Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

7C. Истории безоблачного детства. Об одном почтальоне

Ну, а если припоминать почтальонов, то все они как один были донельзя странными типами, и все быстро куда-то пропадали. Например, один из них питал необъяснимую неприязнь к мертвецам и всегда морщился, когда, доставляя нам телеграмму, заходил в дом (здесь надо добавить, что у нас постоянно играли и пели мертвецы: то Брамс, то Барток, а то и Цой).

– И охота вам мертвечину эту пользовать? – плевался почтальон, дожидаясь подписи.

– Дух бессмертен, – отвечал папа рассеянно, если был дома.

– Они не мертвецы, они сейчас смотрят на нас с неба и радуются, – отвечали мы кротко, если папы не было.

– Воняет-то как! Смотрите, и сами завоняете, – грозил он неопределённо. – Мало вам живых, что ли? Живых пользуйте, оставьте некрофагию! Яд, трупный яд! Послушайте доброго совета: бросьте.

Сам же он был не слишком здорового вида: глаза горят, щёки запали, кожа зеленоватая, из ноздрей кустится жёсткий волос. Но мы его не боялись, привыкли ко всяким чудакам. Угостишь его, бывало, белым хлебом с мёдом – он примет и ест с аппетитом, а пальцы худые-худые, ногтистые. Походил он, походил, а вскоре и пропал; люди говорили, что преставился: смотрит теперь на нас с неба и радуется.

7D. Истории зрелости и угасания. Об арабике и робусте

Мой брат Толик рассказывал, что во время службы в армии его до полусмерти замучил один злобный капрал. Капрал был большим поклонником кофе и издевался над новобранцами не как все, а по-особенному: варил кофе из неподписанной баночки и заставлял пробовать и отличать на вкус арабику от робусты. Кто не отличил – десять кругов вокруг казармы в полной выкладке! Спустя месяц все солдатики научились определять сорта влёт, и только Толик продолжал бегать вокруг казармы, проклиная свой нечувствительный язык. А больше всего на свете Толик ненавидел бегать! Но Толик уже тогда был инженером, и он поклялся вывести универсальный закон арабики и робусты, не завязанный на слабые и несовершенные органы восприятия. Каждое утро перед истязанием он внимательно подмечал всё вокруг – облачность, температуру, количество пролетевших птиц, скорость ветра, блеск сапог капрала в люменах, интенсивность лая далёкой собаки в долях децибелов – наблюдал и искал закономерность. И во время бега, задыхаясь, проводил тщательный анализ. И наконец нашёл! Предельно просто: перед первым глотком нужно посмотреть на часы, умножить число минут на два пи и взять синус! Если результат положителен – в турке арабика, если отрицателен – робуста. Как всё легко! Толик ликовал, ежедневно с честью побеждал и больше уже никогда не бегал вокруг казармы. Капрал разводил руками и вздыхал – больше некого было гонять с полной выкладкой.

– Толик, Толик, – смеясь, спрашивали мы, – а что, если бы капрал засыпал в турку смесь арабики и робусты?

– Это было невозможно, – отвечал Толик. – Наш капрал был истинным пуристом. Или арабика – или робуста! Смеси – для свиней, так он говорил.

7E. Истории безоблачного детства. О похвальбе

В детстве мы с братиками тоже были настоящими максималистами. Если кто-то хоть чуточку нам нравился, мы восторгались им безоговорочно и превозносили до небес, а если хоть чем-то отталкивал, сразу ненавидели и старались уничтожить. Особенно доставалось соседям – тем, кто подозревался нами в различных подлостях и мерзостях. Некоторые из них, сумевшие доказать свою невиновность, великодушно прощались, с другими же, уличёнными, мы обходились по всей строгости.

