Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

10B. Истории зрелости и угасания. О конце жизни

Тем летом всё умирало. Люди, предметы, понятия. Даже не умирало, а скорее теряло связь с жизнью, высыхало и рассыпалось. Доходило до смешного: однажды я проснулся, поставил ноги на пол, но вместо тапочек нащупал только два пыльных холмика. С того дня я ходил по дому босиком, благо осень стояла тёплая и солнечная. Спускаясь поутру в опустевшую гостиную, я подолгу вспоминал, что теперь полагается сделать – ведь есть же различные утренние дела, целые последовательности непреложных ритуалов – но моя голова была легка и пуста, как цветок физалиса. Набросив просторный папин плащ, я сбегал во двор и медлил у входа в семейную крипту, уже затянутую до середины виноградными побегами. Мне нравилось держать ладонь на шероховатом сером камне, с мшистой прозеленью в трещинах. Я знал, что совсем скоро тоже лягу под этот камень, к дедам, папе и братикам, и в ожидании последнего дня с прощальной торжественностью прогуливался по городу. Мой гроб был заказан на пятницу, и я, опасаясь пропустить её, первым делом направлялся к газетному лотку, чтобы сверить дату. Когда же лоточник умер, я стал ходить дальше, к ратуше. По улицам вереницами плыли похоронные подводы, катились клубки сухих водорослей и берёзовых серёжек, в высоте летели грачи и чёрные кречеты. Проходя три квартала, я сворачивал направо, снова проходил три квартала и снова сворачивал, совершая замкнутую прогулку. Многого уже не было: ни спичечной фабрики, ни озера, ни трамвайных рельсов; на их месте остался серый песок и короткая жёсткая травка. Я силился испытать огорчение, опустошение, отчаяние, но не мог. Чтобы сделать хоть что-нибудь, я хмыкал или фыркал, разгоняя тишину вокруг головы, а вернувшись домой, помогал миру умирать – раскладывал во дворе костёр из старых журналов, выцветших джемперов, сломанных оконных рам.

В пятницу, как и было договорено, я отправился в ателье напротив ДК Профсоюзов. Путь был неблизкий, и я вышел загодя, затемно. На бульваре было оживлённо: тянулись крестьяне, бежали собаки, по ложбинкам вились ужи. В серой воде канала отражались запоздалые фонари, издалека доносились звуки струнного квартета. Огромный шпиль ДК Профсоюзов, напоминающий то ли Останкинскую, то ли Эйфелеву башню, мерно проявлялся и таял меж тополей, а я считал шаги и загадывал желания. Сто шагов – хочу юного Хулио, сто шагов – хочу молодую маму, если сбился – надо считать заново. Ателье оказалось закрытым, и прохожие объяснили мне, что мой гробовщик умер. Некоторые прохожие, ещё не дойдя до поворота, садились на лавочки и умирали от старости, некоторые растворялись в воздухе, качнув головой на прощанье. «Нет, – думал я, – так тоже нельзя, без гроба. Нет».

10C. Истории зрелости и угасания. О поступлении в институт

Чтобы держаться подальше от смертей, мы с юным Хулио взяли билеты и поехали поступать в институт, воображая себя юношами Боккаччо, бегущими из зачумлённого города. Мы развлекали друг друга флорентийскими сплетнями и песенками о любви, ели вафли и пили сладкий кофе со сливками. Хулио хотел поступить на энергетический факультет, а я – на исторический. Мы представляли, как будем ходить друг к другу в гости через много лет: бородатые, плотные, в очках и толстых белых свитерах, мы будем дарить друг другу редкие минералы и коллекционные табаки. С вокзала мы взяли такси до зоопарка, чтобы посмотреть, как горилла кормит детёныша – Хулио давно об этом мечтал. Однако никакого зоопарка мы не нашли, хотя таксист сверялся по карте и клялся, что видел его здесь не ранее чем в среду. Зато мы обнаружили неподалёку приличную гостиницу: со швейцаром, глубокими мягкими диванами и пальмами в каменных кадках. Мы сняли просторный двухкомнатный номер, смыли под душем железнодорожную пыль и открыли бутылку кьянти. От вина у нас взыграл аппетит, но мы решили не терять времени на обед и ехать на экзамены. Институт располагался поблизости, в большом старинном доме с колоннами и балконами. Швейцар был тот самый, что и у гостиницы: завидев, куда мы направляемся, он обогнал нас молодцеватой рысцой и приветливо улыбался у парадного. По его словам, многие профессора уже умерли, но беспокоиться не надо, это происходит естественно, в силу порядка вещей, надеюсь, вы понимаете. Не тревожьтесь, студенты умирают реже, чем педагоги, смелее, прошу вас. Мы прошли в высокие двери, миновали ряд коричневых гробов с кисточками и свернули направо, к экзаменационной зале. За кафедрой, убранной белыми и розовыми гладиолусами, шушукались профессора, худенькие, добродушные, со светлыми от старости глазами. Мы тянули билеты и отвечали, а они постукивали карандашами по графинам и поощрительно покашливали. После экзаменов, сунув галстуки в карманы, мы с Хулио сидели в ресторане и в задумчивости смотрели в окно, на огни вечернего города. Отпустить вёсла и плыть по течению, к тихому тёмному морю, или бороться?

