Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

A2. На обороте портрета. О Солнце

«Больше всего на свете я люблю свет. Свет Солнца. Солнце.

Когда я полюбил Солнце, я полюбил электрические лампочки. Я зажигаю лампочку и знаю – мириады мельчайших существ, населяющих мою комнату, радуются ей. Для них моя лампочка – Солнце. Я никогда не выключаю лампочку.»

A3. Истории зрелости и угасания. О потустороннем привете

Однажды рано утром нас разбудили храп и ржание. Сначала мы подумали, что нам приснился сон, и продолжали лежать, заспанно переглядываясь. Но звуки повторились, теперь уже в обратном порядке: сначала ржание, а потом храп. Мы вышли на балкон, и в самом деле увидели внизу коня, коричневого с чёрной гривой. Мы накинули махровые турецкие халаты и спустились к нему. Он стоял смирно, изредка вздрагивая кожей. В конях мы совершенно не разбирались и понятия не имели, какой он породы и откуда взялся. «Возможно, это лошадь Пржевальского, – предположил Толик, – она отбилась от табуна и забрела к нам». «Больше похож на троянского коня, – заподозрил Колик, – от недоброжелателей». Мы опасливо осмотрели коня, но ничего угрожающего не обнаружили. «Может, он убежал из цирка или с мясокомбината?» – посочувствовал Хулио. Но следов издевательств, истязаний или попыток умерщвления тоже не было; конь даже разрешил себя погладить, не лягаясь и не шарахаясь. «Давайте считать, что это нам потусторонний привет от Петрова-Водкина», – предложил Валик. Мы прищурились: отблески утреннего солнца на его гладкой шёрстке и впрямь были красноватыми. Мы попробовали поговорить с конём и объясниться: «Мы, конь, вовсе не из любителей, чтоб ты понимал. Верхом мы не умеем, а пахать нам без надобности». Конь никак не реагировал, и мы пошли рассказать о нём маме с папой. Но они и слышать ничего не захотели о коне – решили, что это очередная наша шутка. «Разбирайтесь сами», – сказали они. Что ж, мы отвели коня в стойло, всыпали ему изрядно овса и сена, налили свежей колодезной водицы и расчесали гриву. К вечеру он отблагодарил нас доброй порцией навоза для маминых гортензий и улёгся спать. Мы с братиками поужинали спаржей и картофельным пюре, обсуждая, как в субботу поведём коня купать, потом посмотрели ужасы и тоже заснули. А наутро нас ожидал невиданный доселе феномен: вместо большого живого коня мы нашли в стойле маленького игрушечного, из красного плюша с белой матерчатой мордой. Мы были сильно озадачены и, хотя мягкий коник нам понравился, предпочли его не трогать и подождать дальнейших метаморфоз. Действительно, спустя три ночи произошло ещё одна трансформация: на сей раз в крупного чёрного шахматного коня, со свирепо сведёнными бровями и оскаленными зубами. Мы не утерпели и отнесли его папе, большому любителю шахмат. О потусторонности мы сочли за лучшее умолчать. На доску конь не вмещался, но папа всё равно был рад и благодарен нам, он поставил коня на сервант, на красивую вязаную салфетку. Потом мы время от времени заходили проверить его, но он уже окончательно застыл и больше не менялся.

A4. Истории зрелости и угасания. О сестрёнке

Когда мы с братиками немного подросли, мы подумали, что было бы здорово иметь младшую сестрёнку, мечтательную и весёлую, защищать её и баловать, и гордиться, что она самая красивая. Но реакция мамы нас удивила: «Ах нет, – сказала она, – сначала может и да, а потом нет. Мы бы с ней постоянно спорили, ссорились, вы же знаете, я люблю, чтобы всё было по-моему, ах нет, я бы не хотела. И потом, она напоминала бы мне о молодости». «А мы? Мы не напоминаем тебе о молодости?» «Вы – нет». Реакция папы удивила нас ещё больше: он и слышать ничего не хотел о дочерях, и даже сам вопрос привёл его в расстройство – он закрыл лицо рукой и молчал, качая головой. «Я бы не выдержал, – наконец сказал он, – я бы не выдержал, что она, нежное и родное существо, вырастет и станет сниматься в порно». «Но почему, – воскликнули мы – почему непременно в порно? Разве все девушки снимаются в порно?» «Всё равно это ужасно, – сказал папа. – Она бы спала с неграми, с жандармами, со скинхедами, это был бы непрерывный кошмар, я бы не пережил его». Мы переглянулись и развели руками. «А если мы будем сниматься в порно?» «А вы делайте что хотите».

