Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

AE. На обороте портрета. О туфлях

«Больше всего на свете я не люблю высокие женские туфли с отверстием на носу.

Из этого отверстия всегда выглядывает ноготь на кривом, скрюченном большом пальце. Этот кривой палец превращает женщину в урода, и уже ничто не в силах её спасти.»

AF. Истории зрелости и угасания. О познании

Когда Колику исполнилось сорок три года, он объявил, что желает познать женщину. На наш вопрос, отчего он не познал её раньше, как все приличные люди, Колик отвечал – чем дольше подготовление, тем полноценнее познание. Мы не подали вида, но сразу почувствовали, какие мы дураки. Мы надели пальто и пошли по улице, разглядывая женщин. Сами мы давно познали по женщине, а Хулио даже и не одну, и нам было грустно, но брат есть брат. Несмотря на долгое подготовление, Колик похоже не знал, чего хотел, и мы помогали ему выбирать. Вон ту? Или может вон ту? Наконец Колику понравилась одна в кофточке, и мы повели её домой. Она была немного странная – села на диван, держа сумочку на коленях, и молча осматривалась. Чтобы не смущать Колика, мы натянули леску и завесили диван простынёй, с узором из рыбок и продолговатых водорослей, а сами устроились в креслах у окна, уперевшись ногами в батарею. Колик тихо шевелится с женщиной, батарея грела, мама внизу слушала радио и скрипела дверцей духовки. Скоро послышался вздох, и мы поняли, что Колик уже познал женщину. Женщина выпила стакан воды и ушла, а мы спустились к маме. По радио давали «Пиковую даму», мы ужинали кукурузным хлебом. «Ты же не разочарован?» – спросили мы у Колика вполголоса. «Нет-нет, что вы», – отвечал он, но слишком поспешно, и у нас остались сомнения. Вскоре вернулся с работы папа, принёс цветы и коньяк, и мама шепнула ему о сегодняшнем событии. «Праавда?!» – радостно пророкотал папа. В такие минуты он становился совсем молодым: ровные зубы, синие глаза, золотистые волосы. Обняв нас всех по очереди, он произнёс торжественный тост в похвалу познанию, и они с мамой преподнесли Колику подарок – набор пушистых зелёных полотенец. Было радостно наблюдать, как он, просияв, растроганно благодарил родителей и, пожелав тотчас же испытать полотенца, мылил в раковине голову. «Познание, познание», – пела вода, струилась белая пена, переливались мышцы под влажной кожей предплечий, и не было в целом мире никого счастливее нас.

B0. Из письма Толика. О бессовестном опережении

<...> Этаж, на котором я работаю здесь – коридор с дверями по обе стороны. В тупике коридора – большое окно с видом и туалеты, один женский и один мужской. Моя дверь – самая ближняя к тупику. И когда я выхожу в сторону туалета, то ловлю на себе взгляды тех, кто держит свой путь издалека – с середины коридора или даже с самого начала. В глазах этих людей – глухое отчаяние, ведь теперь им придётся ждать, пока я вдоволь напользуюсь унитазом, бачком и рукомойником. Как несправедливо – они вышли раньше, а я бессовестно их опережаю. Некоторые из них, более эмоциональные, с досадой машут руками, в сердцах сплёвывают и возвращаются назад – несолоно хлебавши. Но мне тоже несладко – постоянно выглядеть злодеем. Иногда, в особо совестливые дни, я останавливаюсь и всех пропускаю – делаю вид, что вышел просто постоять.

