Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

4E. Истории безоблачного детства. О холоде

Когда начинало холодать, перед сном к нам с братиками поднималась мама и укутывала в одеяла и пледы. Она настаивала, чтобы мы спали в пижамах, хотя нам это казалось слабостью, недостойной сильных духом и закалённых телом. Подождав, пока она спустится по лестнице, мы сбрасывали с себя всё, распахивали форточку и засыпали в суровой прохладе. А однажды мама зачем-то вернулась и, застав нас мужественно голыми, очень удивилась.

– Неужели вы не слышали сказку о холоде? Слушайте: жил-был один человек, в чине старшины, и превыше всего в жизни он ставил холод. И летом и зимой обливался он холодной водой, суп ел исключительно из холодильника, кальсоны не признавал, спал голышом на балконе и почитал закалку за главную человеческую добродетель. Всех превзошёл закалённостью старшина: и отважных сержантов, и лихих лейтенантов, и крепких майоров, те только диву давались и разводили руками в восхищении, куда, дескать, нам до него! Нелегко приходилось старшине, каждый зимний день был для него мучительным испытанием, но он не сдавался: со скрежетом зубовным распахивал дверь в метель и пил ледяной кефир лицом к ветру, а потом забирался в сугроб и со стонами растирался мокрым полотенцем. И вот как-то раз вернулся он домой со службы такой продрогший, голодный и усталый, что от жалости к себе у него аж слёзы навернулись. И вот сидит он, и видит вдруг под стулом носки – старенькие чёрные носки, с латкой на пятке – и дай, думает старшина, надену я эти носочки, большой беды не сделается, ах, какие носочки. Натянул он носки, да так в них и заснул. И с того дня ослаб и покатился по наклонной: сначала кровать с балкона в комнату перетащил, потом стал в трусах спать, потом в рубашке, потом под шинелью. Но всё холодно казалось несчастному старшине! Накрывался он и одеялами, и перинами, и шубами, и электрогрелками, и ковры на себя громоздил, и матрасы, и полиэтиленовую плёнку для парников, и линолеум, а под конец выскочил и побежал к шахтёрам: спустите меня, братцы, в самую глубокую шахту! Хочу, чтоб земля была вкруг меня и чтоб грела! Удивились шахтёры, но перечить не стали: привязали его верёвкой и спустили на самый глубокий подземный уровень. А старшина, как дна достиг, верёвку перерезал и стал рыть, рыть как крот, вниз да вниз, и зарылся, и никто его с тех пор не видел. Говорят, что дорыл он до самой магмы и в ад провалился, но и там ему холодно, и раз в год слышны в той шахте протяжные стоны… Вот так-то, детки.

Два раза объяснять нам было не нужно! Мы поспешно натянули пижамы, укрылись одеялами и пледами и больше никогда не спали в холоде.

4F. Истории безоблачного детства. О музыке

Когда мы были маленькими, папа делал всё, чтобы вырастить нас развитыми и культурными. Он читал нам книжки, рассказывал сказки, водил в кино, в цирк, и купил огромную лакированную радиолу. И мы охотно развивались! А радиола сразу стала нашей любимицей – из-за глянцевых клавиш. Но папе этого всего казалось недостаточно. Хмурый и озабоченный, он сетовал, что большую брешь в культурной жизни пробивает отсутствие в городе филармонии. И с досадой отодвигал чашку с чаем. Но папа не был пустым мечтателем или вечно недовольным нытиком, он был человеком действия.