Однажды в начале июля в дом к востоку от нас заселился благообразный мужчина под шестьдесят, среднего роста, полноватый, круглолицый, любитель добротных шерстяных костюмов, которые он носил даже дома – мы видели всё сквозь щели в заборе. Несколько дней он улыбался и махал нам издалека, а вскоре пришёл знакомиться. Первым же делом он восхитился маминым цветником, и с большим вниманием выслушал её рассказ о георгинах и гиацинтах, ахая и поддакивая. Войдя в дом, он втянул воздух и с почтительным удивлением спросил, чем у нас благоухает. «Особая смесь латакии?» –осведомился он у папы. Папа гордо подтвердил и, усадив соседа в кресла, стал с наслаждением повествовать о тернистом пути, по которому ему пришлось пройти в поисках своего табака, и как теперь он выписывает его прямиком из Вирджинии. Сосед слушал и сладко улыбался, щурясь и глубоко дыша; одну руку он держал в кармане, а другой потирал грудь под пиджаком. За чаем с гренками и абрикосовым джемом сосед чмокал и стонал от удовольствия, закатывал глаза и подробнейшим образом записывал в блокнотик рецепты. О себе он говорить избегал – живёт мол тихо и скромно, собирается завести котика – и сразу менял тему, нахваливая маме её ребятишек, то есть нас. Колик толкнул меня коленкой: будь настороже. Слушая, как Валик похваляется последней картиной, а Толик расписывает свои успехи в естествознании, я со вниманием рассматривал соседское лицо: чёрные глаза прятались в довольных щёлочках, багровые губы лоснились, кончик языка неприлично полизывал в уголке.

Ночью мы держали совет: мы уже уверились, что наш сосед – чудовище, но пока не понимали, какие именно злодеяния он творит. Мы решили следить за ним, и весь следующий день наблюдали, как он праздно прогуливался по городу и здоровался с прохожими: тех, кто был не прочь поболтать, он усаживал на лавочку или за столик кафе, угощал пивом или кофе и, ловко направив беседу к похвальбе, жмурился, поглаживал себя и глубоко дышал. Скоро стало очевидно, что наш сосед питается чужим самодовольством, и мы всей душой возненавидели его. Наутро мы подкараулили соседа у кондитерской, и, напросившись на угощение, выбрали место в глубине зала. Мы оттеснили соседа в угол, окружили его со всех сторон и, не дожидаясь лимонных пирожных, принялись хвастаться. Хулио сказал, что практически все девушки в городе влюблены в него, отчего сосед заулыбался и сыто сузил глазки, и долго перечислял имена, причёски, а когда он невзначай упомянул, что сама герцогиня прислала ему умоляющее письмо с согласием на всё, сосед охнул от наслаждения и промакнул салфеткой лоб. Не давая ему опомниться, Колик похвалился, что знает наизусть все прелюдии Баха, и может по одной лишь ноте указать номер по каталогу, дату написания, дату первой публикации, исполнителя и студию грамзаписи. Сосед сглатывал и дрожащей рукой теребил галстук, он снял пиджак, хриплым голосом подозвал гарсона и попросил «ещё сластей милым деткам, да побольше, а мне холодной водички». Тогда Толик взял слово и молниеносно перемножил одиннадцать шестизначных чисел, извлёк из произведения корень третьей степени, высчитал натуральный логарифм, а потом взялся транспонировать матрицы Якоби – неправильно, но напористо, не оставляя времени на проверку – и сосед понемногу сползал с диванчика, расстегнув рубашку и задыхаясь. Толик мигнул Валику, и Валик заявил, что через год он станет величайшим художником в городе, а через два – в мире, ему дескать уже пришло официальное уведомление из Лувра, в позолоченном конверте. Потом мы встали и торжественным хором рассказали, что наше генеалогическое дерево восходит к Вильгельму Завоевателю, сыну Роберта Великолепного. Сосед хрипел, синел, и уже явно ничего не слышал, но я наклонился к нему и ритмично вколачивал прямо в ухо: «Я! Я! Я!», пока тот не замер с розовой пеной на губах.

7F. Истории безоблачного детства. Об ответственности

Когда мы были маленькими, Восьмое марта в нашем городе считалось важнейшим праздником и отмечалось с особой помпой и пышностью. С самого утра грохотал салют, на улицах было не пройти от цветов, воздушных шаров, жонглёров и акробатов, с крыш домов то и дело запускали серпантины и пергаментных драконов, а на площадях приводили в действие фонтаны с красным и розовым игристым вином. По традиции, папа ровно в полдень дарил маме роскошный подарок, кольцо с бриллиантами или закладной вексель, а потом мы все вместе давали перед ней небольшое семейное представление. Иногда мы пели, иногда танцевали, а иногда, нарядившись в старинные кружева из ломбарда, устраивали спектакль. Например, была коротенькая постановка, в которой мы с братиками по очереди декламировали нравоучительные высказывания разных заслуженных людей, а папа, укрывшись за холодильником, проникновенно-бархатным голосом объявлял их имена и профессии.

