Текст книги "Тайна постоялого двора «Нью-Инн»"

Автор книги: Р. Остин Фримен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава XV. Торндайк взрывает бомбу

Не успели мы вернуться, как прозвучал стук дверного молотка. Торндайк сам открыл дверь и, обнаружив на пороге трех ожидаемых гостей, впустил их в дом.

– Мы, как видите, приняли ваше приглашение, – с некоторым волнением и неуверенностью произнёс Марчмонт, – это мой партнер, мистер Уинвуд, думаю, вы не встречались раньше. Мы хотели бы услышать от вас некоторые подробности, так как не совсем поняли ваше письмо.

– Мой вывод, я полагаю, – заметил Торндайк, – был несколько неожиданным для вас?

– Это было нечто большее, сэр, – воскликнул Уинвуд, – ваше заявление абсурдно.

– На первый взгляд, – согласился Торндайк, – вероятно, это выглядит именно так.

– По мне, так оно и сейчас так выглядит, – сказал Уинвуд, внезапно покраснев от злости, – и я могу сказать, что говорю как адвокат, который занимался юридической практикой тогда, когда вы были еще младенцем. Вы говорите нам, сэр, что это завещание – подделка. Но именно оно было подписано средь бела дня в присутствии двух безупречных свидетелей, которые заверили его не только своими подписями, но следами своих пальцев на бумаге. Эти следы пальцев тоже подделка? Вы исследовали и проверяли их?

– Нет, – ответил Торндайк, – дело в том, что они не представляют для меня интереса, поскольку я не оспариваю подписи свидетелей.

При этих словах мистер Уинвуд просто заплясал от ярости.

– Марчмонт! – воскликнул он. – Вы, я полагаю, знаете этого доброго джентльмена. Скажите, он увлекается розыгрышами?

– Мой дорогой Уинвуд, – простонал Марчмонт, – я умоляю вас, держите себя в руках. Без сомнения...

– Но, черт побери! – перебил его Уинвуд. – Вы же сами слышали, как он говорил, что завещание – подделка, но что он не оспаривает подписи. А это, – заключил Уинвуд, стукнув кулаком по столу, – полная чушь.

– Могу ли я предложить, – вмешался Стивен Блэкмор, – что поскольку мы пришли сюда, чтобы получить объяснение доктора Торндайка по поводу его письма, то было бы лучше отложить любые комментарии, пока мы не выслушаем его.

– Несомненно, несомненно, – согласился Марчмонт, – позвольте мне попросить вас, Уинвуд, терпеливо слушать и не перебивать, пока мы не получим окончательное изложение дела нашим ученым другом.

– Очень хорошо, – угрюмо пробурчал Уинвуд, – я больше не произнесу ни слова.

Он опустился в кресло с видом человека, который закрылся в своей раковине и ничего не видит и не слышит. Таким он и оставался на протяжении всего последующего разбирательства: молчаливым, с каменным выражением лица, как сидящая статуя Упрямства. Исключением были только моменты, когда напряжение доходило чуть ли не до взрыва.

– Я так понимаю, – сказал Марчмонт, – что у вас есть какие-то новые сведения, о которых нам не известно?

– Да, – ответил Торндайк, – у нас есть несколько новых фактов и мы взглянули по-новому на старые. Но как мне рассказать вам суть дела? Должен ли я изложить свою теорию о последовательности событий, а затем предоставить выводы? Или мне стоит последовательно предоставить вам ход моего расследования, изложив факты в том порядке, в котором я сам их получил, с вытекающими из них выводами?

– Я думаю, – сказал мистер Марчмонт, – что будет лучше, если вы предоставите нам в распоряжение новые факты. Тогда, если выводы, следующие из них окажутся недостаточно очевидны, мы сможем заслушать ваши аргументы. Что скажете, Уинвуд?

Мистер Уинвуд на мгновение оживился, рявкнул «Факты» и снова замолчал.

– Вы хотели бы получить только сами факты? – спросил Торндайк.

– Пожалуйста. В первую очередь нас интересуют именно они.

