Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

15. Истории безоблачного детства. О двух типах

– Большинство женщин, детки, можно разделить на два типа, – говорил нам папа, когда мы были маленькими. – Есть простые женщины, а есть женщины восторженные.

Он вздыхал, качал головой, и заранее сокрушался о тяготах и невзгодах, которые женщины обрушат в будущем на наши нежные головы. Женщины простые, ничего кроме денег не понимающие, будут требовать от вас деньги и презирать вас за их нехватку. Женщины восторженные, преклоняющиеся перед «великими людьми» или «великими идеями», будут требовать от вас совместного преклонения и презирать вас за то, что вы не велики. Папа скорбно смотрел нам в глаза и грустно обнимал за плечи. Мы хмурились. Мы не знали никаких женщин, кроме мамы, и считали, что папа говорит именно о ней. Папа подмечал это и делал оговорку – эх, детки! вот ваша мама совсем не такая. ваша мама особенная! А какая наша мама? – спрашивали мы, начиная гордиться, но папа уже опаздывал на работу, поспешно повязывал галстук, хлопал по карманам в поисках ключей, хватал шляпу и убегал.

Чтобы проверить, чем же отличается наша мама от ужасных женщин, мы с Хулио переоделись в Жан-Поля Сартра и в Альбера Камю, приклеили усы и бородки и вошли к ней. Она смотрела сериал, крутя в руках пульт.

– Мы Жан-Поль Сартр и Альбер Камю! Мы пришли сообщить, что вы удостоены экзистенциальной премии в размере 100000 евро.

Мама усадила нас пить чай с лимоном и мармеладками, налила коньяку, предложила пледы. Она расспрашивала нас о Франции, рассказывала о своём житье-бытье. Напоследок она заметила:

– Большинство мужчин можно разделить на два типа – одни просто хотят потрахаться, а другие хотят, чтобы ими восхищались. Хотя бывают и исключения, вот как мой муж, например.

Мы не поняли, что значит «потрахаться», но заинтересовались. Во-первых, словом, во-вторых, папой. Мы переоделись в Анну Ахматову и в Марину Цветаеву и поехали к папе на работу, рассчитывая встретиться с ним во время обеденного перерыва. Нам надо было ехать на трамвае-тройке, но Хулио предложил сесть в семёрку, чтобы срезать угол. Из-за этого мы опоздали к папе и так ничего и не узнали. Но мы не унывали! Мы пошли к озеру, сидеть на обрыве и смотреть на чаек.

16. Истории безоблачного детства. Об винегрете

Наши мама и папа, как и все семьи в те светлые времена, жили в полной гармонии, душа в душу, и даже никогда не ссорились. Ну впрочем конечно иногда всё-таки ссорились, и даже довольно часто, но уж по крайней мере не то что нынешние пары. Теперь чуть что, сразу бегут разводиться! А тогда нет, и в мыслях такого не было, хотя ругались что ни день, даже вспомнить приятно. Например, папа мой был, как тогда говорили, grammar nazi, то есть за лишнюю запятую готов задушить, а мама превыше всего ценила свободу, и плевать ей было. И вот как-то раз папа её уличил, что она не имеет ни малейшего понятия, как правильно писать слово «винегрет». И он усадил её за парту, вместе с нами, двоечниками, и заставил писать «винегрет» сто строчек, а если хоть раз ошибётся, то двести. Чтобы не ронять его авторитет, она подчинилась и села и написала – с непроницаемым лицом. Но потом! Потом она пошла на кухню и приготовила четыре разных блюда, во-первых, традиционный винегрет, а во-вторых-3-4, новинки сезона: венигрет (со сладким перцем, кешью и диким рисом), винигрет (с бананом, вишней и роллтоном) и венегрет (с портвейном, цукатами и кока-кольной подливкой). Она сама их изобрела, а значит имела право поименовать как хочет! И съел-то папа съел, и даже с удовольствием, но она заставила его запомнить, как называется каждое блюдо! И готовила каждый день, и если он ошибался в названии, то шёл стричь газоны, а он этого терпеть не мог, но не мог же он ронять авторитет.