A5. Истории зрелости и угасания. О мириаде частичек

Когда мой брат Хулио влюблялся в девушку, он в тот же день шёл на почту и покупал новый телефон. Распаренный от жары, он входил, посылал нам ласковый взгляд и, не снимая сандалий, садился к столу. Мы обступали его, просили показать мелодии, но он отгонял нас, и не давал даже номер. Шурша пергаментом, он разворачивал телефон, качал его на руках, увлажнял дыханием и протирал кнопочки кусочком бархата. Мы наблюдали из углов. Он вставлял карточку, вводил в память номер любимой и нежно гладил экранчик. «Люблю, люблю тебя!» – выдыхал Хулио. Он прятал телефон на груди, оставлял нам для забав коробку, а сам уходил в оранжерею, предаваться грёзам. Мы наблюдали снаружи, сквозь стекло и апельсиновые листья, как он, закинув голову, шепчет стихи, как проводит пальцами по губам, как медленно раскачивается. Иногда он вскидывался и принимался сочинять любимой сообщение, часами подбирал слова, мучился, а потом стирал всё, ибо слова слабы, и надолго приникал к экранчику поцелуем. Мы шлёпали по стеклу панамой или плавками, и Хулио вздрагивал, но не обращал на нас внимания. Мы ходили вокруг, наблюдали и всё ждали звонка, желая услышать, какая заиграет мелодия, и увидеть, как Хулио будет говорить. Но его телефон не звонил никогда. Случалось, до самого вечера он прохаживался меж пушистыми ёлочками моркови, маялся, томился, как будто тлел; но потом вдруг вспыхивал, выхватывал зеркальце, щёточку, поправлял причёску и, раскинув руки и закрыв глаза, восклицал во всю грудь куда-то вверх: люблю, люблю!

– Ах, братцы! – Хулио выходил, и его глаза горели, щёки пылали, – я переполнен любовью! Во мне бурлит, клокочет, вздымается! Тугой ток крови! Когда я вижу женщину, я чувствую – я могу сделать её счастливой! Любую! Даже хромую пьянчужку! Если бы я был с ней, она не была бы такая! Оо, какая она была бы! Свет улыбки, румянец радости, глаза-звёзды! Я наполнил бы её жизнью – полновесной, полноценной! Всех, всех женщин! Каждая бесконечно прекрасна! Я хочу разорваться на мириады частичек – и не могу! Я хочу сделать счастливыми всех!

Мы хмыкали.

– Ты хотя бы одну сделай счастливой, вот тогда и посмотрим, – веско говорил Толик.

– Эх! О чём мне с вами! Мужланы! – он махал рукой и уходил мечтать в ночь, в звёзды.

A6. На обороте портрета. О победе над дикой природой

«Процесс эмансипации набрал такую силу, что уже не может остановиться, увлекаемый неудержимой инерцией. Равные права с мужчинами давно позади, но тяжёлый локомотив несётся дальше, к независимости от природы вообще. На обложке известных журналов (а значит, с некоторым запозданием, и в читательских мозгах): „Вибратор с пультом управления“, „Любовь к себе“, „В поисках оргазма“, „Что делать, если тебя заставляют рожать“. Традиционная обложечная модель по-прежнему привлекательна и ухожена, но это – вопрос времени. Логика и честность требуют отказаться от красоты и показать свой настоящий облик – расплывшийся, грязный и бессмысленный.

Впрочем, до этого ещё далеко, пока нет ни необходимых социальных возможностей, ни внутренней смелости. Но в перспективе нас ждёт полная победа над дикой природой – это несомненно.»

