… Быстро вы устали. И с такой же легкостью, как нас с Андреем, выкинули из своей жизни – плыви, сынок. А он не мог плыть без вашего внимания, не привык, не понимал, не мог в силу возраста понять, что родители просто наигрались им, как игрушкой!!… А потом ты изумлялась его неуправляемостью. И так не довольна сейчас, узнав, что его переводят из десантуры в стройбат! Да ты скажи спасибо Андрею, что он смог замять дело, что обошлось только разжалованием и переводом!….Впрочем, тебе плевать – на дочь посмотри – обреченную, благодаря сердобольной трудоголичке мамаше! Действительно, она или кандидатская – что тогда тебе было важней?
– Я не виновата…
– А кто – я?!! Я сутками сидел в цехе в обществе вонючих химикатов?!! Я не желал уходить на легкий труд до последнего, потому что, вот-вот должен родиться новый химический элемент! Он родился…. Уходи. Уезжай. Я не хочу тебя знать и видеть, и не лезь в нашу жизнь. Не смей лезть. Ты слишком поздно вспомнила, что мать. Лет бы 15 – 20 назад.
– Что я тебе сделала?
– Мне?!.. Да не все ли равно? Теперь-то? Поздно это обсуждать – я уже вырос. Да и не поймешь, никогда не поймешь, как бы не силилась, ведь это лежит в другой, неизвестной тебе, научной плоскости. И речь уже не обо мне.
– О ней? Ты избаловал ее, извратил, превратил в гнусную, порочную тварь, способную лишь ходить по головам…
– И жить! Да – жить, вопреки тем диагнозам, что вы ее наградили. А все остальное – самовыражение, протест против тебя, этого мира и смерти. И если б ты тогда не встала меж нами со своими измышлениями, не вздумала изобразить озабоченную мамашу, она бы не вскрыла вены, не получила сопутствующие заболевания и столь жестокий урок!!
– Необходимый для нормальной жизни….
– Которой она могла лишиться.
– Ты бы все равно не смог ничего сделать.
– Я бы знал и уберег. Ты лишила нас возможности общаться…
– В постели?!
– А что ты знаешь про постель? Ты, для которой секс – унылая необходимость строго по графику в рабоче-крестьянской позе в кладбищенском молчании и темноте.
– Ты не врач, ты – палач. Дерзкий, самолюбивый мальчишка! Ты всегда был порочным – подглядывал, подслушивал… И вырос.
– Заметь, без вашей помощи. И остальные тоже. И Аня вырастет без вас, будет целее, чем с вами. Я позабочусь. Уезжайте.
– Это мой дом…
– Твой дом НИИ!! Я куплю вам квартиру рядом и вы уедете!
Я мстительно ухмылялась, подслушивая разговоры, и упивалась разрастающимся конфликтом, узнавала массу тайн и подбрасывала дров в огонь. Я мстила. Целенаправленно и тонко. Алеше. За то, что несмотря ни на что, он так и не пускал меня к себе.
Матери. За то, что она есть вообще.
Адальскому. Просто так.
Меня несло. Я точила свои коготки и била метко и больно: клялась в любви и выставляла на посмешище при всем классе. Невзначай, с невинным видом идиотки.
Назначала свидания и приходила на них с часовым опозданием, с подругой или специально презентованным оными для этих целей мальчиком.
Я открыто флиртовала с другими, наказывая за малейшую провинность, которую сама же и придумывала. Ластилась и отталкивала, манила поцелуями и томными взглядами, кружила голову и вновь отталкивала. Кормила обещаниями и страстными признаниями, пугала братьями и завлекала неискушенностью. И бросала его ежемесячно.
Он сходил с ума, клялся, горел, плакал, умирал и воскресал. И устал. И перегорел. Бросил.