– Очень хорошо, – сказал Торндайк.

Тут я поймал его взгляд с хитрыми огоньками, который я прекрасно понял, ведь я сам владел почти всеми фактами, и понимал, сколь немногое эти двое адвокатов могли из них извлечь. Уинвуд, как и обещал Торндайк, получил шанс поиграть.

Мой коллега, поставив на стол рядом с собой небольшую картонную коробку и листы со своими заметками по делу, быстро взглянул на мистера Уинвуда и начал:

– Новые факты появились в тот день, когда вы представили мне это дело. Вечером, после вашего отъезда, я воспользовался любезным приглашением мистера Стивена осмотреть комнаты его дяди в «Нью-Инн», для выяснения его образа жизни во время пребывания там. Когда я приехал с доктором Джервисом, мистер Стивен был уже в комнатах покойного, я узнал от него, что дядя был ученым-востоковедом и что он был очень хорошо знаком с клинописью. Пока я разговаривал с мистером Стивеном, я сделал очень любопытное открытие. На стене над камином висела большая фотография в рамке с изображением древней персидской надписи клинописью, и эта фотография была перевернута вверх ногами.

– Вверх ногами! – воскликнул Стивен. – Это действительно очень странно.

– Странно и наводит на определенные размышления, – согласился Торндайк, – как и то, что фотография, очевидно, находилась в рамке несколько лет, но никогда раньше не висела на стене.

– Это действительно так, – сказал Стивен, – хотя я не понимаю, как вы это узнали. Раньше она стояла на каминной полке в старых комнатах дяди на Джермин-стрит.

– Итак, – продолжил Торндайк, – рамочный мастер наклеил свою этикетку на заднюю сторону, и поскольку эта этикетка была расположена неправильно, создалось впечатление, что человек, повесивший фотографию, ориентировался по ней.

– Это очень необычно, – добавил Стивен, – я бы подумал, что тот, кто повесил фотографию, должен был спросить дядю Джеффри, как правильно ее повесить. Не могу представить, как она могла висеть все эти месяцы перевернутой, а он этого даже не заметил. Должно быть, он был практически слеп.

Тут Марчмонт, который в этот момент напряженно думал, насупив брови, внезапно просветлел.

– Я понял вашу мысль, – сказал он, – вы имеете в виду, что если Джеффри был настолько слеп, то какой-нибудь человек мог подменить завещание фальшивкой, которую он мог бы подписать, не заметив подмены.

– Это не делает завещание подделкой, – прорычал Уинвуд, – если Джеффри подписал его, то это было завещание Джеффри. Вы могли бы оспорить его, если бы смогли доказать подлог. Но он сказал, что это его завещание и два слышавших его свидетеля прочитали и подписали документ.

– Они читали его вслух? – спросил Стивен.

– Нет, – ответил Торндайк.

– Вы можете доказать подмену? – задал вопрос Марчмонт.

– Я этого не утверждал, – сказал Торндайк, – моё мнение заключается в том, что завещание – подделка.

– Но это не так, – пробормотал раздраженно Уинвуд.

– Мы не будем спорить об этом сейчас, – продолжил Торндайк, – прошу вас обратить внимание на то, что надпись была перевернута. Я также заметил на стенах покоев несколько ценных японских цветных гравюр со свежими пятнами от сырости. Я отметил, что в гостиной была газовая плита, а на кухне не было практически никаких запасов или остатков пищи и почти никаких следов даже простейшего приготовления еды. В спальне я обнаружил большую коробку, в которой хранился значительный запас стеариновых свечей, по шесть штук за фунт, которая была почти пуста. Я осмотрел одежду покойного. На подошвах ботинок я заметил засохшую грязь, не похожую на ту, что была на моей обуви и ботинках Джервиса с гравийного двора гостиницы. На каждой штанине брюк покойного я заметил складку, как будто они были подвернуты ниже колен, а в кармане жилета я нашел огрызок карандаша «Контанго». На полу в спальне я обнаружил часть овального стекла от часов или медальона, но оно было отшлифовано по краю до двойного скоса. Мы с доктором Джервисом также нашли несколько бусин и обрывок нити со стеклярусом, все из темно-коричневого стекла.