Мы в ответе за тех, кого приручили! Антуан де Сент-Экзюпери, авиатор

Мы в ответе за тех, кого научили! Вера Николаевна Кононова, педагог

Мы в ответе за тех, кого полечили! Мартин Кристофер, хирург

Мы в ответе за тех, кого накормили! Сурен Авакян, повар

Мы в ответе за тех, кого посадили! Гюнтер Вайнкопф, судья

Мы в ответе за тех, кого замочили! Паоло Веронезе, мафиози

Мы в ответе за тех, кого заразили! Ван дер Маален, носитель ВИЧ

Мы в ответе за тех, кого укусили! Андраш Микеш, вампир

Мы в ответе за тех, кого облучили! Пи Пи, инопланетянин

Мы в ответе за то, что пили! Алесь Бухович, алкоголик

Мы в ответе за соус чили! Все вместе, стройным и мужественным голосом

Эта постановка не очень понравилась маме – она сочла, что мы незаслуженно надсмехаемся над её любимым Экзюпери, и в наказание заставила нас взрыхлить и унавозить все предназначенные под редис грядки, невзирая на праздник.

80. Истории безоблачного детства. О сливочном масле

Больше всего на свете наш папа презирал сливочное масло. Когда папа вспоминал о сливочном масле, брови его угрюмо хмурились, а уголки губ опускались, как будто он изо всех сил сдерживал подступающие из недр души проклятия. Зато перед маргарином папа благоговел. За завтраком, глядя, как мы уписываем толстые, обильные маргариновые бутерброды, он впадал в сентиментальное настроение и сердечно вздыхал:

– Кушайте, кушайте, детоньки мои. Корова – дура, маргарин – молодец!

Глаза его подёргивались влагой, и он, не в силах совладать с умилением, вставал и ходил вкруг стола, ласково гладя нас по головам. Но иногда, не совладав с негодованием, он останавливался, гневно топал ногами и яростно гремел:

– Ну а если я хоть раз – повторяю, хоть раз! – замечу, что кто-то из вас!.. Ел сливочное масло!.. Я!.. – и, обведя нас угрожающим взглядом, папа командовал: – За мной!

Мы, торопливо глотая остатки бутербродов, послушно бежали за ним. Папа спускался по гулкой лестнице в гараж, зажигал свет и распахивал дверцы верстака. Шарил внутри, выбирая огромный гвоздь, и сильными движениями вытянутых рук сгибал и разгибал его. Раз, раз, раз! Гвоздь покорно ломался, и папа протягивал нам его останки, неровные и горячие на изломе.

– Вот так будет с каждым! Уяснили?

– Да, папочка.

Мы очень любили и уважали папу, но из чувства протеста и любопытства нам неудержимо хотелось попробовать сливочного масла, хотя бы крохотный кусочек. И вот однажды, выбрав пасмурную безлунную ночь, мы разбили окно в гастрономе номер три и забрались внутрь, светя фонариками. Мы отыскали молочный отдел и, дрожа от возбуждения, стали перебирать холодные брикетики масла – какого отведать? Первым решился Валик – он отвернул фольгу и, зажмурившись, лизнул. Как отвратительно, прошептал он. Вслед за ним отважились и мы – разворачивали, нюхали, кусали. Я до сих пор помню этот невыразимо омерзительный вкус сливочного масла! Мы долго плевались, вытирали языки салфетками, запивали масло дюшесом – но всё зря, его гадкий вкус накрепко приклеился к нашим гортаням. И только благодаря Хулио, сообразившему закусить маргарином, нам удалось от него отделаться.

С тех пор мы всегда верили папе и никогда не сомневались.