Как раз в то время, когда я стала успокаиваться и смиряться с тем, что мир делится на родных и чужих. И первые не могут играть такую же роль, что и вторые. Я чуть притихла, попыталась осмыслить свое поведение и оценить происходящее и поняла, что кругом не права, не справедлива и в ообщем-то глупа. Я только начала примеривать на себя роль жены непризнанного гения и готова была терпеть его стерву-мамашу, маразматиков-предков, и слушать его сентенции по поводу светлого будущего, в котором вся нация понесет его на руках с лавровым венком на голове до самого Кремля и отольет бюст на Родине.
Меня это уже не коробило – я поняла, что он первый и единственный, кого сподобилась полюбить из посторонних мужчин. И не просто полюбить, а настолько сильно, что пора и половую жизнь начинать, перейдя, наконец, от поцелуев к более серьезным действиям. И была уверена, что это будет прекрасно. И ждала. И уже почти предложила.
Но была уже не нужна и прослушала длинную и неприятную тираду, главной темой которой были претензии, помноженные на обиды. Мне было предъявлено три обвинения: не дала, унизила, надоела; и вынесен безапелляционный вердикт – свободна. Мир «чужих», в который раз отверг меня, преподав серьезный урок.
Я по инерции сдала экзамены и даже нашла в себе силы сходить на выпускной вечер, еще надеясь на примирение, но решение его было окончательным. Он вычеркнул меня из своей жизни, стер из памяти, отплатив той же остервенелой жестокостью, что платила ему я. Это было очень больно. И правильно. Но поняла я это много позже.
Тогда его бессердечие вызвало во мне ненависть к внешнему миру и его двуногим особям в брюках. Это чувство поделило поровну территорию души и сердца с любовью и толкало на безрассудство. Я пыталась вернуть Андрея изощренными способами средневековья – осадами, давлением на болевые точки, шантажом и прочим немудреными средствами. Однако, вскоре мой таран наткнулся на гранит и затрещал – мамочка моего избранника была самым подходящим средством обороны, не прорвать, не обойти которую было невозможно. Я отступила и затаилась, ожидая рекогнесцеровки войск и еще питая надежду на триумф. Мое воображение подпитывало ее сладкими картинками, в которых Андрей осознает меня самой лучшей и единственной, ползет на коленях к бренному телу, сметая препятствия и моля о взгляде, просит моей руки и бросается с отвесной скалы после отказа.
Действительность значительно исправила данный финал, изменив его до неузнаваемости. Но я уже не жалела о том. Мучительные, полные грязи и постыдных поступков годы взросления прошли и провели такую же четкую границу, как детство, выбрасывая меня за разделительную полосу. Случилось это первого июля.
Алеша выжил все-таки родителей, купив им небольшую двухкомнатную квартиру в сотне метров от их НИИ. И пока отец был в командировке, возвестил о дате переезда. Мы порадовались и начали активно паковать вещи всем составом, готовые отдать все, от зубной пасты до нового холодильника, лишь бы приблизить дату переезда.
Мама укоризненно вздыхала, кривилась, выдавливая слезы и обвиняющие тирады, и мстительно требовала отдать все нажитое. Мы не сопротивлялись и уже назло ей запихнули в грузовики все содержимое квартиры, включая мою кровать и детские игрушки с рыжим клоуном – светильником, который она подарила мне в приступе материнских чувств, лет десять назад. Лучше бы она этого не делала – светильник одним своим видом возбуждал желание разбить его или передарить врагу, чтобы того кошмары замучили.
В итоге в квартире остались лишь книги, личные носильные вещи и компьютер, на который мать не могла претендовать при всей своей изощренной находчивости. Правда еще комната Сергея фактически не пострадала от этих перемен. В ней мы и справили освобождение, прокрутив всю Сережину музыкальную коллекцию на горе соседям. И не заметили, как выпили весь дареный Алеше коньяк. И столь же незаметно заснули на полу.