Как вы там, братцы? <...>

B1. Истории зрелости и угасания. О беспокойстве

К тому времени, как нам с братиками исполнилось по сорок пять лет, мы чувствовали себя превосходно: ещё полные сил, но уже знающие, на что их тратить, ещё умеющие мечтать, но уже опытные. Так нам казалось. Нам очень нравилось жить! Но мы чуяли здесь какой-то подвох и никак не могли освободиться от беспокойства. И вот, когда родители устроили нам торжественный праздник в Макдональдсе, арендовав там специальный закуток на два часа и накупив гору жареной картошки и мороженого, мы спросили у папы прямо: что с нами будет дальше? Не торопясь с ответом, папа внимательно и со знанием дела рассмотрел по очереди каждого из нас: оттягивал мочки и заглядывал в уши, оттягивал губы и заглядывал в зубы, оттягивал веки и заглядывал в глаза. Удовлетворённый осмотром, папа шутливо погрозил пальцем и предрёк, что все мы через некоторое время превратимся в гнусных старикашек. Но это ничего, добавил он, это не страшно, в этом есть даже особенная приятность! А потом, сказал папа, вы превратитесь в белые облачка и улетите на небо, так что беспокоиться ровным счётом не о чем.

B2. На обороте портрета. О сангине

«Я хочу портрет сангиной! – выстрелила она с порога. Портрет с ангиной? – сказал я нарочито раздельно, с холодной брезгливостью, я торопился и был раздражён её ужимками, – как вы себе его представляете? распухшая красная шея или просто шарф? Не притворяйтесь! – она беззаботно скалила зубы и подёргивала рукой, как обезьянка. Я не использую сангину! – вспылил я, – я презираю всех, кто когда-либо писал сангиной! всех до единого! уходите! Если вы согласитесь, я покажу вам свои плечи, – она значительно подняла брови. В порыве ярости я сжал кулаки и затопал, не жалея паркета, но впрочем мгновенно взял себя в руки и приказал ей раздеться – чтобы надсмеяться над её безобразием и унизить как можно болезненнее. Но когда она стянула блузу… О, я в тот же миг понял, что она имела право, имела право на всё! Полные, покатые, классически асимметричные, приводимые в ход геометрически безукоризненным каркасом, они тотчас заполнили мои мысли своей силой и великолепной округлостью, роскошной пышностью и богатством тональных оттенков, хотя стоп, откуда же оттенки? Неважно! Я достал всю сангину, которая только нашлась у меня, изрядно сангины, и теперь упоённо впиваюсь, вцепляюсь, тяну время, не хочу её отпускать. О!..»

B3. Истории зрелости и угасания. О вероломстве и прощении

Мой брат Валик вырос очень ревнивым портретистом. Он не переносил всех остальных художников, даже если они не составляли ему ровно никакой конкуренции: и пейзажистов, и маринистов – вплоть до безобидных, никому не причинивших зла анималистов. Сначала, в период становления брата, мы всячески поощряли его нетерпимость и воинственность, чтобы он окреп, но постепенно обнаружили, что зажаты в очень узкие рамки: дома у нас висели только портреты кисти Валика, а если он замечал хотя бы самый скромный чужой натюрмортик, хотя бы в самом тёмном в уголке на веранде, то начинал его высмеивать, язвить и оскорбляться, до тех пор, пока мы его не снимали. Что ж, братик дороже всех! – считали мы и не упрямились. Мы смирно ждали, пока он уедет на очередной вернисаж или сецессион – и тогда уж давали себе волю! Все опостылевшие портреты отправлялись в дровяной сарай, и стены занимало долгожданное разнообразие: мама любила библейские сцены в духе раннего Возрождения, папа – немецких экспрессионистов, а мы с братиками украшали коридоры и спальни фотографиями котят, щенят и соблазнительных актрис в купальниках. Валик долго ничего не подозревал, пока однажды не вернулся из аэропорта за забытым портсигаром и не застал нас на кухне, прилаживающими над холодильником репродукцию Филиппо Липпи. Мы повернулись на грохот: Валик упал и лежал бездыханный; лишь слабая слеза безутешности скатилась по его бледному виску. Мы бросились к нему, обняли, прильнули, но какое могло быть нам оправдание? Взгляд его погас, нос заострился, члены обмякли и похолодели. Мы умоляли его о прощении, но он только дрожал, как в лихорадке, и сдавленно стонал. Мы перенесли его на перину, подали бульона со шпинатом и скорбно сели в ногах, вполголоса сокрушаясь и раскаиваясь в своём вероломстве. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы Колик не предложил робко: а хочешь, мы всё сожжём?.. ты нас простишь? И Валик встрепенулся, и порывисто сел, грозно сверкая глазами: да! жгите сейчас же! Мы вскочили, забегали, стали срывать со стен картины, тащить во двор, валить в кучу и поливать керосином, а Валик мрачно наблюдал с балкона. Наконец папа чиркнул спичкой. Вспыхнуло, загудело, затрещало! Повалил едкий чёрный дым, прямо нам в лица, но мы не отходили – это было наказание за наше предательство. Спустя час, когда всё сгорело и начало остывать, Валик спустился и растоптал золу. Потом он вздохнул, великодушно выпил маминого компота и смог немного простить нас.