Вскоре он договорился с директором школы об аренде актового зала по выходным. И мы начали устраивать филармонические концерты! Мы привозили на тележке радиолу, большие колонки, печенье и пряники. Расставляли стулья и рассаживались. Папа выступал в роли дирижёра: строгий чёрный свитер, всклокоченные волосы и учительская указка. Он стоял на эстраде, глядя вниз. Когда возникала музыка, он поднимал лицо, сосредотачивал брови и принимался чертить в воздухе указкой, то плавно, то резко и отрывисто, стараясь попадать в такт. Время от времени он поглядывал на нас, и это значило, что он пишет слова, и надо угадывать. «Брукнер – великий композитор», – читали мы. Но Брукнер и Малер были нам скучны. Больше всего мы любили Шостаковича. Мы ждали, пока папа поставит Пятую симфонию, и тогда бросали стулья, начинали скакать и бегать по залу. Это не запрещалось, наоборот – папа поощрял хореографию. Нам нравилось забираться на эстраду и прыгать оттуда в руки братьев, на манер панков. Папа улыбался и тоже пританцовывал. Паркет поскрипывал. Когда пластинка кончалась, мы, тяжело сопя, шли в буфет, ели булочки с повидлом и слушали папины рассуждения о пользе музыки. Мама, торопливо семеня, вносила кастрюлю с борщом, полную, тяжёлую, горячую. Папа вскакивал, подхватывал – не обожгись, матушка! Что ж ты раньше не пришла? Первое отделение такое славное было! Ну, хоть ко второму поспела. Давайте, детки, берите ложки! Кушайте скорее и пойдём. Второе отделение начинается! И мы глотали, торопились, боялись опоздать.

Вот так постепенно мы и пристрастились к музыке.

50. Побег и скитания. В северной электричке

В северной электричке ко мне привязался старенький контролёр в шапке-петушке. Он не гнал меня, но пространно и утомительно укорял, ставя в пример себя в юности: ему, дескать, приходилось целую неделю месить цемент, чтобы скопить на билет, и ни разу он не пренебрёг. Мы сидели на последней скамье в торце вагона, и он прижимал меня к окну, стараясь дотянуться губами до моего уха – чтобы я не пропустил ни слова. Несмотря на его великодушие, я не испытывал благодарности и молча злился. Закончив фразу, он потирал пальцем свой неравномерно разросшийся пористый нос, отчего тот опасно изгибался у основания. «А всё потому, что к труду приучены были сызмальства. Я с пяти лет топор в руках держал и дрова колол». Я не сдержался и возразил наобум: «Это не вы были. Буддизм учит. Нет ни тела постоянного, ни души. Это не вы были с топором». Контролёр фыркнул: «Ерунда. Я до сих пор песню детскую люблю, которую мы на Рождество пели. Если бы я теперь был не я, разве бы я любил? А однажды топор отскочил и мне по ноге, и с тех пор шрам! Если бы я теперь был не я, разве остался бы шрам? Показать?» Он нагнулся подвернуть штанину, но я покачал головой. Что возразить, я не нашёлся. Я с тоской смотрел на унылые заснеженные поля за окном и всё сильнее подозревал контролёра в соучастии. Нельзя дать ему выследить! Зря я признался, до какой станции еду! «Мне пора». «Как? Тебе ещё две остановки!» «Нет, мне уже, я ошибся». Двери раздвинулись, и я выскочил на перрон, в лужу, под мокрый снег. Контролёр смотрел на меня из окошка и махал рукой. Трое низких мрачных мужчин наблюдали за мной из-под навеса. Чтобы сделать вид, я купил пиво и чебурек у усатой торговки с алюминиевой повозкой. Мужчины одобрительно закурили, электричка тронулась, а контролёр, удаляясь, всё махал и махал. Я ровным шагом прошёл мимо мужчин, спустился по ступенькам, швырнул пиво и чебурек в кусты и свернул на тропинку вдоль рельсов.

51. Истории безоблачного детства. На слёте юных художников

Однажды осенью моему брату Валику пришло приглашение на слёт юных художников. Он страшно обрадовался, сложил в большую папку лучшие свои работы, подпоясался и выскочил на крыльцо, но мама словила его за руку. «Куда же ты один?» Мама поощряла его занятия живописью и настойчиво во всём помогала. «Я тебя отвезу. Кто ещё с нами?» Никто не хотел, и, чтобы мы не выглядели подлецами, я сказал, что тоже поеду, и мама в благодарность расцеловала меня.