Утром я проснулась от жгучего, неимоверно сильного желания физической близости. На мне было лишь нижнее белье, одежда куда-то исчезла, вместе со стыдом и смущением. Я лежала меж полуобнаженными братьями и понимала лишь одно – моя пора девичества затянулась, и ощущение свободы, навеянное переездом сатрапов – родителей, не будет полным, если я не расстанусь с ней, не стану женщиной. А кому доверить столь серьезное исполнение желания? Адальские, Рысевы и Васкины меня больше не прельщали. Я могла отдаться им лишь в агональном состоянии и не по доброй воле. Среда чужаков дарила мне горе и неприятности и отталкивала. И я пришла к одному единственно верному решению: получить естественно желаемое в среде родных, наплевав на терминологию чужаков.
Я растолкала братьев и оповестила о своем желании, лаская их для убедительности. Они еще плавали в пьяном дурмане, оттого сопротивлялись слабо и то словами – руки уже гладили, глаза любили. Я потерялась в этих ласках, опьянев не хуже, чем от коньяка, и не слушая пустых слов, ринулась навстречу новым ощущениям, готовая изнасиловать тугодумов.
Я не заметила, как исчез Андрей – меня сводили с ума изощренные ласки Алеши, жадные, властные и в тоже время нежные, утонченные. Он словно заявлял на меня права и доводил до исступления, не доходя до главного, и все всматривался в мое лицо, искаженное сладкими муками и нетерпением, и пил вздохи и стоны, и увеличивал темп натиска и снова снижал его. А потом тоже ушел, оставив меня неудовлетворенной и растерянной. И все-таки уже другой – повзрослевшей, дающей отчет своим действиям, осознающей каждый свой шаг.
Перемены закрутили нас, как водоворот. Андрей выжимал из клиентов баснословные гонорары на благо семейного бюджета. Алеша защитился и взял отпуск, чтобы сопровождать меня в походе по мебельным салонам и ярмаркам отделочных материалов. Мое воображение быстро нарисовало интерьер новой квартиры, и я, не ограниченная ни временем, ни суммой, быстро претворила в жизнь личный дизайнерский проект, а заодно поняла, кем желаю стать, и с легкостью поступила в техникум на дизайнера интерьера.
Наша квартира преобразилась в рекордные сроки, благодаря удалой бригаде, нанятой Андреем. Они наделили старые стены новыми обоями, кафелем, натянули навесные потолки, поменяли паркет, двери, электропроводку и сантехнику. Буквально через неделю четырехкомнатная халупа засверкала как дворец падишаха. Братья не скупились на восхищенные оды моему таланту и вкусу. Я пыжилась от гордости, удовлетворенная достигнутым успехом. По вечерам мы собирались на уютной кухне, сверкающей кафелем, новой встроенной техникой и столовым сервизом неимоверной по тем меркам цены. Мы веселились, дурачились и наслаждались свободой, покоем и обществом друг друга.
Это было самое прекрасное время. Судьба, словно жюри, выдавала мне одни призы за другими, выказывая благорасположение столь же рьяно, как совсем недавно была щедра на неприятные сюрпризы и удары. Я была безмятежно счастлива и в буквальном смысле слова – летала.
Андрей возил меня по бутикам и наряжал, как куклу, Алеша не отставал и заваливал дорогими наборами нижнего белья, элитным парфюмом, изящными безделушками. Они словно соревновались друг с другом во внимании, в доказательстве привязанности и любви. Я старалась не отстать и благодарила, одаривая пониманием, теплом и любовью, создавала уют и покой, готовила изысканные блюда, покупала достойные их вещи и не скупилась на комплименты, тонко завуалированную лесть, поднимающую их уверенность в собственной неотразимости и неповторимости. Днем я принадлежала, им обоим, а ночью…лишь Алеше.
При Андрее он был сдержан и чуть отстранен и вел себя так, словно меж нами нет ничего противоестественного. И тот принимал правила, вел себя соответственно, делая вид, что ни о чем не догадывается. И лишь пристально следил за мной. Наверное, он бы взбунтовался, прояви я хоть грамм недовольства Алешей или тем, что он делал, но на моем лице неизменно лежала печать блаженства и огромного, как вселенная, счастья.