Тут Торндайк сделал паузу. Марчмонт посмотрел на него с изумлением.

– Эээ… Да. Очень интересно. Эти ваши наблюдения... это... – нервно произнес он

– Это все, что мне удалось узнать на тот момент в «Нью-Инн».

Оба адвоката посмотрели друг на друга, а Стивен Блэкмор неподвижно уставился на ковер у камина. Затем лицо мистера Уинвуда исказилось в неприятной кривой усмешке.

– Вы могли бы заметить много других вещей, сэр, – с иронией сказал он, – если бы посмотрели внимательно. Если бы вы осмотрели двери, то заметили, что у них есть петли и они покрыты краской, а если бы заглянули в дымоход, то обнаружили, что внутри он черный.

– Так, так, Уинвуд, – запротестовал Марчмонт, нервничая из-за того, что его партнер может сказать что-нибудь не то, – я должен очень просить вас воздержаться... доктор Торндайк, мистер Уинвуд имеет в виду, что мы не совсем понимаем, какое отношение к делу имеют ваши наблюдения.

– Возможно, – продолжал Торндайк, – но вы поймете это позже. Пока же я попрошу вас записать эти факты и запомнить их, чтобы вы могли следить за аргументацией, когда мы вернемся к ним. Следующие данные я получил в тот же вечер, когда доктор Джервис подробно рассказал мне об очень странном приключении, которое с ним произошло. Мне не нужно обременять вас всеми подробностями, но я изложу вам суть его рассказа.

Затем он перешел к рассказу о происшествиях, связанных с моими визитами к мистеру Грейвсу, остановившись на личных особенностях собеседников и пациента, не забыв даже о необычных очках, которые носил мистер Вайс. Он также вкратце объяснил построение схемы маршрута, представив ее для ознакомления слушателям. Этот рассказ наши трое посетителей слушали в полном недоумении, как, впрочем, и я. Мне было непонятно, каким образом мои приключения могут быть связаны с делом о завещании покойного мистера Блэкмора. Мистер Марчмонт, очевидно, придерживался именно такой точки зрения, поскольку во время паузы, когда ему передали карту, он несколько резко заметил:

– Я предполагаю, доктор Торндайк, что любопытная история, которую вы нам рассказываете, имеет какое-то отношение к интересующему нас вопросу?

– Вы совершенно правы в своем предположении, – ответил Торндайк, – эта история действительно имеет непосредственное отношение к делу, в чем вы сейчас убедитесь.

– Спасибо, – сказал Марчмонт, снова опускаясь в кресло с покорным вздохом.

– Несколько дней назад, – продолжал Торндайк, – с помощью этой карты мы с доктором Джервисом нашли адрес его странного пациента. Мы выяснили, что жилец в спешке уехал и что дом сдается в наем. Получив ключи у клерка, мы осмотрели помещение.

Здесь он кратко рассказал о нашем визите, о том, что нам удалось узнать и обнаружить, представив гостям список предметов, найденных под решеткой. Тут мистер Уинвуд не выдержал и вскочил с места.

– В самом деле, сэр! – возмутился он. – Это уже слишком! Неужели я пришел сюда, забыв о своих делах, чтобы услышать, как вы читаете опись мусорной кучи?

Торндайк доброжелательно улыбнулся и снова весело взглянул на меня.

– Сядьте, мистер Уинвуд, – спокойно сказал он, – вы пришли сюда, чтобы узнать факты дела, и я вам их сообщаю. Пожалуйста, не перебивайте без необходимости, чтобы не терять время зря.

Уинвуд несколько секунд свирепо смотрел на него, затем, несколько обескураженный невозмутимым спокойствием оппонента, фыркнул с вызовом, опустился в кресло и снова замолчал.

– Теперь, – продолжил Торндайк с невозмутимым спокойствием, – мы рассмотрим эти находки более подробно, начнем с очков. Они принадлежали человеку, который был близорук и страдал астигматизмом на левый глаз и почти наверняка был слеп на правый. Такое описание полностью совпадает с рассказом доктора Джервиса о его пациенте.