10D. Истории зрелости и угасания. О немаме

В середине семестра к нам приехала мама. Первым же делом она заохала и принялась нас кормить. У нашей мамы золотые руки: за считанные минуты она заварила удивительно нежную лапшу. Пока мы ели, она отчитывала нас. Посмотри на себя, Хули, на кого ты похож! Что сказал бы папа! Хулио виновато глотал. А ты, Ролли, уж ты-то! Ты должен быть ему примером – а сам? Что это? А что это? Пальцем, полным укоризны, указывала она на пятна и прорехи в моей пижаме. Когда мы сыто отложили ложки, она заставила нас умыться и причесаться. Потом мы чинно прошли в комнату. В комнате мама открыла форточку и завела разговор о внуках – она очень хотела внуков. Представляя себя молодой мамой, она начала весело кружиться, а мы сидели на диване и смотрели. Её пёстрые юбки взлетали, руки описывали в воздухе плавные фигуры, а улыбка была мечтательной, семнадцатилетней. Музыку! Хулио рылся в пластинках, выбирая наши любимые песни, я хлопал в ладоши и притопывал. Попляши, мамочка!

Славные выходные.

Но к понедельнику её кружение превратилось в резкий вихрь, руки злыми змеями взвились вкруг взбухшего живота, а вместо девичьего лица оскалилась мёртвая пёсья пасть! Сладкая италия Челентано сменилась на кровожадный рык и взвизг Deicide: Crucifixation!!! Uuuuuuuuaaaaaa!!! Клочки пены слетали с кривых клыков. Это не моя мама, это не моя мама, это не моя мама! – в ужасе всхлипывал Хулио, беспомощным младенцем дрожа у меня на груди. Подхватив его на руки, я бежал к проигрывателю. Остановить! Вырвать шнур, согнуть иглу, растоптать пластинку! По махровым коврам, по пёстрым половикам, по скользкому линолеуму. Потерпи, миленький Хули! Мёртвые молнии из чёрных пёсьих глазниц – вслед. Взрывы, пламя, прыгучие огненные пауки! Но успели – хрустнул о паркет непрочный корпус, прошипела искра по струнам бас-гитары, и всё остановилось.

Нас спасла тишина.

10E. Побег и скитания. В подстаканник

Я знал, что это последняя ночь в поезде, и наутро мы прибываем. И я знал, что единственный мой шанс – застать Белого Охотника врасплох. Затаившись, я ждал, а он недоверчиво посматривал на меня, опасаясь выходок. Наконец, когда он встал, похотливо подмигнул и вышел в туалет, я вскочил и приник к двери. Сосчитав до тридцати, я выскользнул и пробежал по качающемуся коридору в купе проводницы. Она читала книжку с широкой красной закладкой. Подняла на меня глаза:

– Что?

– Всё!

С размаху выключив свет, я бросился на неё, схватил за волосы, повалил на пол. Ждёшь его? Ждёшь? Отвечай! Она пищала и вырывалась, скребла каблуками о рундук. Я затолкал проводницу под сиденье и, одной рукой сжимая её космы, пристроился наверху. Свободной рукой я кое-как взбил подушку и натянул на себя простыню. Проводница плакала и пыталась меня укусить, но я как следует сжал и тряхнул: пикнешь – позвонки переломаю!