Я расцветала в опытных руках Алексея. Его ласки и внимание стали для меня наркотиком, жизненной необходимостью. Он учил меня слушать свое тело и его прикосновения. С каждым днем он становился все требовательней, изощренней в ласках и подчинял, порабощал мое тело и разум, превратив плотское желание в манию. К осени он взял меня, шаг за шагом подводя к этому финалу, и начал посвящать в тонкости меж половых отношений уже на другом уровне. Передо мной открылся совсем другой мир, сладкий и до дрожи желанный. Я уже не понимала, не различала разницы меж нормальными отношениями и патологической привязанностью. Мне казалось, все, что он делает – прекрасно и правильно. И даже не мыслила отказываться, проигнорировать его просьбы, которые становились все более безапелляционными. Он просил приехать в институт – я бросала все и мчалась, чтоб два часа подвергаться изощренным ласкам в тиши больничного кабинета, и уходила неудовлетворенная, чтобы с нетерпением ждать его появления дома, и продолжения. Я заводилась от одного его взгляда, тихого голоса, намека, брошенной вскользь фразы и принималась ласкать его в машине, в лифте, ванне, на кухне. Я знала, что ему нравиться, что возбуждает, а что раздражает, чувствовала, что он хочет именно в тот момент, и с радостью давала и с восторгом получала.
Образ Адальского поблек и размылся, и был отодвинут в глубь сознания, словно ненужная вещь в недра шкафа. Однокурсники, сверстники забавляли меня своими неуклюжими предложениями, желаниями, проступающими на лицах и во взглядах. Мне было весело, но не интересно. Они предлагали мизер, а мне принадлежал весь мир. К тому же Алеша мог лишить меня наслаждения за малейшее непослушание, и уж тем более за задержку после занятий или несанкционированное им свидание.
Он стал деспотичен. Подозреваю, он упивался своей властью надо мной, гордился нашей связью и не желал ее прерывать. Стоило мне пообщаться с подругой без его ведома, как он тут же наказывал меня – возбуждал, доводил до исступления и уходил, чтоб сесть за компьютер и отпечатать очередную статью в очередной журнал. Я изнывала от желания, ластилась, он изображал холодный непробиваемый гранит. Я расстроено отстранялась, а когда возбуждение чуть спадало, он звал и опять возбуждал, чтоб вновь отстранить. Я сходила с ума и вскоре была готова на что угодно, но он был неумолим и еще сутки третировал тело в наказанье за ослушанье.
Именно тогда я поняла, что мне никто не нужен, что мир делится на своих и чужих, и лишь первые способны понять, принять и простить, а со вторыми приходится мириться, но нельзя впускать за рамки сообщества, нельзя ставить их желания выше наших, жить по их правилам. Мир чужих не нужен нам, как мы не нужны ему. Там нечего и некого искать – все необходимое здесь – в мире своих. Я приняла это за правило и пошла по жизни, придерживаясь вялого нейтралитета к миру чужих, и оберегая от вторжения в мир своих. Но не уберегла. Меня прельстила мишура фальшивых признаний…
Я посмотрела на брата и, встретившись с ним взглядом, поняла, что несмотря ни на что, он будет держать меня в мире живых до последнего своего вздоха так же крепко, как держит рядом с собой. Но сейчас я была этому не рада.
– Доброе утро, Алеша.
– Уже день, Анечка.
– Правда? Который час? – я села.
– Почти два.
Он подошел и устроился рядом, задумчиво разглядывая меня:
– Ты устала от нас?
– Что за вопрос? Как можно устать от тех, кого любишь?
– Легко. У любви есть спады и подъемы. Мне кажется, ты пытаешься избавиться от нас. Причем в ущерб себе.
– Что навело тебя на подобную мысль? Я делаю что-то не так?
– Ты стала замкнутой, Анечка. Задумчивой и неестественно бледной. Ты словно вновь вступила в борьбу со всем миром, но уже как зрелый человек, без эмоциональных эскапад. И прости, как камикадзе.
Я прижалась щекой к его груди и погладила пальцами нежную кожу. Она, как прежде, будила во мне желание и манила, звала туда, где лишь блаженство и безмятежность, и нет давления, ломок, страха, боли и непонимания:
– Я просто устала, Алеша. Старая стала.