Он сделал небольшую паузу, а затем, поскольку никто не сделал никаких комментариев, продолжил:

– Далее мы переходим к кусочкам тростника, в которых вы, мистер Стивен, вероятно, узнаете остатки японской кисти – той, что используется для письма китайской тушью или создания небольших рисунков.

Он снова сделал паузу, как бы ожидая какого-то замечания от своих слушателей, но никто не заговорил.

– А вот бутылочка с этикеткой, на которой указано имя продавца театрального грима. В ней когда-то был клей, используемый для накладных бород, усов и бровей.

Он сделал еще одну паузу и выжидающе оглядел своих зрителей, никто из которых, однако, не сделал ни одного замечания.

– Неужели ни один из этих предметов, которые я описал, не имеет никакого значения? – удивленно спросил он.

– Эти предметы не говорят мне ровным счетом ничего, – ответил мистер Марчмонт, взглянув на своего партнера, который тряс головой как нервная лошадь.

– И вам, мистер Стивен?

– Увы, нет! Они не вызывают у меня никаких разумных предположений.

Торндайк задумался, как будто был склонен сказать что-то еще, затем, слегка пожав плечами, пролистал свои записи и продолжил:

– Следующая группа фактов связана с подписями на последних чеках. Мы сфотографировали их и поместили вместе для сравнения и анализа.

– Я не готов подвергать сомнению подписи, – пробурчал Уинвуд, – мы получили заключение высококвалифицированного эксперта, которое в суде перевесит любое из ваших утверждений о подделке.

– Да, – подтвердил Марчмонт, – это так. Этот факт не стоит подвергать сомнению, тем более что подлинность подписи на завещании была доказана.

– Очень хорошо, – согласился Торндайк, – мы пока оставим вопрос о подписях. У нас есть еще улики, связанные с очками, они помогут нам сделать необходимые выводы.

– Возможно, – сказал Марчмонт, – мы могли бы обойтись без этого, поскольку пока я не вижу никаких выводов.

– Как вам угодно, – произнес Торндайк, – это важно, но мы можем пока оставить и это. Следующий пункт, я думаю, заинтересует вас больше. Это подписанные и засвидетельствованные показания Сэмюэля Уилкинса, владельца кэба, на котором покойный возвращался в гостиницу в вечер своей смерти.

Мой коллега был прав. Вещественный документ со словами свидетеля, которого можно привести к присяге в суде, привел обоих адвокатов в состояние повышенного внимания. После того, как Торндайк зачитал показания кэбмена, их внимание переросло в нескрываемое изумление.

– Это какое-то мистическое дело, – воскликнул Марчмонт, – кем могла быть та женщина и что она делала в кабинете Джеффри? Можете ли вы пролить на это свет, мистер Стивен?

– Мне об этом ничего не известно, – ответил Стивен, – для меня это полная загадка. Мой дядя Джеффри был убежденным холостяком, и хотя он не испытывал неприязни к женщинам, но не был расположен к их обществу, поскольку был постоянно погружен в свои любимые занятия. Насколько я знаю, у него не было ни одной подруги. Он не общался даже со своей сестрой, миссис Уилсон.

– Очень странно, – размышлял Марчмонт, – очень странно. Но, возможно, доктор Торндайк, вы можете сказать нам, кем была эта женщина?

– Я думаю, – заметил Торндайк, – что следующая улика позволит вам составить свое собственное мнение. Она появилось у меня только вчера, а поскольку она завершает дело, я сразу же написал вам письмо. Это показания Джозефа Ридли, другого кэбмена, к сожалению, в отличие от Уилкинса, довольно скучного и ненаблюдательного человека. Но то немногое, что он мне поведал, оказалось весьма полезным. Вот показания, подписанные обвиняемым и засвидетельствованные мной:

Меня зовут Джозеф Ридли. Я возница четырехколесного кэба. Четырнадцатого марта, в день сильного тумана, я стоял у станции Воксхолл, где только что высадил пассажира. Около пяти часов подошла дама и попросила меня проехать на Верхнюю Кеннингтон-Лейн, чтобы взять пассажира. Это была женщина среднего роста. Я не могу сказать, сколько ей было лет и как она выглядела, потому что ее голова была замотана чем-то вроде вязаного шерстяного шарфа для защиты от тумана. Я не заметил, как она была одета. Она села в кэб, и я направился к Верхней Кеннингтон-Лейн и проехал немного по ней. Тут дама постучала в переднее стекло, чтобы я остановился.