А Валик даже не заметил, он волновался и всё время спрашивал маму, не пропустила ли она поворот. Ближе к проспекту началась глухая пробка, на самом проспекте движение перекрыли, и мы оставили машину прямо на проезжей части. Было необыкновенно людно, и мы взялись за руки, чтобы не потеряться в толпе. Потоки дизайнеров, фотографов, архитекторов, их мам и бабушек медленно подвигались вперёд во взбудораженном гомоне. У ДК Профсоюзов стояло оцепление. «Только художники! Прошу вас! Только художники!» Измученный жандарм взглянул на приглашение и пропустил Валика. «Простите, но вам туда некуда, сами видите». Мы видели: сквер и лестница у парадного кишела беретами, этюдниками, с балконов и с крыши махали руками, там было очень плотно, как в трамвае. Валик сразу затерялся. «Ну что?» – сказала мама. Мы стали проталкиваться назад, всё равно мы бы уже не нашлись с Валиком. Нам навстречу плыли новые и новые толпы, и мы еле выбрались, у меня в кофте оторвалась пуговица. В парке было чуть посвободнее, и мы встали в очередь в кафетерий. Там ничего не продавали, кроме роллтона и растворимого кофе, но все кругом были такие праздничные, нарядные и так заразительно смеялись и ели, что другого и не хотелось. Девочка по соседству разбила объектив, но задорно рассказывала подружкам, что не жалеет, что на следующей неделе будет слёт юных литераторов – а там вообще чума! С каждым годом в геометрической! Там такое! Мама подняла бровь: хочешь? Только надо пораньше выехать.

Валик вернулся вечером, совершенно счастливый, хотя ему не хватило ни вымпелов, ни значков. Он проглотил несколько кусков пирога и ринулся к мольберту. Позднее он вспоминал, что этот слёт окончательно укрепил его в намерении идти путём художника.

52. Истории безоблачного детства. О недоверии

Среди многочисленных чудачеств наш папа имел одну особенно странную привычку: закрываться на крючок в туалете и в ванной. Эта его манера огорчала и обижала нас с братиками, и мы подолгу простаивали у запертых дверей, укоризненно дёргая ручку.

– Почему, папенька?.. Неужели ты нам не доверяешь?.. – вопрошали мы со слезами, когда дверь наконец распахивалась, и появлялся папа, окутанный одеколонным облаком.

Будучи в скверном настроении, папа расчищал себе дорогу подзатыльниками, в благостном же усаживал нас на колени, раздавал зефир, мармелад, монетки и рассказывал историю.

– Жила-была на свете девушка, кудрявая да отзывчивая. И повстречала она как-то раз парня, специалиста по кондиционерам, и полюбила его. Всем он был хорош, и добрый, и работящий, и пылкий, да только недоверчивый слегка. Ни за что, например, не хотел называть ей девичью фамилию своей матери, мелочь, а неприятно. Или, ещё досаднее, не позволял класть сахар себе в чай. Только сам! Неужели ты мне не доверяешь? – оскорблялась она, а он только пожимал плечами и хмурился. И решила девушка во что бы то ни стало доказать ему, что достойна доверия. Вышла за него замуж, родила двух сыновей, варила каждый день щи, пекла пироги, а на других мужчин даже не смотрела. Иногда с надеждой задавала наводящие вопросы о матери, но он неизменно отмалчивался, делал вид, что не заметил. Ждала его, когда он попал в тюрьму, ждала его, когда он ушёл на фронт. Ухаживала за ним, когда он вернулся контуженный. Работала, чтобы денег хватало. Стирала, варила, штопала, сама воду носила, сама дрова колола. Так и жизнь пролетела, пятьдесят лет вместе. И вот сидят они как-то раз на крылечке под ракитою, у самовара, старенькие совсем, да на резвых правнучков любуются. Солнышко светит, птички поют, и у обоих слёзы от умиления. И спрашивает она его, руку рукою накрыв, как, дескать, фамилия матушки твоей? Не пора ли уже довериться наконец, открыться? Не достойна ли я? Но он только глаза отводит, негодяй. Не выдержала тогда старушка, вспыхнула как порох, выхватила монтажный нож и бросилась на деда. А он вскочил, вывернулся, гад, да и побежал по улице. Бежит и кричит: так я и знал, нельзя тебе доверять!