– Гормональная перестройка? Она пройдет.
– И вновь начнется. У тебя нет чувства, что мы кружимся в туре вальса на месте? Меняются интерьер и наши наряды, лица теряют свежесть юности, глаза наивность и блеск. И с каждым кругом нам все трудней пойти на следующий и уже не интересно и все повторяется и повторяется, словно заело запись, словно мы не двигаемся, а двигается мир вокруг не замечая, что мы не успеваем за ним. Ему нет до нас дела.
– Откуда столь глухой пессимизм? Поссорилась с мужем? Плохо чувствуешь себя? Это он? – пальцы брата погладили запястье.
Я потерлась лбом о его плечо и улыбнулась в лицо:
– Сама. Случайно. Не обращай внимания – сегодня праздник.
– Новый год? – он пытливо прищурился.
– Нет. Я не видела тебя пять дней.
И так захотелось забыться и не думать ни о чем, чувствовать лишь его тепло и внимание и отодвинуть, выкинуть из головы все ненужное, мешающее нормально жить и воспринимать жизнь.
Мы болтали и предавались совершено невинным ласкам, когда явился Олег. Я лежала на голой груди Алексея и рассказывала о своем новом проекте. Его руки перебирали мои локоны и грели плечи. Наверное, это выглядело не так невинно, как казалось нам, потому что, Олег вырос на пороге и нахмурился.
– Олежа? – встрепенулась я и встала, поправив халатик. – Что так рано? Отпустили?
Он смотрел на меня так, словно боролся с желанием ударить.
– Извини, что не предупредил, – кинул с намеком.
– А ей некого прятать в шкаф, – тихо сказал Алеша и встал.
– А вас?
– Если только вместе с вами. Это единственная претензия или будут еще?
– Масса.
– Начинайте, – взгляд Алеши говорил об обратном. Олег отвернулся и начал с непонятной злобой рассматривать смятые простыни.
Его фантазии и удивляли и оскорбляли меня. Чтобы там ни было в дни бурной юности каждого, это было за порогом нашего брака, и в нем я была верна мужу. Первые два года терпеливо объясняла это, напоминала, втолковывала, аргументировала…и притомила язык. Его мавританская ревность осталась негасимой и будила воображение, наделяя его самыми скаредными картинками из сексопатологии.
– Алеша, кофе…
– Извини, Анечка, мне еще нужно заехать домой, переодеться, сделать пару звонков.
Он поцеловал меня в щеку и шагнул в прихожую, кивнув Олегу:
– Проводите меня, пожалуйста.
Тот скорчил недовольную мину, но перечить не посмел – шагнул за ним. Алексей прикрыл дверь и вперил в него неприязненный взгляд:
– Вы не могли бы оставлять грязные намеки при себе? Вести себя, как мужчина, а не подросток с больным воображением. У Ани был тяжелейший приступ, она в отвратительном психологическом состоянии – вы хотите убить ее своим домыслами и претензиями?
– Алексей Дмитриевич, если б вы знали, как я устал от вашего вмешательства, критики и постоянного присутствия в нашей жизни. Вам не кажется, что это переходит все границы – один угрожает оскоплением, другой лежит в моей постели, а потом диктует, как мне разговаривать с женой. Может, вы еще научите меня ее удовлетворять? Покажите – как? Постоите со свечкой?
– Все сказал? – голубые глаза сузились и обдали холодом. – Если в свои годы вы не в состоянии понять и удовлетворить желание женщины, вам уже никто не поможет. Но могу предупредить – ваше замечание не столь оскорбительно, сколь омерзительно, и как нельзя лучше характеризует вашу суть. Я запомню его. И обязательно верну.
– Только не нужно угрожать, не утруждайтесь.
– Не смейте изводить Аню.
– Нет. Я ее не извожу, сам мучаюсь.