81. Истории безоблачного детства. О раковых шейках

По средам после двух, если не было дождя, мы всей семьёй отправлялись на обед к бургомистру, проживавшему с женой, дочерьми и многочисленной челядью в двухэтажном особняке за мелькомбинатом. Издалека завидев нас в бинокль, бургомистр выходил за ворота, расставлял ноги покрепче и исполнял небольшую приветственную арию, то из Короля Артура, то из Мавра. Он был невероятно толстый и для свободы движений носил широчайшие шевиотовые бермуды и просторное испанское пончо. Ему нравились перстни с рубинами, поясные кинжалы и причудливые пирсинги, которые он впрочем себе не позволял. Супруга его, Марья Степановна, до революции владевшая речным портом, была женщиной степенной, немногословной, и любила приговаривать: из ошибки извлеки пользу. Мы с братиками подозревали, что она хочет выдать за нас своих дочерей, и заранее условились наотрез отвергать любое самомалейшее поползновение. Но девушки были такие утончённые и изысканно-бледные, что мы не отводили от них взгляд ни на минуту. Они тоже иногда посматривали через стол в нашу сторону, иногда даже игриво, сквозь бокалы или сквозь сахарные крендели. Всякий раз, когда подавали суп, красавицы замирали, будто от неожиданности, и трогательно моргали – они не переносили картофельный суп, но при гостях стыдились отказаться. Однажды между блюдами они повели нас в свою горницу, украшенную портретами Свифта и Дефо. Мы сидели на кровати совсем рядом, почти вплотную, и впервые рассматривали их лица во всех подробностях: припухшие от горячего супа губы, зелёные с крапинками глаза, носы с благородными горбинками, чуть натягивающими кожу изнутри. Ресницы у них были светлые, почти незаметные, и веки от этого казались особенно телесными и откровенными, а глаза – яркими, сияющими и притягательными. Ни мы, ни они не в силах были сдерживать чувства: мы схватились за руки и поклялись друг другу не разлучаться более ни на миг, что бы ни случилось. Мы заперли дверь и стали придвигать к ней трюмо и пианино, но бургомистр уже почуял неладное и загрохотал вверх по лестнице. Он мог бы разрушить нашу баррикаду одним лишь движением, но предпочёл действовать вкрадчиво: посулил нам прогулку на катамаранах, воздушного змея и экскурсию в запретный для юношества музей пыток. Мы с сомнением переглядывались и молчали, а он, не зная, что у нас происходит, обещал всё больше, всё щедрее: и новые платья, и хоккейные клюшки, и котят, и уроки танцев, и раковые шейки. На раковых шейках мы захлопали в ладоши и громко прокричали о нашем согласии. Мы быстро раздвинули трюмо и пианино, отперли дверь и напоследок легко поцеловались в щёки – отложив клятву или вовсе отменив её, мы скакали вниз через три ступеньки, а супруга бургомистра улыбалась и снова и снова повторяла свою пословицу.

82. Побег и скитания. В антикварной лавке

Автобус высадил меня на окраине большого города, с серым небом и влажным ветром, с горизонтом сплошь в фабричных трубах. Таксисты в жарких дублёнках предлагались и бесстыдно заглядывали в глаза, но я прятал лицо и отворачивался. Я даже не знал, как называется город – зажмурился, когда проезжали указатель, чтобы не знать. Найти того, кто сам не знает, где он, вдвойне сложнее – так я рассудил. Осваиваясь, я брёл по пёстрым торговым галереям, стоял у витрин, рассматривал манекены. В антикварной лавке седой господин энергично полировал бархаткой медный чайник, и я зашёл поглазеть.

– Это что у вас? – он кивнул на картину у меня под мышкой.

Я показал. В самом деле, почему бы и не продать.

– Это правда?! – он выкатил на меня огромные глаза.

Я пожал плечами. Какая-то хатка.

– Это же Веласкес! – он подбежал к выключателю, зажёг все лампы и уткнулся очками в картину. – Веласкес!

– Не думаю, – попытался я остудить его пыл, но он только ревниво дёрнул плечом.

– Это Веласкес!

– Но позвольте, Веласкес живописал вельмож, а здесь деревенский домик и яблони… Куры какие-то…

– Молодой человек! Вы будете меня учить? Сколько вы хотите за вашего Веласкеса?

Я поднял ладони и поднял брови, стараясь придать жесту наибольшую неопределённость. Он коротко застонал и побежал в подсобку. Бывают же такие энергичные седые господа! Я заглянул за ним: он присел у сейфа и пикал кодовым замком. Обернулся: «Сумка есть?» Сумки у меня не было, и он схватил свой портфель, изысканно-крокодиловый, коричнево-коньячный, вытряхнул из него бумаги и стал набивать пачками банкнот. Доллары, дойчмарки, фунты стерлингов, японские иены, какие-то непонятные облигации, доверху, с горкой. Я принял портфель, слегка отстраняя руку и изображая на лице брезгливость пополам с высокомерием, и бросил:

– И чайник.

– Какой чайник?

– Медный.

Он охнул, на секунду зажмурился, как бы прощаясь с чайником, а потом метнулся, сунул его в пакет с наклонными надписями «спасибо» и подтолкнул меня к двери. Не торопясь, я вышел и двинулся дальше, в одном магазинчике приценился к полосатым шарфикам, в другом спросил папирос, в третьем узнал, где здесь ближайшее агентство недвижимости.