A7. Из письма Толика. О тоске

<...> Мы сидели с ним в баре, и он такой печальный был, что даже пиво горчило, а я знал, что у него по жизни вроде всё путём. И вдруг он мне: «За эти полчаса, проживаемые сейчас, ты когда-нибудь будешь готов отдать несколько лет – или всю оставшуюся жизнь». «С чего бы это?» – говорю. «Мы не чувствуем времени». «Поэтому ты такой квёлый?» «Да. Минуты утекают, и я заранее тоскую о них, как будто из будущего». «Тоскуешь, значит?» «Я тоскую о том, что когда умру, буду тосковать по всему этому, по пивной пене, по картошке, по песенке по радио, по выпавшей пломбе, по тебе». А сам чуть не плачет. И ведь здоровенный, и при семье, и не бедствует, и не зависимый не какой, я же его знаю, работаем вместе уйму лет. «Ну а если б тебя, – говорю, – пахать, лес валить?» А он только вздыхает. Вот как люди с жиру бесятся!

Как вы там, братцы? <...>

A8. Истории безоблачного детства. О старческой брезгливости

Когда мы были маленькими, жара начиналась не как сейчас, поближе к обеду, а с самого утра, и уже после первого завтрака можно было идти на озеро купаться. Мы выходили через дальнюю калитку в огороде и шли – пустырём, серо-зелёным полынным полем, заливным лугом. Перед озером широкой дугой лежал песчаный пляж, в те времена ещё малолюдный. Девушки со швейной фабрики красиво играли в мяч, мускулистые парни слушали рейв по радиоприёмнику, семейства с грудными младенцами белели под зонтиками, бабушки в старомодных бикини окунались и скромно уходили загорать в высокие травы. Мы ныряли, плавали и кувыркались до тех пор, пока в голове не начинало звенеть, а потом выползали на берег и заводили с кем-нибудь разговор.

– Дедушка, мы тебе нравимся? – застенчиво спрашивали мы, например, у пенсионера на полосатом полотенце.

Мы приседали на корточки вокруг и рассматривали его загорелый живот с тугим пупком.

– Хе-хе-хе, – смеялся он, придерживая козырёк кепки и без интереса глядя на нас. – Экие вы хитрецы. Вы думали что же? Э нет! С годами, ребятки, другими всё больше брезгуешь, зато сам себе всё больше нравишься. Ишь каковы, хе-хе. Будьте самокритичны, мальчики: у тебя родинка вон где выскочила, у тебя верхняя губа слишком тонка, а у тебя коленки торчат. Подите, солнце не загораживайте, ничего вам от меня не перепадёт.

Ужасно обидно! Надеясь возбудить в пенсионере ревность, мы перемещались к играющим девушкам и иногда оборачивались. Но он безразлично накрывал лицо газетой и ничуть о нас не сожалел.

A9. Мрачные застенки. Это мыло

После защиты курсовой работы программисты потеряли ко мне всякий интерес. С робким недоверием я наблюдал, как их взгляды утрачивают хищность и подёргиваются скукой. Сложив руки на коленях, они устало рассматривали меня, поворачивая то боком, то тылом. Наконец, наказав не прерывать рекламу лапши ни на миг, они окончательно забыли обо мне и принялись сначала за пиццу, обстоятельно обсуждая майонезы и кетчупы, а потом за новые перспективные проекты. Разумеется, я тотчас прервал рекламу и более к ней не возвращался. Дни напролёт я ворочался на топчане и путался в простынях, изобретая планы мести и разрушения Училища. Я мечтал о динамите – о высокой пирамиде из красных взрывчатых цилиндров и чёрном бикфордовом шнуре, об оглушительном грохоте и клубах белого дыма – но где было взять динамит? Ни динамита, ни подводных торпед, ни зажигательных бомб со смелых самолётов, ничего. Что оставалось делать? Поколебавшись недолгое время, я решил извести программистов по одному – пусть не в открытом бою и без торжественных тротиловых раскатов, пусть подло – но мне было не до благородства. В туалете я присмотрел большой кусок хозяйственного мыла, запасной, и одним хмурым утром унёс его за пазухой и спрятал под топчаном. План уже родился, простой и беспощадный: натереть ступеньки крыльца мылом, густо, до осклизлости, чтобы программисты, ступив на крыльцо, низвергались и гибли. Я знал, сколь подозрительны и осторожны могут быть эти существа, и потому придумал особую тактику, призванную усыпить их бдительность: натирать каждый день по маленькому кусочку ступени, чтобы они ничего не заметили. Я вставал рано-ранёхонько и начинал мылить ступени у самых краёв, под перилами, сгоняя в траву муравьёв и медленную полупрозрачную тлю. Мыло ложилось липким желтоватым слоем, сглаживая смолистые сосновые волокна, и пахло отмщением. К девяти появлялись первые программисты, они бодро сбегали вниз, на асфальтированный дворик, и под аккорды Чика Кориа ритмично приседали и разводили в стороны преступные руки. Щуря глаза, я желал им зла. Они поглядывали на меня, но я пригибался книзу, притворяясь, что сдуваю пыль и тополиный пух. С каждым днём безопасная матовая дорожка на крыльце сужалась, теснимая мыльным лоском, и я считал дни и сантиметры до расплаты. И вот, в одну из суббот, встав на заре, я поспешно замылил оставшуюся полоску, самую серединку. Затаившись за дверью, я со стуком сердца ждал, и, заслышав будильник, плеснул на крыльцо водой из таза. Потекло, блеснуло. Распахнулись двери: побежали. Побежал Главный Программист, скалясь волчьей улыбкой, побежали прихвостни. В резиновых кроссовках, в штанах с лампасами, они подпрыгивали, разбрызгивали мыльную пену и уверенно пружинили на толстых пористых подошвах. Я не верил глазам – почему они не скользят и не падают, не гибнут? Неужели физика бессильна, неужели законы фрикционного взаимодействия ничтожны? «Сдохните!» – в бессильной ярости захрипел я и заколотил палкой в таз, но они даже не услышали меня. Всё было зря.