B4. Побег и скитания. В тревоге

Вскоре после вселения выяснилось, что меня невзлюбили старушки. Когда я проходил мимо, смотрели подозрительно и напряжённо. Когда шёл сзади – ей в булочную и мне в булочную, почему бы и нет? – нервно оглядывались, останавливались и с прищуром пропускали вперёд.

– Ты чего, бабуся, шарахаешься? – спросил однажды у одной с воротником.

Я старательно напускал на себя свойский вид, но она не поверила, отступила на шаг.

– Иди давай, куда шёл! Проходимец!  – она угрожающе взмахнула сумкой. – Ишь, повадились!

Во множественном числе мне почувствовалось некоторое успокоение: значит, не я один повадился. Чтобы не усугублять и не нагнетать, я почтительно улыбнулся и продолжил свой путь. А шёл я в магазин «Молоко». На крыльце обернулся: к старушке присоединилась другая, в толстом шерстяном платке, и они о чём-то недобро сговаривались, кивая в мою сторону.

Опасаясь непредсказуемых последствий, с того дня я принялся задабривать и приручать старушек: оставлял на лавочках и выступах фундамента конфеты, монетки, прищепки, пузырьки с лекарствами и всякие другие приятные мелочи. Поначалу, когда они, заметив очередной дар судьбы, не торопились принимать его, но потрясали указующим перстом и громко вопрошали прохожих об утере, я был уверен, что это только из-за пугливости. Случись они одиноки лицом к лицу подарком, стеснённость отступит и радость не замутится, я был уверен. Но, к моей тревоге, в одиночестве старушки были ещё более стыдливыми и трепетными: ни зеркальца, ни гребешки, ни хорошенькие картонные коробочки не прельщали их. Какие подвохи чуяли они в невинных вещицах? Они не притронулись ни к яблокам, ни к сушкам с маком, ни даже к шоколадному кексу. Вздрагивая узловатыми кулачками, старушки подтыкали платки потуже и обходили мои приношения по окружности, будто те были неизвестно какими заразными.

Что я мог поделать? Взять их силой? У меня не было силы. Лаской? У меня не было ласки. И я стал просто сторониться старушек, огибать, ускользать, делаться невидимым. Я больше не ходил в магазин «Молоко». Серый шарф, капюшон, зеркальные очки, конспиративная банка минералки в руке, походка следопыта с носка на пятку – и они, казалось, постепенно перестали меня замечать.