Я всё успел вовремя: как раз стук в дверь. Войдите! – пропел я по-женски. Мой голос дрожал, но он не заметил. Сопя и массируя пах, Белый Охотник вошёл. Неловко задвинув за спиной дверь, он начал раздеваться, звеня пряжкой. Нельзя было допустить ни малейшего промаха. Точным движением я стянул со стола стакан в подстаканнике, выплеснул чай под подушку и сунул следом стакан. Белый Охотник уже ощупывал мои колени, и я поднял их, раздвинул как можно шире, а меж ног, на месте прелести, пристроил тёплый подстаканник. Он уже налёг на меня и пытался поцеловать в губы, но я уворачивал голову. Милая, милая, – шептал он, щупал мою грудь и всё возился, всё пристраивался поудобнее. От него пахло яичницей и творогом, и я тянулся носом к окну, к тоненькой ниточке сквозняка. Наконец он задвигался, взрыкивая и вминая меня. Я считал до тридцати, считал до шестидесяти, считал до девяноста. Он всхлюпывал, охал, причмокивал, покусывал меня за шею, но я терпел и считал. И вот, сосчитав до трёхсот, когда он уже стонал, дрожал, а с носа его капали капельки, я откашлялся и произнёс своим обычным голосом, громко и внятно:

– В подстаканник?

Да, я застал его врасплох! Он застыл, потом вскочил, взвыл, содрал с себя подстаканник, закрутился в по купе, сметая невидимые во мраке предметы и проклиная свой позор. Потянувшись, я включил свет. Ха-ха-ха! Посмотрите на него! В подстаканник! Теперь, в унижении, он стал слабым и маленьким, каким-то бледным заморышем. Скорчившись, он забился под стол и прикрывал голову мокрой газетой. Конечно, я мог пощадить его, но ради чего? Тем более что проводница уже подавала мне свой железнодорожный фонарь. Взвесив его в руке – тяжёлый, налитый железом – я размахнулся и со всего плеча припечатал белое тельце.

10F. Истории безоблачного детства. Об утешениях

Иногда наша мама отворачивалась, начинала плакать, плакать, уходила куда-то в угол, в старое кресло. Это было так, будто всё в мире хрустнуло, испортилось и встало – невозможно было ни играть, ни веселиться. Мы обступали её и хмуро молчали, не решаясь спросить. И она скоро спрашивала сама: вы не сердитесь на меня?.. За что же, мамочка! – восклицали мы. За то что я вас родила и вы живёте?.. Что ты, нам нравится! – заверяли мы её. Просто вы ещё не всё знаете – и она плакала ещё горше – ведь вам придётся умирать… Ну и что же, подумаешь, раз и умер! Жизнь долгая, а умирать быстро! Нет… можно так умирать, что дольше жизни покажется… Мамуля, смеялись мы, и это всё, что тебя тревожит! Уж будь уверена, мы до этого не допустим! Смотри, что мы сделаем! И Колик начинал душить Валика, а Валик театрально пучил глаза и тряс руками. Толик бежал в сени и тащил оттуда огромную двуручную пилу, а Хулио ничком ложился на лаву и оголял свою покорную шею. Мы обступали Хулио, жестоко скалили зубы и делали вид, что пилим. Мы рассказывали потусторонними голосами, как будем прыгать с балконов, нырять в омут, пускать газ, лить бензин и поджигать. Не бойся, мамуся, уж это-то мы осилим! И вот сквозь слёзы уже блестела улыбка, и мама смеялась вместе с нами, и обнимала нас, и пускалась в пляс. И снова всё приходило в движение – шестерёнки зацеплялись, будильники тикали, мы жили.

110. Из письма Толика. Об истине

<...> Истина истиной, но Платон мне друг – так учил нас папа.

А ещё дороже – братики.

Как вы там? Узнали ли истину? Вспоминаете ли обо мне издалека? <...>

111. Истории золотистой зрелости. О Годзилле

Раньше Хулио никогда не видел Годзиллу так близко. Сейчас она мирно спала, уютно устроившись в изломе стены Токио Тауэр и выставив наружу свою необъятную спину. Хулио велел Кумико ждать внизу и ничего не предпринимать, а сам осторожно взобрался на гигантский хвост и, пригнувшись, стал подниматься по сонному телу. Высокий бок впереди мерно вздымался и опадал. Достигнув рёбер, Хулио остановился, присел на корточки. До сих пор ему казалось, что кожа Годзиллы должна быть грубой, шероховатой, чуть ли не окаменевшей, и теперь он поражался её приятной тёплой упругости. «Какой я мужлан однако, прямо в ботинках... Снять, что ли... Ладно, вроде чистые...» Расставляя ноги для устойчивости пошире, он преодолел дышащий бок и, мягко ступая, двинулся по шее. Под матово-бледной кожей пульсировала голубоватая жилка, и Хулио наклонился, провёл по ней пальцем. «Совсем как у Толика на виске... А у Колика такие под коленками...» Хулио чувствовал, как в его груди растёт волнение. Лицо Годзиллы было особенно нежным, над ним витал лёгкий аромат женственности и полуденного сна. «Хулио-сан! Хулио!» – донёсся снизу тоненький голос Кумико. «Дурочка», – поморщился Хулио и нагнулся к уголку губ Годзиллы. Алые, пухлые, такие близкие. Годзилла еле слышно прошептала что-то во сне. Хулио опустился на колени, снимая с себя рубашку, лёг. Пряжка предательски звякнула. Ближе, ближе, ещё ближе. Кажется, она чувствует. Но как нежно! Ещё, ещё, вот так...