Алексей накинул пальто, поправил ворот и качнулся к зятю:
– Хотите совет? Решите эту проблему радикальным способом – уйдите. Поступите хоть раз как мужчина – оставите Аню и свои мученья. Если вы, конечно, не садо-мазохист. Второе, пожалуйста, обращайтесь в любое время, а первое – апробируйте на другом объекте. Иначе наш разговор выйдет из мирного русла, и ваша физиономия будет иметь еще более плачевное состояние, чем запястья моей сестры. Обещаю.
Диван никак не хотел задвигаться. А может, я настолько ослабла, что не могла совершить элементарное действие?
– Помоги, – попросила Олега и поняла, что зря. Тот стоял у входа в комнату и смотрел на меня, словно прикидывал, как половчее убить. Он ждал повода к излитию накопившейся желчи и длительному нудному брюзжанию. Сейчас начнет шипеть и обвинять, вываливая в грязи. Так и случилось.
– Правильно: как братик на порог – постель расправляем, как муж пришел – заправляем. А если и я захочу, отдашься на полу?
– Олег, мне было плохо…
– Со мной или с ним?
– Прекрати, ты прекрасно понимаешь о чем я.
– Понимаю. Еще ночью просветили, твой криминальный элемент. Обещал лишить мужских достоинств, а также рук, ног. Жизни. Знаешь, почему? Потому что, он решил, что мое внимание производит столь неизгладимое впечатление на твой организм. Я причина ухудшения твоего здоровья.
– Это не правда. Мы немного повздорили с мамой по дороге…
– Но виноват остался – я. Как всегда. Ты не могла бы в следующий раз внятно объяснять причину приступов, дабы не утруждать связки своего сородича, а мой слух освободить от угроз и грязи! Мне невыносим его жаргон…
– А мне невыносим ты!!
Когда я кричала последний раз? А здесь не сдержалась. Помолчала с минуту и уже тише добавила:
– Я очень устала от твоих претензий и обид. Перестань, пожалуйста, хотя бы сегодня вести себя, как избалованный ребенок. Я, как любой цивилизованный человек, хочу встретить Новый год в спокойной благожелательной атмосфере.
– Ты думаешь это возможно? В обществе твоих братьев? Нонсенс!
– Почему?
– Потому что они ненавидят меня за один факт существования! Я не удивлюсь, если они убьют меня!
– Это смешно!
– Смешно?!! А мне – нет! Я абсолютно спокойно допускаю подобную мысль. Потому что знаю их. Твой Сережа…да что далеко ходить – Алексей Дмитриевич… Или Андрей – этот тихоня, мистер кашемир. Думаешь, я не понимаю, куда он клонит?! Думаешь, не понимаю, что они хотят выкинуть меня на улицу?! Не получиться! Это и моя квартира! И на все, что здесь есть, я так же имею право!
Я не хотела слушать и залезла в недра «стенли» жалея, что это не шифоньер совдеповских времен, створкой которого можно оградиться от горящих ненавистью глаз. Начала считать до бесконечности, стараясь не обращать внимания на крики. Складывала в сумку подарки, откладывала нужные вещи.
Олег, наконец, перестал бегать и щедро делиться флюидами ненависти с окружающими предметами – ушел в ванну, а я смогла спокойно одеться и привести себя в порядок.
К его выходу я была уже готова. Он значительно успокоился, окинул меня оценивающим взглядом и расплылся в довольной улыбке:
– А ты у меня королева, – обнял меня и уставился в зеркало. – Моя.
– Только твоя, заметь, – сунула ему приготовленную рубашку.
– Мне? – глаза заблестели, как у ребенка, при виде красивой игрушки.
– Конечно.
– У «Андрюшеньки» тоже…
– Нет, Олег. Только у тебя и для тебя.
Он довольно заулыбался и начал облачаться, крутиться перед зеркалом, любуясь своим отражением. Шелк загадочно мерцал, выдавая, как хамелеон то зеленый, то синий, то серый цвет.
– Не вздумай одевать джинсы.
– Я шелковые брюки одену – черные. А галстук, Аня?