17. Истории безоблачного детства. О любви

Когда мы были маленькими, мобильные телефоны были редкостью. И вот на Рождество нам подарили наш первый телефон, один на всех. Звонить было некому, но зато были игры – тетрис и змейка. Мы играли по очереди, а вечером Хулио выдумал баловство: разослать сообщения на случайные номера. Мы написали на десять номеров «Я не могу без тебя жить», и стали ждать.

Скоро пришли ответы: «Я люблю тебя, Машенька», «Будь ты проклят, мерзавец», «Вы не туда попали». Остальные не ответили.

А через пару дней пришло последнее: «В томленье сладком грудь моя трепещет, и робко нежности касается рука».

И Хулио целую неделю ходил сам не свой, впечатлившись. Он был твёрдо уверен, что этот ответ пришёл от прекрасной девочки, предназначенной ему судьбой, но терзался, мучился и страдал, не решаясь позвонить. Он влюбился. Наконец смелый Колик взял у него телефон и позвонил сам. «Это мужик», – сказал Колик, возвращая телефон и полагая, что вопрос исчерпан. Но Хулио только усмехнулся. И продолжал любить ту девочку.

18. Истории безоблачного детства. О полноценности и насыщенности

В нашем городке наделы земли вокруг домов были не прямоугольные, как везде, а шестиугольные, как соты. Делалось это для того, чтобы у каждой семьи было побольше соседей – не три, а целых пять. Конечно, при таком раскладе возникали известные сложности с улицами, но ведь улицы – это не главное, ни в градостроительстве, ни в жизни. А что главное? Главное – это полноценность и насыщенность, формулировали жители нашего города. А разве можно достигнуть полноценности и насыщенности посредством одной лишь шестиугольности? Увы, нельзя. Поэтому считалось полезным и правильным как можно чаще обмениваться домами и переезжать – и таким образом приобретать ещё больше соседей.

Наша семья переезжала не слишком часто, не чаще раза в год – потому что папа был человеком солидным и размеренным, а мама была переборчивой и соглашалась только на просторные дома, «чтоб мальчики не наталкивались друг на друга». Но многие из горожан, у кого семья была небольшая, или вовсе одиночки, менялись домами чуть ли не каждый месяц. Транспортные компании процветали; на улицах ежедневно случались затяжные пробки из-за длинных синебрезентовых фур, пытающихся вписаться в запутанные повороты переулков. С самого утра по всему городу дымили дизели, сновали менеджеры по недвижимости, ругались грузчики, голосили хозяйки расколовшихся роялей…

Печальную известность приобрёл один из горожан, немолодой химик-неорганик, страстный любитель переездов, который к пятидесяти трём годам внезапно обнаружил, что пожил абсолютно во всех домах города. Те, кто в момент обнаружения находился неподалёку, рассказывали, что химик издал необычайной силы крик, протяжный нутряной вой, от которого у слышавших похолодели руки и покрылись мурашками спины. Он выскочил и побежал по улице, колотя себя в грудь и разрывая одежды, рыча и хрипя, сея панику среди цветочниц и бакалейщиков. Его удалось успокоить лишь бутылкой плодового вина, причём одни утверждали, что он принял её внутрь, а другие, злые – что получил ею промеж глаз. Потом несчастный поселился в палатке на краю города, у нового строящегося дома – он дни напролёт просиживал на поддонах с кирпичом, в молчаливой тоске, а прорабы его прогоняли. Но на дом уже была очередь, и химик вскоре пропал. Одни говорили, что он подался в другой город, а другие, злые – что строители его замуровали.