112. Истории безоблачного детства. О Политехнических Словарях

– Знаете, детки, сколько труда на них положено? – говорил папа особенным голосом, открывая один из Политехнических Словарей и поглаживая тонкие страницы морщинистыми пальцами. – Чтобы сделать листики, китайцы ранней-ранней весной начинают растить рис, босиком в ледяном снегу. Когда рис вырастает, его варят в кашку и раскатывают в лепёшку, очень-очень тоненькую. Потом посыпают солью и сушат под солнцем.

– А зачем солью, папа? – спрашивал Толик.

– Чтобы червячки не вывелись, сынок. И вот когда высохнет рисовая лепёшка, её нарезают на листики. А пока китайцы нарезают, китайки собирают: чернику, ежевику, смородину и давят из ягод сок для чернил. Потом самый умный китаец берёт железные буковки, макает их в чернила и отпечатывает на страничках. Это самая важная работа, потому что ошибиться ни в одном слове нельзя.

– А откуда китаец знает по-нашему, папа? – удивлялся Колик.

– У него есть такой особенный образец, сыночек. Называется эталон. Он смотрит в эталон и подбирает нужные буковки. Видишь, как ровнёхонько? – папа вёл ногтем по строчке. – Этому долгие годы учатся. А потом нужно сшить странички, чтобы получилась книга. Видели, как сахарную вату делают? Вот и ниточки так же делают, только не из сахара, он хрупкий, а из картофельного крахмала. Когда книга сшита, сгущают огуречный сок и получают эластичную кожицу. Из кожицы делают обложку. Потому что без обложки Словарь истреплется быстро.

– Получается, что Словарь съедобный, папа? – догадался Валик.

– Да, сынок. Только нужно следить и не дать ему развариться. Хотите попробовать? Тогда давайте-ка живо! Валик, беги за водой, Колик, тащи из подвала казан, Толик, нарви укропчика, Хули, чисти морковь, Ролли, разводи огонь. К маминому приходу как раз поспеет!

113. Истории безоблачного детства. О волшебстве

В конце весны и начале лета у нас появлялось много новых людей – коммивояжёры, ремесленники, артисты, проповедники, музыканты, терапевты – они держали сезонный путь через наш город на север, каждый по своей особенной надобности. Уставшие и голодные, они заглядывали загорелыми лицами к нам через забор, и мы часто пускали то одного, то другого отдохнуть и подкрепиться, в обмен на рассказы о далёких странах и необычайных приключениях. Однажды мы принимали у себя человека, который назвался волшебником. «Ты фокусник?» – уточнили мы. «Нет, я именно волшебник». Носатый, черноволосый, в рубашке со стоячим воротником и широких джинсах, он с большим удовольствием пил квас и поглощал мамины кексы, откусывая сразу по половине. Мы попросили его продемонстрировать своё искусство, и он не отказался, но предупредил, что волшебство требует больших затрат энергии, и ему нужно будет съесть много жирного. Самым жирным у нас на кухне оказалось горчичное масло, и волшебник, вздохнув, спросил хлеба – потому что просто масло не полезет. Он отпивал глоток масла, закусывал чёрным хлебом и снова стоически глотал. Он осилил две кружки и сказал, что больше не сможет – теперь уж как получится, так получится. Волшебник долго вытирал рот салфеткой, как бы раздумывая, а потом положил перед собой алюминиевую ложку и начал делать над ней сложные магические пассы. Было видно, что ему непросто: на висках вспучились вены, а на лбу выступил пот. Через минуту или две ложка вздрогнула, и её передний край стал искривляться, волниться, зазубриваться. Мы поняли, что ложка скоро превратится в вилку, и радостно захлопали в ладоши. Но волшебник больше не мог, его руки упали, и он обессиленно откинулся на спинку стула.