B5. Рассказ Колика. О смешном человеке

Колик рассказывал, что однажды с ним в тюрьме сидел очень серьёзный человек. Лицо этого человека не слишком располагало к беззаботному общению, но его немалый срок только-только перевалил за середину, он томился и сам заводил разговоры. И то ли Колик вызвал у него особенное доверие, то ли невмоготу стало держать проблемы внутри, но поведал он Колику всю свою подноготную. Он открылся, что больше всего на свете ненавидел и боялся выглядеть смешным. Откуда это пошло, он сказать не мог, наверное, что-то детское. Например, если в трамвае ему улыбалась девушка, он думал не о сладостных поцелуях, а о розовом прыщике на своём лбу; если улыбался юноша – не о нежной дружбе, а о том, что его рубашка устаревшего фасона; если улыбалась бабушка – не о вишнёвом пироге, а о своих невымытых ушах – не видно ли издалека? И всё это думалось не мимолётно, а очень болезненно. Постепенно он стал всё свободное время отдавать внешнему виду – тренировал перед зеркалом серьёзное выражение лица, тщательно замазывал кожные несовершенства тональным кремом, два раза в день брился, остригал волоски в носу и выщипывал лишние бровинки. Одежду он покупал самую модную, чтобы не выглядеть отсталым, но начинал её носить на полгода позже, чтобы не выглядеть пижоном, и при этом выбирал сдержанные расцветки, желательно монохромные, во избежание неподобающих ассоциаций. Чтобы не ездить в насмешливом трамвае, он купил себе автомобиль престижной немецкой марки, но не самой последней модели и не слишком большой, потому что о владельцах больших машин ходят шутки. Музыку слушал пятидесятилетней давности, проверенную временем, читал исключительно классиков, а чтобы не казаться снобом или пуристом, иногда пил водку и курил папиросу. Друзей он не заводил, потому что друзья любят повеселиться и посмеяться, а уж тем более не заводил жены, чтобы не ставила его в смешные положения. Но, несмотря на все старания, ловил он на себе время от времени непонятные ухмылочки – и бесился тогда страшно. Столько сил, столько лет, столько денег потрачено, а они хихикают, сволочи! А уголовный случай произошёл с ним в субботу, когда он на своём Ауди цвета мокрый асфальт заехал на автозаправку. Вышел – безукоризненно выбритый и причёсанный, с ухоженными ногтями и чистыми ушами, в чуть помятой французской рубашке, слегка потёртых итальянских джинсах и новых японских трусах – а ему навстречу молоденький заправщик в комбинезоне, и смеётся. Ты чего смеёшься? – спрашивает человек, а сам уже бесится внутри. Да так, ничего, анекдот вспомнил, – отвечает заправщик, а сам аж давится. Потемнело тогда в глазах у смешного человека – бросился он на заправщика и забил его до смерти кирпичом. С тех пор перестали ему даже улыбаться, сначала в смирительный дом отправили, потом в тюрьму.

А недавно, продолжил Колик, я его видел на улице. С длинными волосами и бородой, в кожаной жилетке и клетчатых штанах, он шёл, размахивал руками и вопил: синички! синички! Решил, видимо, преодолеть страх и шагнуть навстречу судьбе – стать смешным. Но никто из прохожих не смеялся, все опускали глаза, да и мне почему-то не до смеха было.

B6. Из письма Толика. О слабости

<...> Ужасная слабость!

Когда видишь, как кто-то лакомится конфетой – в тот же миг начинаешь желать конфету. О, сладость слабости! Миг желания: когда кто-то читает газету, когда кто-то курит, когда кто-то смеётся, когда кто-то несёт цветы или новенький пылесос, когда кто-то со вздохом садится на стул.

Стать сильным: стойкость и равнодушие.

Крепость кремня: сказать конфете Нет. <...>

B7. Истории зрелости и угасания. О подземном дедушке

Когда мы с братиками перестали расти и стали совсем взрослыми, мы однажды решились: пора наконец узнать всё сокрытое и потаённое о нашей семье, подозрительно положительной. Мы набрались храбрости и пошли прямиком к папе, который грелся на солнышке за садовым столиком. Завидев нас, он встал и с удовольствием потянулся, вскинув руки и грациозно выгнув спину.

– За табачком, детки? – он поворошил пальцем слой махорки, сушившейся на газете.

– Мы не курим. Мы пришли за другим: изволь рассказать нам о наших дедушке и бабушке. Хватит всех этих умолчаний и недомолвок!

– Разве я вам не рассказывал? – разыграл он невинность.

– Нет.