53. Истории безоблачного детства. Однажды вечером

Однажды вечером, когда папа ни за что ни про что высек нас с братиками арапником и как ни в чём не бывало сел пить какао с гренками, мы шёпотом спросили у мамы: почему ты вышла за него замуж? Именно за него? И мама шёпотом рассказала нам такую сказку:

– Жил-был давным-давно один мальчик. И вот как-то раз шёл он шёл и увидал милую девочку. Подошёл он к ней и молвил: давай дружить! А она ему в ответ только фыркнула: я люблю кинорежиссёра Кубрика, а ты кто такой? Огорчился мальчик и пошёл дальше. Жил он был и вдруг видит перед собой другую девочку, значительно прекраснее прежней. Улыбается он ей: давай дружить! А она ему в ответ презрительно: я люблю кинорежиссёра Кустурицу, а ты кто такой? Плюнул мальчик и пошёл своей дорогой. Долго ли, коротко ли, странствовал ли, иль на печи лежал, да только встретил тот мальчик снова девочку, на сей раз совершенно ослепительную и блистательную. И говорит он ей, с некоторым сомнением, но всё-таки говорит: давай дружить? Но эта девочка и вовсе его ответом не удостоила, только отгородилась портретом кинорежиссёра Куросавы. И вскипел тогда тот мальчик от негодования, и всклокотал, и взревел страшным басом: погодите же, несчастные! Горе, о, горе вам! Принялся мальчик за дело с усердием и рвением, довольно много времени потратил, но преуспел, и стал он... – мама сделала торжественную паузу, – и стал он художником Кандинским.

– О, маменька!

– О, неужели?

– И вправду это был он?

– Поверить невозможно!

– Да-да, милые. И прибежали те девочки, побросав кинорежиссёров, и прибежали другие, и прибежали ещё третьи, и кто только не прибежал, но поздно уже было...

– А почему было поздно, маменька?

– Потому что. Поздно и всё. Отверг он их. И с тех пор, детки, договорились все девочки мира не отказывать мальчикам ни в дружбе, ни в чём...

Мама промакнула глаза, а мы с уважением посмотрели на папу. Папа неспешно, с достоинством, заправлял в тостер новую партию хлеба.

54. Истории безоблачного детства. О великом мыслителе

Временами наш папа случался в особенно добром расположении духа, и тогда его даже не нужно было просить о рассказах – он сам вылавливал нас и начинал о чём-нибудь повествовать. Опасаясь скукоты, мы с братиками не пускали повествования на самотёк и задавали всякие наводящие вопросы, на всякие интересные темы. Например, за что он полюбил маму. При мысли о маме папа непременно умилялся, сморкался, влажно моргал и начинал рассказывать, всякий раз разное.

– Ваша мама, детки, девочкой была ужасной хулиганкой.

– Хулиганкой? Мама? – мы округляли глаза и недоверчиво качали головами.