Она вышла из экипажа и сказала мне подождать. Затем она исчезла в тумане. Вскоре со стороны, куда она ушла, появились дама и джентльмен. Дама выглядела как та же самая леди, но я не могу поклясться в этом. Ее голова была покрыта такой же вуалью и шарфом, и я заметил, что на ней была накидка темного цвета с бисерной бахромой.

Джентльмен был чисто выбрит, носил очки и сильно сутулился. Я не могу сказать, было ли у него хорошее или плохое зрение. Он помог даме сесть в кэб и велел ехать на Северную станцию линии Кингс-Кросс. Затем он сел сам. Я приехал на вокзал примерно без четверти шесть, и дама с джентльменом вышли. Джентльмен заплатил за проезд, и они оба вошли в здание вокзала. Я не заметил ничего необычного ни в одном из них. Сразу после того, как они ушли, я взял нового пассажира и уехал.

– Это, – заключил Торндайк, – показания Джозефа Ридли, – и я думаю, что они позволят вам осмыслить другие факты, которые я вам представил.

– Не уверен в этом, – сказал Марчмонт, – все это очень загадочно. Вы, конечно, предполагаете, что женщина, которая приехала в «Нью-Инн» в кэбе, была миссис Шаллибаум!

– Вовсе нет, – ответил Торндайк, – я предполагаю, что этой женщиной был Джеффри Блэкмор.

На несколько мгновений воцарилась гробовая тишина. Все были совершенно ошеломлены и сидели, уставившись на Торндайка в безмолвном изумлении. Затем мистер Уинвуд вскочил с кресла.

– Но, уважаемый сэр! – закричал он, – Джеффри Блэкмор был с ней в то время!

– Естественно, я считаю, – закончил свою мысль Торндайк, – что человек, который был с ней, не был Джеффри Блэкмором.

– Но это был он! – завопил Уинвуд. – Привратник видел его!

– Привратник видел человека, которого он считал Джеффри Блэкмором. Я полагаю, что он ошибался.

– Что ж, – огрызнулся Уинвуд, – вероятно, вы сможете это доказать. Я не понимаю, как вы собираетесь это сделать, но, возможно, у вас это получится.

Он снова погрузился в кресло и с вызовом взглянул на Торндайка.

– Вы, кажется, – заметил Стивен, – предполагаете некую связь между больным мистером Грейвсом и моим дядей. Это я заметил и раньше, но отверг, как нечто невозможное. Я правильно вас понял, вы видите связь?

– Я предполагаю нечто большее, чем связь. Я предполагаю идентичность. Я считаю, что больной, которого мы знаем под именем Грейвс, и был вашим дядей.

– Судя по описанию доктора Джервиса, – сказал Стивен, – этот человек должен быть очень похож на моего дядю. Оба были слепы на правый глаз и очень плохо видели левым, мой дядя, несомненно, пользовался кистями того типа, который вы нам описали. Когда он писал японскими иероглифами, я наблюдал за ним и восхищался его мастерством, но...

–Но, – перебил его Марчмонт, – есть неопровержимое возражение – в то самое время, когда этот человек лежал больным на Кеннингтон-Лейн, мистер Джеффри жил в «Нью-Инн».

– Какие у этого есть доказательства? – спросил Торндайк.

– Доказательства! – нетерпеливо воскликнул Марчмонт. – Почему, мой уважаемый сэр...

Внезапно он сделал паузу и, наклонившись вперед, посмотрел на Торндайка с новым и довольно изумленным выражением.

– Вы хотите сказать... – начал он.