19. Мрачные застенки. Это наше Училище

Папин ниссан прощально гуднул, развернулся, хрустя гравием, и покатил назад, к далёкому дому. Я без слёз, без крика смотрел ему вслед. Как только я моргнул, ниссан растворился в рощах, а меня взял под локоток хмурый старик-провожатый. Я был последним, остальные приехали на автобусе и ждали только меня. Странные дети: в старых серых одеждах, угрюмые, ковыляющие. Нас вели вдоль бетонного забора к двухэтажному зданию из красного кирпича, и я рассматривал спутников. Скрюченный мальчик в полушубке и калошах, мальчик со шрамами на бритой голове, мальчик без руки, девочка с замотанной шерстяным платком огромной головой, девочка на костылях. Мне стало жутко и я стал смотреть на забор: как будто вафельный, весь из квадратиков, с толстыми трубами и ржавой арматурой. У здания, с виду заброшенного, с пустыми окнами, нам велели построиться по двое. Я оказался рядом с девочкой в чёрных очках, она положила лёгкую руку мне на плечо и улыбалась в пространство. «Это наше Училище», – сказали провожатые старички. Они стали спускаться по лестнице в подвал. Это было похоже на сказку о Гарри Поттере, но там дети шли по лестнице вверх, а мы шли вниз. Холодные влажные стены, полумрак. Внизу нас встречал маленький человечек, весь вывернутый, с горящим взглядом, и спрашивал: как тебя зовут? И записывал в книгу. При виде меня глаза его вспыхнули особенным светом: какой хорошенький! какой чистенький! Ролли? так-так... Мне было страшно, но я как будто оцепенел и не мог кричать. Нас провели в комнаты. Я поставил свой сундук на рундук и потерянно сидел. Окон не было, но кровать была мягкой, пружинной. Мальчик напротив меня, слабый, с бледными волосиками, не дожидаясь вопросов, стал рассказывать нараспев, раскачиваясь, как рабочие нашли его в соляной шахте и усыновили. Рабочие выкормили его пшеном и свиным жиром, благодетели. Посмотри, какие у меня пальчики, Ролли. И тогда, увидев его пальчики, я закричал.

1A. Истории безоблачного детства. О пресной воде

Когда мы были маленькими, папа почти каждый вечер заходил уложить нас спать, накрывал одеялами и рассказывал сказку. Папа знал множество мрачных и страшных сказок, и такие мы любили больше всего, но частенько он разбавлял их добрыми и оптимистичными, в воспитательных целях. А иногда случались истории, в которых вообще ничего невозможно было понять, например сказка про воду.

– Жил-был один человек, ни высокий ни низкий, ни худой ни толстый, и вот однажды он прочитал статью про экологию, в которой пугали всевозможными катастрофами и вымираниями. Особенно его ужаснуло – аж сердце сжалось – что может кончиться пресная вода. Почему именно это ужаснуло, а не дыры, скажем, в озоновом слое? Никто не знает. Может, он чаю много пил. Короче говоря, потерял он с тех пор и покой, и сон. Маялся-маялся, думал-думал, и придумал. Купил он домик в деревне с участком земли, разметил участок на квадраты, и на каждом квадрате стал рыть ямы. Выроет яму, забетонирует дно и стенки как следует, а потом наполняет её водой и крышку герметично прилаживает. Дело конечно непростое и небыстрое, но за год, не переутомляясь, он успел законсервировать двадцать кубометров. И дальше бы консервировал, но тут вода стала дорожать, дорожать, а потом и катастрофа грянула. Не осталось больше на земле пресной воды, и человечество вымерло. А тот человек свои запасы расходовал экономно, и ему до самой смерти воды хватило, лет двадцать ещё прожил. А носки в море стирал, стирать можно и в солёной воде, ничего страшного. Вот так-то, детки. Спокойной ночи!

Папа погасил свет и вышел.

– Жуткая сказка! – сказал Хулио с содроганием. – Все умерли.

– Но главный герой-то выжил! И дожил до естественной смерти, – сказал Колик. – Это хэппи-энд.