– О! Как же это? Они были прекрасные люди, необыкновенно прекрасные! Послушайте: дедушка был широкоплеч и статен, как молодой Зевс, в клетчатой рубашке и с бородой, настоящий геолог! А какова была его улыбка! Открыта, бела, широка – будто само счастье на тебя излучается. Каждый вечер, поднимаясь из соляных шахт, он разводил костёр, брал гитару и, обведши всех взглядом, трогал струны… Ни одна девушка, если она была сметлива и добродетельна, не могла не полюбить его! А самая сметливая из них была ваша бабушка – удивительно ослепительная красавица, учительница младших классов, настолько добродетельная, что даже самым последним прожигателям при виде неё хотелось начать жизнь заново. И до такой степени полюбили друг друга бабушка и дедушка, что не долго думая поженились, с большими торжествами и пышностью. И жили они долго и…

– Но от чего они умерли? – мрачно уточнили мы.

– Ну вот зачем вы перебиваете?

Папа потерял нить и прервался, и мы раздосадованно зашикали друг на друга. Собираясь с мыслями, папа теребил бакенбарды и загибал пальцы, будто что-то считал, и вскоре продолжил:

– О, они были чисты и идеальны, и одновременно идеалистичны, без конца восторгались Метерлинком и Кьеркегором, и, глядя на старших людей – а в ту юную пору все были для них старшими – пугались: отчего те такие серые, пустые и циничные? Когда они такими стали? Станем ли и мы?.. Это не давало дедушке покоя, и он, бросив костры и гитару, усиленно размышлял, а бабушка помогала и поддерживала его. Наконец он объявил, что ответ найден: люди неизбежно портятся из-за дурных внешних влияний. Бабушка была целиком согласна, и они в ту же ночь решили, что сейчас находятся на пике своей идеальности, и нужно пока не поздно защититься от порочных воздействий извне. Они собрали все вещи, которые могли унести, и спустились в соляные шахты. Они шли всю ночь, весь день, уходили всё глубже и дальше, пока даже самые отдалённые видеокамеры не перестали фиксировать их, и ещё глубже и дальше, в самые недра. И там, в сердце соляных пещер, они зажили полновесной, неподвластной гнили и гнусностям жизнью.

– Но что они там ели? – удивились мы.

– О, они завели сад и огород, посеяли пшеницу, построили маленькую мельницу, держали коз и делали сыр.

– Но что они там пили?

– О, под землёю струятся чистейшие источники! Они посадили в них морскую капусту и добывали агар-агар.

– Но как они жили там в темноте, без неба и солнышка?

– О, под землёй светится магма, это совсем как солнышко, и даже уютнее. А вместо неба они смотрели друг другу в глаза.

– А ты, получается, оттуда убежал?

– О нет, детки, у ваших бабушки с дедушкой такой порядок: они растят своих деток только до среднешкольного возраста, а потом отправляют наверх.

– А кто не хочет отправляться наверх?

– О, у них не спрашивают.

B8. Истории зрелости и угасания. Об одном байкере

Валик рассказывал, что однажды ему позвонил человек, назвавшийся байкером, и попросил написать свой портрет. В назначенный день байкер явился, но со странной бесшумностью и в странном виде: аккуратная причёска, голубая рубашка, белые льняные штаны и сандалии. Валик спросил, как его изобразить, и байкер протянул ему фотоснимок: надменно подняв руку, он сидел на огромном мотоцикле, весь в коже и джинсе, в стальной каске, с длинными волосами и бородой. Валик усадил его на табурет, сделал первые наброски и для поддержания разговора спросил, отчего не было слышно грохота его мотоцикла. Поморщившись, байкер с неохотой ответил, что оставил его в гараже. Валик поднял брови. Чтобы порадовать байкера, он завёл хард-рок, и около получаса работал молча. Но байкер, видимо чувствуя недосказанность и неловкость, ёрзал, хмурился, и наконец не выдержал и стал объясняться:

– Вы не подумайте, я и в самом деле байкер. Я обожаю свой чоппер, я собрал его своими руками, но он ужасно ревёт и оглушает меня. К тому же люди раздражаются. К тому же для позвоночника неполезно. И эти бесконечные фуры на трассах, эти вечные джипы, которые тебя обгоняют… Я хожу пешком. То же самое с роком – я его очень люблю, но слушаю редко, от него у меня болит голова. Выключите, пожалуйста. Я предпочитаю эмбиент.