– Не надо. Не твой стиль.
Я оглядела его и удовлетворенно кивнула – вот и король для королевы. Он повернулся ко мне, обнял и, виновато заглядывая в глаза, попросил:
– Ты не могла бы с Алешей поговорить?
– Что-то случилось?
– Ну-у, так, недоразумение. Начмед в отделение явился, а мы всего по бутылочке пива и приняли. В общем, я, Костя Гарбуз и Володя Семенов. Обещают влепить выговор и лишить премии.
– Переживем, – пожала я плечами. Его зарплата меня изначально не интересовала и поступала всегда в изрядно урезанном варианте.
– Да-а-а, но премия большая…
– Двести рублей? Подожди, дело не в премии. У тебя уже есть выговоры?
– В том-то и дело. Выгнать могут.
– Так что ж ты сразу с Алешей не поговорил?
– Ну-у…ты бы сама. Тебе он не откажет, а мне – легко. Наверняка.
Я кивнула, мысленно смиряясь с предстоящей ролью заступницы и просительницы.
– Только не надо на меня, так смотреть, – опять начал злиться Олег.
– Я смотрю на тебя совершенно нормально…
– Не надо, я же вижу – ты осуждаешь, киваешь, только бы отстал.
– Олег, ничего подобного у меня и в мыслях не было…
– Я не совершил преступления! Да, выпили по бутылке пива – и что?! Новый год! Операций нет, через два часа по домам…
Пиликанье мобильного телефона я восприняла, как помощь службы спасения.
Г л а в а 3 А Н Д Р Е Й
Он всегда был сам по себе, и в тоже время безраздельно с нами, одним из важных составных мира Шабуриных. Порой он так сильно напоминал мне Алешу, что я сомневалась в том, что они не близнецы. Тот же взгляд, те же манеры, уравновешенность и рассудительность, острый, пытливый ум. В принципе данное сходство вполне объяснимо с точки зрения психологии. У них небольшая разница в возрасте и почти одна и та же картина детских впечатлений.
Их выкинули за борт родительской лодки и отказали в помощи. И они поплыли, как смогли. И поняли, что вместе могут лучше. И были неразлучны. Алексей стал Андрею не только братом, но по сути – отцом, матерью, кумиром. Его решения были законом, не подлежащим ни обдумыванию, ни тем более сомнению.
Я могу лишь догадываться, почему Алеша избрал своей стезей акушерство и гинекологию, спешно переведясь на данное отделение. Как раз, будучи студентом пятого курса, он смог договориться с профессором Авдеевым, светилом областного масштаба, о частной консультации. Тот осмотрел меня и с чисто медицинским цинизмом предрек белые тапочки в расцвете лет от беременности в разных вариантах. Буквально через неделю Алеша уже учился на другом факультете.
С Андреем все было проще и прозаичнее. У него всегда проявлялся аналитический склад ума и недюжие дипломатические способности. Учиться ему было все равно на кого, лишь бы в итоге получать очень, очень много, быть полезным семье и стать веской, значимой фигурой, чтобы не затмевать, а именно оттенять своего старшего брата.
Алеша привел все это к одному знаменателю и указал единственный путь – юриспруденция. Врач есть. Нужен еще адвокат. Сергей был порой еще более невыносим, чем я, да и мама с папой то и дело разводились, делили имущество и нас, не спрашивая нашего мнения, словно мы – неодушевленные предметы.
Андрей выслушал доводы, кивнул и пошел исполнять. Поступил с блеском, с не меньшим блеском выучился, окончил университет с красным дипломом и тут же получил лестное предложение. Быстро пошел в гору. А после случившегося с Сергеем почувствовал свою значимость, могущество и полезность для семьи – гордо расправил плечи и зашагал еще бодрее.
Он никогда не унывал, проворно учился, но, увы, не всегда хорошему. В его арсенале появились весьма грязные способы достижения целей. Но по этому поводу он не переживал. К тридцати годам стал самым знаменитым и высокооплачиваемым специалистом и сам выбирал клиентов. Стал матерым хищником, еще более жестким и зачастую жестоким, чем Сергей. И даже я не всегда могла точно сказать, что он задумал, к чему это приведет, и все же оставалась для него авторитетом и светом в окне, как, впрочем, любой из круга «наших».