1B. Истории безоблачного детства. Об абсолютном чепчике

Наша мама до истерики боялась уховёрток. В детстве её напугала бабушка: если будешь плохой девочкой, она заползёт тебе в ухо и проткнёт барабанную перепонку! Мама, конечно, не перестала плохо себя вести, но с тех пор ложилась спать только в чепчике. Даже в летнюю жару! Папа пытался убедить её в смехотворности страхов: иронией, логикой, википедией, юными натуралистами, но всё зря.

Зато маме было легко делать подарки! Не надо думать. На Новый год, на Восьмое марта, на День рожденья – новый чепчик, кто на какой горазд. Папа отдавал предпочтение престижу и классике: чёрный креп-жоржет, красный атлас, золотая оторочка. Мне нравилась нежность: я выбирал мягкую пряжу пастельных тонов, шёлк и тонкую козью шерсть, вышивал наклонным шрифтом «Милая Матушка, Роланд Любит Тебя» и сердечко. Толик считал, что важна основательность и практичность: твидовые чепцы с меховой подбивкой, с ушами, резинкой и завязками, чтоб ни одно насекомое не пробралось. Валик мастерил артистичные хэндмэйды в разных стилях: дада и декаданс, Доре и Делакруа, с неожиданными вставками из цветной соломки, линолеума или одноразовых стаканчиков. Хулио отказывался участвовать в этом безумии: он всегда дарил только цветы, только красные герберы.

Ну а Колик – Колик маялся. Временное средство? Трогательный, но формальный подарок? О нет, Колик был не таков! Он взыскал абсолюта. Из праздника в праздник Колик дарил пустяковины: наволочку, кастрюлю или коробку конфет, а сам неустанно хмурил лоб, мучился, мыслил. Читал Апокалипсис и Е.П.Б. И вот однажды, на мамины Имянины, торжественно преподнёс: простой белый чепчик. С чёткой надписью на изнанке: «Уховёртка Умри Смертью Чёрной». И четыре страшных креста.

Надела мама чепчик, легла, заснула. А среди ночи раздался из спальни крик! Вбежал папа, вбежали мы. Рассказала – явился ей во сне Верховный Уховёрт, упал на колени и просит: «Сожги, матушка, чепчик этот зловещий, пощади моих детушек! Клянусь тебе церками своими царскими, что уйдёт наш народ из твоего дома навсегда и вовек близко не приблизится!» Что ж. Подумали мы и порешили на семейном совете: принимаем завет насекомый. Вышли в огород, выкопали ямку, да и сожгли чепец дотла. И землёю засыпали.

Вот так и перестала наша мама уховёрток бояться – поверила. Но чепчики всё равно любила по привычке.

А Колика мы с тех пор зауважали.

1C. Истории безоблачного детства. Первая картина Валика

Наша мама, большая поклонница искусств, часто водила нас в музей. В нашем городе был только один музей – художественный. Некоторые называли его галереей, некоторые – выставочным центром. Поскольку в наших краях с самого палеолита не рождалось ни художников, ни скульпторов, ни даже коллекционеров, то показывать в музее было ровным счётом нечего. Но его директор, человек бодрый и деятельный, не растерялся в сложной ситуации и развесил на стенах копии полотен великих художников. Принтеров, чтобы распечатать репродукции из интернета, в те времена ещё не было, и директору приходилось делать копии собственноручно. Рисовать он не умел, и все копии были текстовыми. Это выглядело немного странно – роскошные рамы с белыми листами ватмана и сдержанными строчками описания в центре – но зато музей мог позволить себе головокружительные собрания, которые и не снились столичным галереям. Рядом висели «Вавилонская башня» Брейгеля, «Сикстинская Мадонна» Рафаэля, «Возвращение блудного сына» Рембрандта, «Благовещение» фра Беато Анжелико, «Демон» Врубеля, «Звёздная ночь» Ван Гога, «Оборона Севастополя» Дейнеки и ещё неисчислимое множество не менее известных картин. В первых залах рамы были огромными, на полстены, но директор быстро понял, что места не хватает катастрофически, и из зала в зал размеры картин всё мельчали и мельчали, достигнув наконец формата листа писчей бумаги.