– Я предполагаю, что Джеффри Блэкмор вообще никогда не жил в «Нью-Инн».

На мгновение Марчмонт казался абсолютно парализованным от изумления.

– Это удивительное предположение! – воскликнул он, в конце концов. – И это не исключено, поскольку никто из знакомых Джеффри – за исключением его брата Джона – не видел его в гостинице. Вопрос о личности никогда не поднимался.

– За исключением, – заметил мистер Уинвуд, – того, что касается тела – оно, несомненно, опознано, как труп Джеффри Блэкмора.

– Да, да. Конечно, – сказал Марчмонт, – я забыл об этом нюансе. Опознание не вызывает никаких сомнений. Вы же не будете оспаривать этот момент?

– Конечно, нет, – подтвердил Торндайк.

Тут мистер Уинвуд схватился обеими руками за волосы и уперся локтями в колени, а Марчмонт достал большой носовой платок и вытер лоб. Стивен Блэкмор в ожидании переводил взгляд с одного на другого и, наконец, сказал:

– С вашего позволения, доктор Торндайк, раз уж вы показали нам кусочки головоломки, то не могли бы вы проявить любезность и собрать их вместе?

– Да, – согласился Марчмонт, – отличная идея. Ознакомьте нас с ходом ваших рассуждений, доктор, и любыми дополнительными доказательствами, которыми вы располагаете.

– Ход рассуждений, – сказал Торндайк, – будет довольно длинным, поскольку данных очень много, и некоторые моменты придется рассматривать подробно. Выпьем кофе, чтобы взбодриться, а затем я попрошу вас набраться терпения для того, что может показаться довольно многословной демонстрацией.

Глава XVI. Трагедия и разоблачение

– Вы, наверное, удивились, – начал Торндайк, разливая кофе и расставляя чашки, – что побудило меня взяться за расследование такого, казалось бы, простого и безнадежного дела. Попробую объяснить вам.

Когда вы, мистер Марчмонт и мистер Стивен, представили мне дело, я сделал очень краткий обзор фактов и среди них были один или два, которые сразу привлекли мое внимание. Прежде всего, само завещание было достаточно странным и совершенно ненужным. Оно не содержало ничего нового, не выражало никаких изменившихся намерений, не соответствовало никаким новым обстоятельствам. Собственно, это было не новое завещание, а просто повторение первого, составленное другим, менее правильным языком. Оно отличалось только тем, что вносило определенную двусмысленность, от которой оригинал был свободен. Оно создавало возможность того, что при определенных обстоятельствах, не известных завещателю и не предусмотренных им, Джон Блэкмор мог стать главным бенефициаром, вопреки очевидным желаниям покойного Джеффри.

Следующий момент, который произвел на меня впечатление, это причина смерти миссис Уилсон. Она умерла от рака. Сейчас люди не умирают от рака внезапно и неожиданно. Эта ужасная болезнь стоит почти особняком в том смысле, что она намечает свою жертву на месяцы вперед. Человек, страдающий неизлечимым раком, это человек, срок смерти которого можно довольно точно предсказать.

А теперь обратите внимание на удивительную серию совпадений, связанных с этой особенностью. Миссис Уилсон умерла двенадцатого марта этого года. Второе завещание мистера Джеффри было подписано двенадцатого ноября прошлого года, то есть в то время, когда врач миссис Уилсон должен был знать о заболевании раком и это также могло быть известно любому её родственнику.

Также заметьте что изменение образа жизни мистера Джеффри самым необычным образом выпадает на то же время. Рак можно было обнаружить уже в сентябре прошлого года, примерно в то время, когда миссис Уилсон составила завещание. Мистер Джеффри снимает гостиницу в начале октября. С этого времени его образ жизни полностью меняется, и я могу продемонстрировать вам, что тогда же изменилась и подпись, причем не постепенно, а внезапно.

Таким образом, все эти странные события – изменение образа жизни Джеффри, изменение его подписи и оформление нового завещания произошли примерно в то время, когда миссис Уилсон стало известно, что она больна раком.