AA. Побег и скитания. В наушниках

Барахло, оставшееся на антресолях от старых хозяев квартиры, я выбрасывать не стал, и раз в месяц, утвердив стремянку, поднимался и погружался по пояс в просторное тёмное нутро. Протянув руку наугад, я шарил, щупал и тащил. Чего только не находилось! Медные тазики, бадминтонные ракетки, хромированные смесители, надувные круги-акулы, фланелевые рубашки. Один раз попались большие чёрные наушники, мягкие, комфортные, с завитым в длинную спираль проводом. Наушники пришлись мне впору, и я полюбил носить их на улицу вместо шапки. Помимо тепла наушники дают приличную звукоизоляцию: внешний шум затихает, а вместо него появляются таинственные призвуки от дыхания, шагов по снегу, трения волос о воротник.

Впрочем, походив несколько дней в тишине, я заскучал и решил послушать аудиокнигу. Аудиокнига хороша, когда она длинна, и когда у актёра низкий, бархатный и доверительный голос – так я рассудил. «Война и мир» Л. Н. Толстого – вот что я спросил в лавке. «Война и мир» идеально подходит для бесконечного февраля – бескрайний тягучий сериал с регулярными вкраплениями драгоценных и полудрагоценных сцен. Постепенно я увлёкся: часто бывало так, что добравшись до дома, я не выключал книгу, влезал прямо в пальто на диван и дослушивал очередную главу до конца.

Я слушал Толстого день за днём сто дней, и он без устали радовал меня ладным слогом, как радует дед внука доброй кашею. Прогорклые пилюли рассуждений поначалу были малы, округлы и проглатывались незаметно. Однако в эпилоге дед решил, что довольно баловал внука, и взялся за меня всерьёз. Я гулял по двору и, не смея обидеть дедушку, покорно слушал его несносные наставления, пока вдруг не потерял нить окончательно, отвлёкшись на птичек, клюющих в снегу. Что они клевали? Гречку? Пшено?

Вернувшись к слушанию спустя несколько минут и не понимая уже ровно ничего, я стал улавливать в книге новые звуки, ранее сокрытые от меня: смутный гул, похожий на гуд электрических проводов, шорох перелистываемых страниц, металлический бряк. Бряк, видимо, происходил, когда артист-чтец ставил перед собой миску с перловкой, собираясь завтракать. Чтец, как и я, очевидно скучал в эпилоге, за его интонациями слышалась сдержанная зевота, а иногда он начинал баловаться со своим голосом, делая его то напевным, то хрипловатым, то трагично-обличающим.

И вдруг – как луч солнца сквозь тучи! – я понял, что артист не просто забавляется, а подаёт мне знаки, играет со мной. Теперь мы напрочь забыли о наставнике-дедушке! Я включился в игру, улыбался и подмигивал новому приятелю, нашёптывал ему смешные словечки и школьные анекдоты. Мы спешили: стреляли из рогатки по консервным банкам, жгли костёр в женском туалете и выводили на кирпичном заборе огромное синее ROCK.