Из всех братьев только я охотно ходил с мамой в музей. Мне нравились чистота, пустота и тишина, громкий скрип паркета и обилие непонятных текстов. Остальные братья, завидев маму ещё издали, пускались наутёк. Кто-то прятался в сарае, кто-то в зарослях крапивы, кто-то взбирался на дерево и замирал. А кое-кого маме удавалось отловить и приобщить к прекрасному.

Валик тоже однажды попался ей, потеряв на бегу сандалию и из-за этого не успев затаиться между мусорных баков. Он был отведён в музей, где, в отличие от меня, испытал горечь и унижение. Ему случалось видеть на открытках, какими должны быть правильные музеи. Валик допускал, что пару текстовых картин – это забавно и занимательно. Но не весь же музей целиком! И он поклялся заполнить его стены настоящими картинами.

Первую свою картину Валик сделал из остановившегося будильника, разобрав его на частицы и разместив их на куске картонной коробки в виде развернувшейся спирали, устремлённой вверх.

Директор музея охотно принял её в дар и повесил на престижном месте – между Моне и Дега.

1D. Истории безоблачного детства. О самом маленьком композиторе

Однажды, когда мы с Хулио пришли посидеть на обрыве у озера, мы застали там маленького человечка. Он был не карлик, а просто невысокий и худенький, около пятидесяти, в пальтишке. Беззаботно покачивая головой, он отламывал кусочки от булки, катал из них шарики и швырял чайкам. Это место было нашим, и мы предложили ему представиться, на что он с любезным видом отрекомендовался как самый маленький на свете композитор.

– Почём вы знаете, что вы самый маленький? А вдруг какой-нибудь Саммартини или Джеминиани был ещё меньше? – сказал Хулио.

– Дело не в росте, – ответил человечек. – Просто я мало чего написал. Всего-навсего одну коротенькую мелодию!

И он, подняв бровь, красиво пропел её: лу-лу-лу!

– Да, но если я напишу мелодию ещё короче? – сказал я из чувства противоречия. – Лу-лу? Тогда всё? Вы уже не самый маленький композитор?

– Всё равно я самый маленький. Всё-таки рост тоже влияет! Посмотрите – вы хоть и дети, но уже выше меня на полголовы и толще!

Возразить было нечего, и мы признали за ним его титул. Он отломил нам булки, и мы стали тоже катать и швырять, а чайки не ленились и бросались даже за едва заметными крошечками. Самый маленький композитор рассказал нам, что больше всего на свете любит зефир в шоколаде, и у него всегда с собой коробочка. Он научил нас, как правильно его есть: нужно сначала аккуратненько обкусать шоколад, вот так, смотрите, а потом уже сам зефир, он тогда особенно нежный; и не зубами, а посасывать. Нравится?

1E. Побег и скитания. В страшном доме

У своего приятеля на санстанции я провёл неделю или две, пока в один из дней он не сказал, что подыскал мне место получше. И вот, ранним-ранним утром, холодным, туманным, он отвёз меня на своём ниссане к женщине. Женщина эта была лет шестидесяти или шестидесяти пяти, с волосяным пучком на затылке, как раньше любили учительницы. Она улыбалась мне подкрашенными губами и показывала дом: здесь ванная, здесь кухня. Её единственный сын уехал работать в США программистом. Я вздрогнул и быстро опустил глаза, чтобы она не заметила, как заколотилось моё сердце. «Сын присылает мне ежемесячно некоторую сумму, чтобы я ни в чём не нуждалась», – продолжала она со сдержанной гордостью. Я заставил себя думать, что это просто совпадение – куда же мне идти, снаружи февральская пустота, голод. Мы жили хорошо, хотя немного странно: она вязала, я смотрел в окно. Что она вязала, кому? Я спросил у неё о фотоснимках в гостиной, и она отвечала с добрыми лучиками у глаз, что это все те, кого она у себя принимала, такие же болезные. Что значит «такие же» и что значит «болезные»? больные? болезненные? – думал я, но заставил себя думать, что это просто совпадение, даже не совпадение, а словосочетание. Мы жили хорошо: перебирали рис и гречку, отделяя камушки. Но потом всё вдруг изменилось, исказилось, показало лицо. Она стала покупать пакеты со сладостями, печенье в пакетах, конфеты в пакетах, изюм в пакетах, и вспарывала пакеты ножом. Зачем вспарывать ножом? Ведь на пакетах делают специальные зубчики, чтобы разрывать руками? Или хотя бы ножницами? Вспоров пакет, она значительно взглядывала на меня, и я леденел. Пакеты лопались с сухим шелестом, багровые леденцы рассыпались по скатерти. Фотографии в гостиной немо кричали мне. Медлить было нельзя. Прихватив несколько программистских ассигнаций, в одну из ночей я бежал прочь из страшного дома.