– Да-да! Представьте себе, однажды она сконфузила великого мыслителя, – он делал паузу, чтобы мы ещё пуще заинтересовались, и начинал. – Слушайте: жил-был у нас в городе один великий мыслитель, который превзошёл всех в знаниях и мудрости, и мог дать ответ на любой вопрос. Приходили к нему люди из окрестных деревень, из далёких городов и даже из соседних стран, чтобы он разрешал всевозможные затруднения и направлял в сторону истины. Всё мог растолковать мыслитель: и чем озимые лучше яровых, и чем демархия предпочтительнее джамахирии, и чем синус превосходит косинус. Однако же с годами стал мыслитель утомляться людской суетою, стало ему в тягость разъяснять глупцам очевидные вещи. Впервые это произошло во время очередного чемпионата – пришли к мыслителю люди и вопросили: ответствуй, о мудрейший, в самом ли деле Спартак замечательнее Динамо? И если ранее мыслитель пустился бы в обстоятельные доказательства и привёл бы страждущих к неоспоримым выводам, то теперь он только коротко сказал: идите в задницу. Поняли люди, что размышляет мыслитель о великом, и не должно искать у него ответы на слишком простые вопросы. Но и другим вопрошающим стал давать он тот же ответ. Чем Телеман лучше Куперена? Чем целлофан предпочтительнее полиэтилена? Чем Тертуллиан превосходит Оригена? На всё отвечал мудрый старец: идите в задницу. Поняли люди, что перешёл мыслитель на новую ступень познания, и любой земной вопрос для него жалок и примитивен. Стали люди ждать с нетерпением, и даже с некоторым озлоблением – когда же наконец найдётся кто-то, кто задаст достойный вопрос? Но даже когда из Америки позвонил ему выдающийся современный физик и спросил о квантах и кварках, и того послал мыслитель в задницу. Ну так вот, узнала об этом мыслителе ваша мама – а она тогда была совсем девочкой – надела она платьице в горошек, заплела она косички, завязала голубые банты, и пошла к нему. И спросила: может ли, дяденька, быть на свете что-то прекраснее солнышка? Открыл рот мыслитель, да только не повернулся у него язык девочку маленькую выругать, уж очень она была мила да пригожа. И согласился он с нею, что нет ничего прекраснее солнышка, и погладил по головке, и угостил конфетою. И возликовали люди, и понесли на руках и великого мыслителя, и вашу маму-девочку, и оказали им великие почести. И длилось празднование три дня и три ночи…

– Но папочка, разве это хулиганство?

– Хулиганство в чистом виде, даже не сомневайтесь.

55. Истории безоблачного детства. О закатах

Как-то раз под вечер, когда мы с братиками играли возле остановки в копейки, из подошедшего трамвая выпрыгнул подозрительной человек с двумя чёрными сумками, оглянулся по сторонам и юркнул на улочку, ведущую мимо райпищеторга к озеру. Жулик, решили мы и последовали за ним. Он был одет непримечательно: джинсы, кроссовки, светлая курточка с капюшоном, невнятного цвета волосы собраны в хвостик. Мы старались не отрываться, шли почти вплотную и даже видели маленькую прореху у него под мышкой, она раскрывалась и закрывалась в такт шагам. Он воровато поспешал вперёд и вперёд, не останавливаясь, только чуть помедлил перед широкими окнами горводоканала, в которых отражалось розовеющее небо, а когда улица кончилась, засеменил, вжав голову, прямо через луг к обрыву. На самом краю он расстелил газетку, уселся и раскрыл сумки. В одной оказался фотоаппарат, в другой – объективы. Мы были разочарованы: просто фотограф. Но чтобы не пропадать преследованию, мы дождались, пока он всё скрутит, настроит и прильнёт к видоискателю, и с воплями выскочили из кустов – с расчётом незатейливо напугать. И он действительно дёрнулся и выронил камеру, но не заругался и не погнался за нами, а прижал руки к груди и зашептал что-то умоляющее. Мы остановили подскоки, приблизились и прислушались. Он шептал: пощадите, милые ребятки! не сказывайте никому! Мы ничего не понимали, но на всякий случай приняли грозный и неприступный вид, чтобы разговорить его. От этого он совсем потерял голову и уже не шептал, а стенал в голос. Выяснилось, что он женат, имеет двух младенчиков и тянет ипотеку, и мы не должны губить его, если в нас осталась хоть капля человеческого. Мы сделали взоры чуточку снисходительнее, и тогда он дал волю слезам и поведал, что уж сотню раз зарекался снимать закаты, и в последний раз продержался почти год, но сегодня выпил сто грамм и сорвался. «Я ж профессионал… фотокор-документалист… если узнают про закаты – запрезирают, уничтожат, с плесенью смешают… позор страшный… из журнала выставят… предадут поруганию… даже на свадьбы не пустят… ниже плинтуса… пощады прошу… порвут портфолио… бездна отчаяния… таксистом…» «Но что плохого в закатах? – удивились мы. – Нам нравится!» Он затравленно взглянул на нас и, не сомневаясь, что мы глумимся и травим его, разрыдался. Тогда мы наконец пожалели его и сказали, что цена нашего молчания – три килограмма мармелада. Фотокор сразу повеселел и торопливо повёл нас в гастроном, отводя глаза и натягивая капюшон, якобы от ветра, но на самом деле в надежде, что мы не запомним его лица.