Но тут книга неумолимо окончилась, и я испытал пронзительное чувство потери и непоправимой ошибки: сто дней я потратил на нудного деда! Не замечая, как мой друг томится в одиночестве и всеми силами старается привлечь моё внимание. Кто дороже – учитель или друг? Глупый вопрос. Пусть он неумен, нечёсан и вырастет пропойцей, пусть. Друг – он дороже всего педсовета! Дороже любых сословий!

Переслушивать, юлить и хитрить теперь было поздно. От досады и сознания собственной низости я размахнулся и зашвырнул наушники в синие мусорные баки.

AB. Истории зрелости и угасания. О женитьбе Толика

Когда Толик решил жениться, он не стал раздумывать и тянуть резину. Не прошло и недели, как он сходил в филологический институт и привёл оттуда девушку невиданной красоты, знакомиться. Она была столь ослепительна, что мы с братьями в сильной панике спрятались в сарае и сидели там, тряся головами, пока она не ушла. Толик, сказали мы ему, зачем тебе такая? Ведь она сбежит с первым же кинорежиссёром! Дураки вы, ответил Толик и женился.

Её красота была как взрыв бомбы! Если мы раньше тоже хотели жениться, то теперь это стало невозможно: любая девушка рядом с ней оскверняла бы взор неподвижного наблюдателя. Некоторое время мы развлекались тем, что ходили в кино и хохотали над уродством киноактрис, но потом тоска одолела нас. Хулио уехал служить на Кавказ, Колик сел в тюрьму, а Валик затворился от людей и ожесточённо писал.

Но самое невероятное, что жена Толика даже и не думала никуда сбегать: она исправно рожала ему дочек, содержала усадьбу в чистоте и порядке и увлекалась кулинарией. Спустя семь или восемь лет после женитьбы Толик осмелел настолько, что сам послал её портрет известному кинорежиссёру Виму Вендерсу. Ему ответил приказчик Вендерса, в письме он сетовал на профсоюзы и предлагал сделать жене Толика шрам на видном месте, чтобы та хоть как-то сравнялась с другими актрисами. Но Толик, конечно, не согласился: коли так, сказал, то плевать мне и на самого Вима Вендерса!

AC. Истории зрелости и угасания. На свадьбе у Толика

На свадьбе у Толика было много шампанского, много роз, белые голуби, кремовый лимузин и струнный квартет. Кроме обычного фотографа пригласили ещё и видеооператора, чтобы он снимал всё в движении. Видеооператор отличался от фотографа разительно: если фотограф, юноша в соколочке и джинсах, всю свадьбу скромно просидел в сторонке, что-то счисляя на бумажке (потом выяснилось, что он перемножал мегапиксели), то видеооператор, седой и статный, явился в щегольском мухояровом кафтане, имел широкую русую бороду и держался генералом. Выпив водки и растрогавшись, видеооператор рассказал такую историю:

– Жил-был однажды на свете один добрый человек. Был у того человека свой дом, жена была, и дочки послушные, и старушка-мать, и породистая собака, и даже кот. И был тот человек и здоров, и пригож, и смышлён, и счастлив совершенно был. А как-то раз за ужином осознал тот человек свою счастливость столь остро, что даже прослезился: как же люблю я вас, мои милые родные близкие! Как дороги вы мне! Расцеловал он всех и на сон благословил; самому же не спится. Лежал он и рассуждал: сколько опасностей жизнь таит, подумать страшно! Вмиг я счастья своего лишиться могу – то ли негодяи на дочерей покусятся, то ли мерзавцы нежную жену жизни лишат, то ли подлецы старенькую маму расчленят. Ведь сколько случаев таких было. Страшно! Всю ночь проворочался добрый человек, а наутро не пошёл на службу, дома остался. Запер двери на огромный засов, дочек в школу не отпустил, жене отказал в парикмахерской, маме в булочную запретил. Собаку и кошку же стал приучать к унитазу. Еду он заказывал через интернет, а мусор измельчал и спускал в канализацию. Так и зажили, в мире и любви. И всё бы хорошо, да только кончились однажды сбережения у того доброго человека. И оказался он перед выбором: скорая, но спокойная смерть от голода – или дрожащая жизнь в вечном страхе, а потом всё равно смерть. Что бы вы выбрали, детки?