1F. Истории безоблачного детства. О желаниях

Когда мы с братиками были маленькими, мы жизни не представляли без того, чтобы всласть не поподглядывать за соседями сквозь щели в заборе. Обычно за каждым из нас закреплялась своя сторона, и за ней полагалось тщательно наблюдать – а перед сном мы рассказывали друг другу увиденное. Время бежало, соседи сменялись, и чего только мы не насмотрелись!

Как-то раз Колику достался сосед с красной крышей, адвокат, доморощенный философ и большой чудак. Через несколько дней Колик рассказал, как тот прямо в пижаме вышел на крыльцо, простёр руки в стороны и кратко изложил свою философию:

Тот, у кого есть желания – глупец.

Тот, у кого нет желаний – мертвец.

Есть только один способ не быть ни тем, ни другим: методично и непрерывно делать то, что тебе может захотеться, ещё до момента возникновения желания.

Иными словами, надо делать то, что тебе не хочется.

Тезисы соседа произвели у нас фурор – мы забросили все остальные заборы, сосредоточили внимание на философском и были свидетелями тому, как сосед воплощает теорию в жизнь. Некоторое время он попросту водил к себе по утрам разных дам, а к обеду напивался пьян – очевидно, предвосхищая таким образом позывы плоти. Но всё это получалось у него слишком легко и быстро прискучило; и он начал искать дела, которые бы ему не хотелось делать в большей степени. Он стал подниматься на заре, обливался холодной водой и подолгу изнурял себя упражнениями с гирей. Вскорости же, видимо почувствовав вкус к спортивному образу жизни, бросил его и перешёл к сложным и бессмысленным занятиям: выбирал горох и чечевицу из золы, как у братьев Гримм, выбирал просо из мака, как у Шарля Перро, выбирал наконец мак из мака, замеряя каждую маковку штангенциркулем и отмечая показания в таблице. Но и этого адвокату было недостаточно – он часто вскакивал, плевался и потрясал кулаками от недовольства. Мы уже не сомневались, что дело добром не кончится, так оно и случилось. Однажды утром мы увидели, как адвокат вышел из дома, неся верёвку и наручники, и решительно зашагал к высокой яблоне. Толик тут же бросился вызывать пожарных, а мы в страхе смотрели, что будет. Сосед вскарабкался на яблоню, привязал к суку верёвку, верёвку привязал к наручникам, а наручники защёлкнул на сведённых за спиною руках. Вдалеке уже выла пожарная сирена, но он успел осторожно соскользнуть с ветвей и повиснуть. Руки выкручивались, выламывались у него за спиной, он рычал от боли, но лицо его сияло от необыкновенной полноты жизни – вот сейчас он и вправду не был ни мертвецом, ни глупцом! Через четверть часа пожарные уже сняли соседа, выслушали, поставили двойку по логике и отвезли в смирительный дом номер пять. С тех пор мы его и не видели, наверное, он нашёл своё счастье где-то там.