Это навело меня на определенные размышления.

Далее, необычайно «удобная» дата смерти мистера Джеффри. Миссис Уилсон умерла двенадцатого марта. Мистер Джеффри был найден мертвым пятнадцатого марта, но, по-видимому, умер четырнадцатого, в тот день его видели живым. Если бы он умер на три дня раньше, то не пережил бы миссис Уилсон, и ее имущество никогда бы не перешло к нему. Если бы он прожил на день или два дольше, то узнал бы о ее смерти и, несомненно, составил бы новое завещание или кодицил в пользу своего племянника.

Обстоятельства, таким образом, сложились невероятно удачно в пользу Джона Блэкмора.

Но есть еще одно совпадение. Тело Джеффри по счастливой случайности было найдено на следующий день после его смерти. Но его могли и не обнаружить в течение нескольких недель или даже месяцев, а в таком случае установить дату смерти стало бы невозможно. Тогда ближайшие родственники миссис Уилсон непременно оспорили бы притязания Джона Блэкмора и, вероятно, их попытка увенчалась бы успехом – на том основании, что Джеффри умер раньше миссис Уилсон. Но вся неопределенность устраняется, так как четырнадцатого марта мистер Джеффри досрочно и собственноручно заплатил привратнику за квартиру, тем самым неопровержимо доказав, что в этот день он был жив. Кроме того, на случай, если память привратника подведет, или его показания вызовут сомнения, Джеффри обеспечил наличие подписанного и датированного документа – чека, который может быть предъявлен в суде как неоспоримое доказательство того, что он был жив в этот день.

Итак, у нас есть завещание, которое позволяет Джону Блэкмору унаследовать состояние человека, который почти наверняка не имел намерения завещать его ему. Формулировка завещания, время, способ и обстоятельства смерти наследодателя – все казалось точно подогнанным к приблизительной дате смерти миссис Уилсон, которая была известна за несколько месяцев до ее наступления.

Теперь вы должны признать, что все эти совпадения, служащие одной цели – цели обогащения Джона Блэкмора, выглядят странно. Совпадения встречаются достаточно часто, но иногда их бывает слишком много. Я почувствовал, что это как раз такой случай и что я не могу оставить его без должного расследования.

Торндайк сделал паузу и мистер Марчмонт, слушавший очень внимательно, взглянул на своего молчаливого партнера и кивнул.

– Вы изложили дело с удивительной ясностью, – сказал он, – и я должен признаться, что не придавал значения некоторым моментам.

– Моя первая мысль, – продолжил Торндайк, – заключалась в том, что Джон Блэкмор продиктовал Джеффри завещание, воспользовавшись его душевной слабостью, вызванной пристрастием к опиуму. Именно тогда я попросил разрешения осмотреть покои Джеффри, чтобы узнать о нем все, что можно, а также убедиться, выглядят ли комнаты грязно и неопрятно – как у типичного курильщика опиума. Но когда во время прогулки по городу я обдумал это дело, мне показалось, что такое объяснение едва ли соответствует фактам. Тогда я попытался придумать какое-нибудь другое объяснение, и, просматривая свои записи, заметил два момента, которые показались мне заслуживающими внимания. Во-первых, ни один из свидетелей завещания не был реально знаком с Джеффри Блэкмором, оба были посторонними людьми, которые приняли его личность на основании его слов. Другой момент заключался в том, что из старых знакомых никто, кроме Джона, не посещал Джеффри в гостинице.

Какое это имело значение? Вероятно, никакого. Но возникал вопрос – а был ли подписавший завещание, действительно Джеффри Блэкмором? Предположение, что кто-то выдал себя за Джеффри и подделал его подпись под фальшивым завещанием, казалось крайне невероятным, особенно с учетом идентификации тела, но не было невозможным, и полностью объясняло другие «необъяснимые» совпадения, о которых я уже говорил.

Я, однако, ни на минуту не думал, что это истинное объяснение, но решил иметь его в виду и проверить при первой же возможности, рассмотрев его в свете любых новых фактов, которые я мог бы получить.