Он был единственный, с кем я была настороже, и все же безумно любила даже за это. Он давал такой заряд уверенности в себе, что остальное терялось за этим определением. Он словно монолитная стена возвышался над нами и крепко держал тылы, ограждая от любых неприятностей, давя в зачатке любой намек на их образование. Он не вдавался в подробности, если речь шла о семье, и нудно выпытывал любые нюансы события, касающегося чужих, а мог и спокойно отказать, не вдаваясь в подробности, невзирая на униженную мольбу.
Он не "шлифовал фейс", как Сергей, а размеренно и планомерно давил любого оппонента до тех пор, пока не убеждался, что тот уже не жизнеспособен и точно не сможет подняться. Он не вступал в пререкания, не пачкал руки, не опускался до уровня плебеев. Он парировал изящно, с мастерством виртуоза и самой милейшей улыбкой.
И все же он был моим братом, частью меня. Я даже не задумывалась над нравственностью его поступков, как не задумывалась над правильностью решений Алеши – мне достаточно было того, что он есть, а все остальное лежало в плоскости необходимости, естественной, чтобы выжить в мире «чужаков». Он еще не совершил, а уже был прощен, только подумывал, как был уже единогласно поддержан и одобрен.
Даже если б он зубами загрыз сотню обывателей, я бы все равно слова не сказала в упрек, и вытирала бы кровь с губ, и отгоняла до последнего свору мстителей. Оправдала его, зализала раны, и убила бы сама за любой косой взгляд, за любое оскорбление в его сторону.
И он понимал это.
Андрей ждал у машины. Его спутница, миловидная девушка с чуть вздернутым носиком и лукавым взглядом серых глаз, куталась в песцовую шубку и выжидательно смотрела на нас. Я приготовила дежурную улыбку, одарила ею присутствующих и подала брату сумку. Олег же хмуро кивнул, не желая скрывать ни раздражения, ни отношения к раздражителям, сел в машину и грохнул дверцей, вымещая на ней свое скверное настроение. Я непроизвольно вздрогнула, Андрей прищурился на затылок родственника:
– Твой, смотрю, в чудном настроении?
– В обычном.
– Угу. Как обычно, – открыл дверцу передо мной, помогая сесть в салон.
– Здравствуйте, Анна Дмитриевна! – тут же развернулась девушка. – Вы меня помните?
Лицо было знакомо…
– Конечно – Жанна. Здравствуйте.
– Ой, я так рада вас видеть! У вас опять новый парфюм. Я до сих пор ищу тот аромат и не могу найти.
– Наоми Кэмбелл. Мистерия.
– Ах, где же его найдешь в нашем городке? – огорчилась прелестница. Я со значением посмотрела на Андрея:
– Куплю, – пообещал тот, усаживаясь, и завел мотор. Жанна взвизгнула от радости, чмокнула его в щеку и опять развернулась ко мне, чтобы продолжить нудную для мужчин беседу о тряпках, элитных бутиках, направлениях моды. Андрей же поймал в зеркало недовольный взгляд моего мужа и тихо, словно речь шла о тех же бутиках, предупредил:
– Еще раз хлопнешь дверцей, побежишь за машиной.
Жана удивленно глянула на него, потом на Олега, и я представила его, сглаживая неловкость:
– Мой муж – Олег.
– Очень приятно, Жанна, – протянула ему ухоженную руку с изящным перстнем и изысканным маникюром. Девушка видимо ждала галантного поцелуя, но Олег хоть и вырос в интеллигентной семье, подобным умением не обладал, потому тряхнул кисть в банальном пожатии и отвернулся к окну. Жанна недоуменно посмотрела на него, потом на меня и отвернулась. Мы выезжали на проспект, но не той дорогой, что обычно, а в объезд.