56. Истории безоблачного детства. О доверии

Однажды, прогуливая уроки, мы бродили по промзоне и набрели на маленькую фабрику зубной пасты. У нарядной оранжевой проходной стоял директор фабрики в галстуке и нахваливал прохожим продукцию: у нас самая лучшая паста, богатая фтором и кальцием! Купите нашу пасту и победите кариес! «Лживый капиталист… мы тебе не верим!» – прошипели мы и презрительно прошествовали мимо, но он догнал нас, попросил минуту внимания и рассказал такую историю:

– Сказывают люди, что жил в старое время на свете один человек, по профессии маркетолог. И что пошёл он, человек этот, как-то раз в парк во время обеденного перерыва. И будто бы взял он с собой ноутбук, чтобы, если скучно станет, в тетрисы поиграть. Сел он, значит, на скамейку под ракитою и знай себе играет, а тут, откуда ни возьмись, хмырь в кепке. И говорит хмырь ему: «Дай-ка ты мне, браток, ноутбук твой подержать, уж больно хорош!» Поколебался мгновение человек... но нет, не доверился хмырю. А ну как схватит и побежит? Нет уж! Отвернулся, закрыл ноутбук и прочь пошёл, от греха подальше. А хмырь ему вдогонку: «А почему это ты мне не доверяешь? другим небось доверяешь во всём, а мне даже в ноутбуке нет? Из-за кепки, что ли? Нелогично! Несправедливо!» И всё бы ничего, да только запали маркетологу в душу слова хмыря, и стал он стремительно и справедливо ко всем доверие утрачивать. Регулировщика на перекрёстке заподозрил в алчности, коллег на работе – в продажности, уборщицу – в склонности к мучительству. Друзья окликают, зовут на водочку – уж не споить ли хотят? Жена дома гречневой кашки предлагает – уж не толчёное ли стекло подсыпала? Мать родная звонит, с днём ангела поздравляет, в гости хочет зайти – уж не кинжал ли приготовила? И заперся тот человек в ванной, и наружу не выходит, и на факсы не отвечает – не доверяет никому потому что. День сидел, два сидел, а потом явился ему прямо в ванную ангел с белоснежными крыльями – и ну уговаривать, ну утешать! Но и ангелу не доверился человек – никакой ты не ангел, говорит, а бес коварный! И прогнал ангела. Крепко обиделся на него ангел – и пожаловался настоящим бесам. А бесам только того и нужно! Едва задремал недоверчивый человек, напали они на него и съели, вместе с требухой, а косточки на зубной порошок размололи. Проснулся он – а уж и нету его, только вода из крана капает. Вот так и погубило человека недоверие его. Вот так-то, детки.

– Получается, ему надо было в самом начале дать хмырю ноутбук подержать? – спросил Валик.

– Ай да смышлёный малыш! – похвалил его директор.

Он расчувствовался и подарил Валику тюбик зубной пасты, прямо из внутреннего кармана, а мы подумали, посовещались и купили на все деньги целую коробку, чтобы не быть недоверчивыми.