83. Истории безоблачного детства. Об уроках пения

Наш школьный учитель пения, сеньор Рунас, бывший аббат, урождённый пуэрториканец, был человеком безобидным, но с явственным приветом, и мы долго не могли к нему привыкнуть. Например, у него на столе стоял портрет Моны Лизы в пластиковой рамочке с сердечком, будто она была его подружкой. И он круглый год носил полосатую вязаную шапочку, даже в жару. Петь он не пел, только сипел на губной гармонике, и почему директор вообще его принял – это загадка. Сеньор Рунас часто пропускал уроки только ради того, чтобы послушать музыку в своё собственное удовольствие, можно подумать, другого времени ему не хватало. Сначала нам это нравилось, а потом стало бесить, и мы всё выведали. В его кабинете на подоконнике стоял плоский чёрный проигрыватель, а из стола выдвигался большой ящик, в котором он хранил свои любимые сто дисков, ровно сто. Он регулярно выписывал по каталогам новые диски – он сам нам об этом рассказал – и обновлял коллекцию, предавая прошлых фаворитов презрению и поруганию. И если по пути в школу мы находили в помойной яме Кита Джаррета или «Пылающие губы», исписанные глумливыми фломастерными ремарками, то было очевидно, что он сменил их на каких-нибудь Маркуса Поппа или «Смерть в июне». Поразительная безвкусица! Однажды мы не выдержали и на большой перемене залили ему ящик с дисками расплавленным пластилином. Мы ожидали испанского неистовства, но он только посмеялся: туда им и дорога, детки! И если бы только это. Бывало, смотрит в классное окно и вздыхает: после такой красоты, детки, и умереть не жалко! Мы выглядываем, но ничего такого не видим – берёзки, птички. А подоконник вам тоже красивый? – спрашиваем. И он торжественно подтверждает, и начинает описывать достоинства подоконника: и гладкий, и широкий, и толстый. И так со всем. Однажды мы принесли ему птичий помёт в полиэтиленовом пакетике и протянули. Но и здесь он остался доволен – принялся нахваливать человеческое обоняние, насколько оно, дескать, сильное и нежное, какие тонкие оттенки способно различать. Колик предлагал запереть его в чулане на пару дней – как он тогда запоёт? Но мы подумали и решили, что лучше не трогать. Кем стал бы сеньор Рунас без своих розовых очков – неизвестно. А вдруг ввёл бы розги? И мы совсем оставили его в покое, а на уроках пения играли в дурачка или жгли костёр за школьной оранжереей.

84. Истории безоблачного детства. О становлении

Когда мы с братиками были маленькими, каждый родитель, каждый знакомый и каждый просто прохожий олух норовил осведомиться: кем вы хотите стать, детки, когда вырастете? Как будто это имеет хоть какое-то значение! Кем, кем, кем? И постепенно мысль о становлении вбилась в наши лбы, и мы понемногу начали хотеть кем-нибудь стать. Только Колик не поддавался на давление. Сначала он попросту игнорировал вопросы, отмалчивался, а потом, когда взрослые раз за разом одобряли нас, а на него смотрели снисходительно, как на маленького, разозлился. Он принялся дразнить и высмеивать нас, и особенно почему-то нападал на Валика, который захотел стать художником.

– Представь, Валюня, в мире сейчас миллион художников! И весь этот миллион сидит у мольбертов и возит по ним кисточками! И ты, как дурак, будешь сидеть и возить? Левой-правой, левой-правой! Я – один из миллиона, это звучит гордо! Ха-ха-ха!

Но Валик спокойно и логично отвечал:

– Ну хорошо, Колюня, а ты что будешь делать?

– Я ничего не буду делать!

– В таком случае ты будешь одним из ста миллионов бездельников! Ха-ха-ха! Валяюсь на диване и горжусь!

Тогда Колик заявил, что он будет сидеть в углу и держаться правой рукой за левое ухо! Такого никто в мире не делает, ну разве что пару человек! И правда, целую неделю он не играл, не баловался, не ходил на улицу и тратил всё своё свободное время на сидение в углу и держание правой рукой за левое ухо. Нам было жаль Колика, и мы старались не обращать на него внимание, чтобы не провоцировать упрямство. Но через неделю он сам перестал – поняв, что рискует попасть в число десяти миллионов сумасшедших. «Людей слишком уж много, слишком», – полюбил он с тех пор приговаривать с кривой улыбкой. Валика он больше не высмеивал, участливых олухов обходил стороной и постепенно вливался в число ста миллионов уголовников.