Мы, конечно, выбрали скорую смерть от голода, но в счастии, любви и умиротворении.

– Вот. И он так выбрал. И я бы так выбрал. И любой мужчина, коли он мужчина, так выберет. Остальные же – недальновидные глупцы, трусы и предатели.

Тут прошёл шёпот, что сейчас выйдут молодые, и мы поспешили туда, бросать рис и серпантин.

AD. Истории зрелости и угасания. О сером песочке

Частенько, чтобы как следует обидеть друг друга после обеда, мы с братиками дожидались, пока сигары раскурятся, и заводили истории со всякими намёками. Никогда нельзя было угадать, кто обидится первым, а иногда обижался даже сам рассказчик. Поэтому, чтобы избежать провокационных переглядываний и перемигиваний, как только история начиналась, мы вставали и разворачивали кресла в разные стороны. Хулио любил истории о любви, Колик – о тюрьме, Валик – об искусстве, Толик – о дальних странах, ну а я рассказывал всё подряд, что в голову придёт:

– Жил-был однажды человек, специалист по стали, довольно глупый, но трезвомыслящий и с чувством собственного достоинства. Больше всего на свете ему нравилось творить, создавать – но не лишь бы что, а только новое, доселе никем не созданное – и после многочисленных разочарований, когда он убеждался, что его творения давно и многажды превзойдены, он наконец ясно осознал свои скромные возможности. С одной стороны наступали изобретатели, которые уже давно выдумали всё полезное для человеческой жизни – тостеры, батарейки, увлажняющие кремы, секвенсоры, оладьи с творогом – но на этом не успокаивались и продолжали бурно рождать идеи. С другой стороны наседали художники, в огромных количествах создающие бесполезное – одни занимались красивым, другие специализировались на безобразном – целые тысячелетия картин, скульптур и декоративных панно. Чтобы наверняка избежать пересечений и с изобретателями, и с художниками, и со всевозможными их помесями, вроде архитекторов или дизайнеров, человек положил себе заниматься лишь такими творениями, которые не будут приносить пользы и не будут иметь ни концепции, ни броского внешнего вида. Хорошенько всё обдумав и уверившись, что теперь уж точно он не потеряет времени зря, человек засучил рукава и взялся за работу. Первым делом он принёс домой полную сумку стальных стружек и стал разглаживать их и раскладывать рядами крест-накрест; залил их кипятком и поставил ржаветь; через неделю соскоблил скребочком ржавчину, а сами стружки истолок молотком в порошок; взял лист бумаги, намазал клеем, выложил на листе круги из ржавчины и квадраты из стального порошка и заклеил сверху полиэтиленом; проделал в этом бутерброде иголкой частые дырочки, скрутил в трубку и обмотал шерстяными нитками. Получилось Творение №1, тренировочное. Так и повелось: человек трудился не покладая рук и примерно раз в неделю заканчивал новое творение. Через полгода у него кончилось место в шкафу, через год – на антресолях, через пять – в гараже. Тогда он придумал ежегодно на октябрьские праздники собирать все творения и плющить и прессовать их в тонкие пластины, для удобства штабелирования. Теперь ему уж ничего не мешало, и он занимался чистым творчеством целых двадцать пять лет, пока не заполнил сплюснутыми творениями весь гараж и не вздохнул с облегчением. Поглядел человек на свои мозоли от стамески и долота, поглядел на морщины от непрестанного думания, и приступил к финальной фазе: развалил ровные штабеля в кучу, расколол творения топором на куски, размельчил куски кусачками на щепки, размолол щепки в ручной кофемолке на серый песочек. Набрал полное лукошко песочка и пошёл в Нобелевский комитет – был этот человек не из застенчивых. Рассмотрел Нобелевский комитет внимательно серый песочек в микроскоп, подивился на небывало сложную структуру, рукотворную причём, и присудил человеку почётное звание и приличную премию – за упорный труд и великий вклад.

Хотя этой историей я рассчитывал уязвить и Валика, и Толика одновременно, но они почему-то не вскакивали, не уходили и продолжали сидеть. Я встал и обошёл кресла: все мои братики спали, приоткрыв рты и подложив под головы маленькие гобеленовые подушки. Стаканы были допиты, сигары аккуратно погашены в пепельницах, галстуки ослаблены, и это означало только одно – они заснули преднамеренно, желая оскорбить меня как рассказчика.