И новые факты появились раньше, чем я ожидал. В тот же вечер я отправился с доктором Джервисом в «Нью-Инн» и застал мистера Стивена в квартире. От него я узнал, что Джеффри – ученый-востоковед, знаток клинописи. Именно в этот момент я увидел клинописную надпись, висевшую на стене вверх ногами.

Этому может быть только одно разумное объяснение. Джеффри не мог не заметить, что древнеперсидская надпись перевернута. Он не был слепым, хотя его зрение и было неполноценным. Рамка была тридцать дюймов в длину, а отдельные символы почти дюйм в длину, примерно такого же размера, как буква «D» в таблице Снеллена – человек с обычным зрением может прочитать ее с расстояния в пятьдесят пять футов. Я повторяю: существует только одно разумное объяснение, и оно заключается в том, что человек, обитавший в этих комнатах, не был Джеффри Блэкмором.

Это заключение вскоре подтвердилось. Как я уже упоминал, при осмотре подошв обуви, снятой с ног покойного, я обнаружил только обычную уличную грязь. Не было и следа той особой гравийной грязи, которая прилипла к нашим ботинкам и которая была во дворе гостиницы. Однако привратник однозначно заявил, что покойный, расплатившись, пошел обратно к своей квартире через двор, поэтому на его обуви должна была остаться эта приметная грязь.

Таким образом, в одно мгновение чисто умозрительная гипотеза стала весьма вероятной.

Когда мистер Стивен ушел, мы с Джервисом тщательно осмотрели комнаты, и тут выяснился еще один любопытный нюанс. На стене висело несколько прекрасных японских гравюр, на каждой из них были видны свежие пятна от сырости. Даже несмотря на то, что Джеффри, потратив много усилий и средств на собирание этих ценных вещей, и вряд ли позволил бы им гнить на стенах, возникал вопрос – почему же они отсырели? В комнате стояла газовая плита, а газовая плита сушит воздух. Была зимняя погода, когда плита, естественно, постоянно горела. Откуда же взялась сырость на стенах? Ответ, по-видимому, заключался в том, что печь не горела постоянно, а зажигалась лишь время от времени. Это предположение подтвердилось при дальнейшем осмотре комнат.

На кухне не было практически никаких запасов и почти никаких приспособлений даже для простой холостяцкой кухни, спальня наводила на ту же мысль. Мыло в рукомойнике было сморщенным и потрескавшимся, не было грязного белья, а рубашки в шкафу, хотя и чистые, имели тот особенный желтоватый, выцветший вид, который приобретает белье, долго не бывшее в употреблении. В общем, создавалось впечатление, что в комнатах вообще не жили, а только навещали их время от времени.

Однако против этого мнения говорит заявление ночного портье – он часто видел свет в гостиной Джеффри в час ночи, но после угасал. Свет можно оставить в пустой комнате, но чтобы его потушить, необходимо присутствие человека. Если только не применять какое-либо автоматическое устройство для его тушения в определенное время. Такое устройство, например, часовой механизм, изготовить достаточно просто, но мой обыск комнат не выявил ничего подобного. Однако, перебирая ящики в спальне, я наткнулся на большую коробку со стеариновыми свечами. Их там оставалось совсем немного, использованные же были найдены мной в плоском подсвечнике с множеством обгоревших фитилей.

Эти свечи не для освещения, так как во всех трех комнатах уже было газовое освещение. Для чего же тогда они использовались, да еще в таком большом количестве? Я приобрел несколько свечей той же марки – стеариновые свечи Прайса, по шесть штук за фунт, чтобы поэкспериментировать с ними. Длина свечи – семь с четвертью дюймов, не считая конуса на вершине, и я обнаружил, что они сгорали со скоростью чуть больше одного дюйма в час. Можно сказать, что каждая из этих свечей горит чуть более шести часов. Таким образом, человек, живший в этих комнатах, мог уйти в семь часов вечера и оставить свет, который горел бы до часу ночи, а затем гас. Это, конечно, было лишь предположение, но оно оспаривает заявление ночного портье, будто мистер Джеффри был в этот момент дома.