Видя недоумение Валика, он поспешно продолжал:

– Я и в самом деле байкер! У меня есть и членство в клубе, и кожаный костюм, сшитый под заказ. Очень красивый, самый лучший! Но в нём так жарко и неудобно, и этот запах… он мне неприятен. А ковбойские сапоги так по-дурацки стучат каблуками. И волосы длинные я тоже люблю, но с ними столько возни, и как ни старайся, выглядят неряшливо.

Байкер ещё долго рассказывал о своих запутанных отношениях с пивом, черепами, орлами, немецкой военной символикой и нонконформизмом, а Валик вдохновенно работал.

Спустя неделю портрет был готов: задумчивый байкер в светлых одеждах сидел вполоборота на солнечной опушке лиственного леса, под берёзой, одной рукой поглаживая колоски цветущих трав, а в другой держа томик Афанасия Фета. Увидев портрет, байкер счастливо заулыбался, сердечно поблагодарил Валика и оставил ему двойной гонорар.

B9. Мрачные застенки. Это должно сработать

Неудача с хозяйственным мылом настроила меня ещё более решительно. На следующее утро я поднялся до рассвета, позавтракал фасолевым супом и облачился в неприметный брезентовый дождевик и плотные серые бриджи. Выйдя через задние ворота Училища, я направился к железнодорожной ветке, что пролегала в пяти милях к востоку, за Бродскими холмами. Чтобы сократить путь, я свернул с гравийной дороги и пошёл напрямик, по каменистому староречью. Солнце вставало в бледных облаках, и я двигался сначала на него, а потом стал забирать влево, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться. Живности почти не попадалось, лишь редкие перепела да ужи. Через час, преодолев камышовые заросли и мелкий ручей, я поднялся на холм и увидел железную дорогу. От старожилов я слышал, что в этих местах товарные поезда часто сходят в рельсов и подолгу стоят, всеми покинутые, и надежда не обманула меня: вдоль путей лежали на боку вагоны, забавно игрушечные издалека. Сдерживая радость, я с удвоенной осторожностью спустился вниз. От удара вагоны лопнули в местах сочленений, и из прорех, рыжеющих свежей ржавчиной, высыпались товары – опасные бритвы, скальпели, дротики, канцелярские ножи, сапожные шила, точильные бруски. Доверху наполнив рюкзак и недолго передохнув, я поспешил обратно и вернулся как раз к обеду, к рассольнику и тушёным баклажанам с сыром. Остаток дня я провёл с томиком Чосера и бокалом белого вина, потом немного вздремнул, а во втором часу ночи, когда программисты улеглись, прокрался в ненавистную компьютерную залу. В кромешной тьме сияли зелёными точками огоньки модемов и дрожал оранжевый лучик роутера. Мой план был прост: прилепить пластилином к полу ножи и скальпели, торчком, остриями вверх, а когда утром придут программисты, выскочить из-за двери и закричать, затопать ногами – чтобы они от неожиданности оступились, упали и зарезались. Рискованно, но оригинально, думал я, это должно сработать. Сидя на полу, я разминал пластилин и представлял кровь, багровые ручьи и лужи, и как я громко произнесу: «Отмщение!» Но вдруг, когда я вжикнул молнией рюкзака, из дальнего угла сонно спросили: «Кто здесь?» «Это я, Роланд», – цепенея, выдавил я. «А-а, Ролли! Что же ты тут, внучек?» Я узнал голос: престарелый сторож Трофим, протеже Главного Программиста. Он зашаркал ко мне, позёвывая. «Да вот, воробушков кормить надумал», – солгал я, напрягая горло. Если он донесёт, меня дизассемблируют в ту же минуту! «Все воробушки ночью спят, милый», – он подошёл, от его чёрной фигуры веяло сонным теплом и овчиной. «Что у тебя в сумочке?» «Булочка». Он погладил меня по голове твёрдой мозолистой ладонью: «Ступай спать, мой хороший». Я мог бы полоснуть его, но пронзит ли лезвие железные мозоли?.. С тяжёлым сердцем я вернулся к себе и спрятал рюкзак на антресолях – до лучших времён.