– А что ты ещё умеешь? – мы дёргали его за рукав, не давая отдышаться.

Он устало пожал плечом.

– Ничего.

– Только вилку?

– Да.

– И всё?

– Всё.

– Но какой в этом толк?

– Никакого. В настоящем волшебстве никогда нет толка. А если толк вдруг появляется, то волшебство пропадает. Вот так-то, детки.

Мы вопросительно посмотрели на папу, и они важно кивнул, подтверждая слова волшебника.

114. Истории золотистой зрелости. О фотографии

Однажды, когда мы пили компот, мой брат Валик, художник, встал из-за стола и заявил: я глубоко презираю фотографию как искусство. Это было немного неожиданно, и мы осторожно спросили – почему?

– Потому что это искусство пассивных наблюдателей, не способных на созидание. Искусство выбрать прямоугольный кусочек бытия и нажать кнопку! Искусство раздвинуть руки и ноги! Искусство прожекторов и фонариков! Искусство делать множество копий в надежде, что на одной из них сложится удачная композиция! Жалкое малодушие, стремящееся к беспроигрышности. Искусство выдержки и диафрагмы! Искусство воровства у природы. Слышите? Все фотографы – мелкие воришки! Даже дизайнеры и архитекторы, низкие ремесленники, и те творят. А эти?

– Но Валик, позволь, а как же...

Мы стали собираться с мыслями, чтобы достойно возразить ему. Мы все любили фотографию. Колик восхищался Яном Саудеком, Толику нравился Ансел Адамс, я засматривался МакКарри, а Хулио был влюблён в Мону Кун. Но пока мы открывали рты, Валик вышел прочь, на улицу.

А фотографы всё слышали. Они не были склонны терпеть поношения, и без лишних слов стали бить Валика. Они повалили его на землю и лупили штативами. На помощь, на помощь! – кричал Валик. Фотографы крушили его мольберты и втаптывали в грязь краски. Что делать? Надо было спасать брата! Мы выскочили и набросились на фотографов. Они дрогнули. Мы погнали их к лесу. Под каблуками хрустели объективы и вспышки. Они рассеялись в чаще. Ничтожества! – крикнул Валик и запустил им вслед экспонометром.

С тех пор мы враждовали с фотографами.

115. На обороте портрета. О горизонте

«Больше всего на свете я люблю горизонт.

Потому что он всегда прямой.

Даже если он закрыт крышами или ёлками, то ты знаешь, что за ними – ровная линия.

Постоянство.»

116. Истории безоблачного детства. О существовании мамы

Однажды в воскресенье, ранним утром, когда мы с братиками лежали в кроватках и, глядя в потолок, размышляли над приснившимися снами, Колик сказал: а что, если нашей мамы в действительности не существует? Иным эта фраза могла бы показаться неоднозначной и нуждающейся в толковании, но мы поняли смысл мгновенно, и в воздухе зазвенела тревога. Мы опустили ноги на прохладный пол и в задумчивости шевелили пальцами. Мы с надеждой ощупывали локти наших ночных рубашек: ведь если они заштопаны, то это же довод?.. Мы высунулись в окно, мы выскочили на лестницу и закричали – мама, мама! – и она отозвалась снизу, озабоченно и одновременно весело – бегите умывайтесь, только не все вместе! Мама приготовила нам простой пирог с яблоками, и разве сама его простота не была доводом? Мы кусали горячий пирог, и папа кусал горячий пирог, обнажая белые зубы, но в существовании папы мы не сомневались, точнее, его реальность нас не тревожила, если бы он оказался мнимым, мы бы не удивились. Когда мама проходила мимо, мы незаметно касались её платья, мы трогали её за мокрую руку, мы вслушивались в её голос. Как мы могли ещё увериться? Толик опрокинул чай, чтобы её рассердить, и она рассердилась: свежая скатерть! Но не скрываются ли за предсказуемостью сумрачные пропасти? От бессилия мы не могли есть, и папа охотно доедал наши порции, и побелевший Валик пустил по кругу записку: мы можем узнать, существует ли она, только когда она перестанет существовать. Хулио зарыдал и бросился, и обнял её за ноги, а она, узнав в чём дело, вдруг расхохоталась и распустила волосы – странная, неожиданная реакция! «Да, да! Меня не существует!» И она, набросив плащ, уехала куда-то на весь день, сначала на биеннале, потом в театр, потом в ресторан. И как ни странно, именно это убедило нас стопроцентно!