Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

FF. Истории безоблачного детства. О запретных темах

Однажды мы с братиками, начитавшись книжек про приключения и медицинских справочников, пришли к маме и спросили:

– Мамочка, когда ты родишь нам ещё одного братика или сестричку?

Мама удивилась этому вопросу, но было видно, что ей приятно.

– Не знаю, милые мои... А зачем вам братик или сестричка? – она ожидала услышать робкие нежности.

– Мы хотим попробовать плаценту!

– Что?!.

– Мы прочитали, что в Австралии едят человеческую плаценту – она богата витаминами и очень вкусна!

К нашему удивлению и огорчению, у мамы из глаз вдруг брызнули слёзы, и она стремительно повернулась к папе: это ты, ты их научил! чудовище! исчадие! и они вырастут такими же! И выбежала вон. Папа побежал следом, утешать и успокаивать, и мы побежали, но нам не отворили.

Через некоторое время папа вышел и сказал нам, что всё в порядке, мама успокоилась, но чтобы мы и думать забыли о плаценте. Но папочка!.. В Австралии!.. Мы не в Австралии, – сказал он твёрдо. У нас такое не принято. Маме эта тема неприятна, вы же видели. Она человек эмоций. И вообще, у каждого человека есть запретная тема. Поэтому забудьте, и точка. Вот женитесь сами, будете есть плаценту сколько захотите. А к маме больше не приставайте. Да и зачем вам эта плацента? Пойдёмте лучше я вам мороженого куплю. И мы согласились, и пошли за мороженым.

Мама потом больше не обижалась, только иногда ласково называла нас «мои каннибальчики».

100. Истории зрелости и угасания. О запахах

Однажды за ужином, когда чайник бодро шумел, а из тостера высоко выпрыгивали поджаристые ломтики хлеба, Хулио неожиданно пожаловался, что от женщин стало плохо пахнуть.

– Воняют все как одна, просто невыносимо.

– А помыть? – предложил Валик, намазывая булку вареньем. – Гони их в ванну.

– Да мыл.

Хулио не ел, бесцельно покачивая ложечкой в чае. Он выглядел скверно: нечёсаные седые пряди, мятый воротник, безысходно опущенные уголки губ, переходящие в вялые морщины.

– Эй, – позвал Хулио, – поди сюда.

Вошла миловидная девушка в просторной байковой рубашке.

– Садись. Вот понюхайте её.

– Она же без трусов! – возмутился Толик, макая бисквит в какао. – У меня жена и дочки, я не собираюсь нюхать твоих девок!

– Я не девка, – сказала она.

– Ты только сверху понюхай, – сказал Хулио.

Мы подошли и стали её нюхать.

– Немного шипром пахнет, но это от твоей рубашки, – сказал Колик.

– Шампунем каким-то, – сказал Валик.

– Она завтракала? Ну-ка, подыши, – сказал Толик. – Зубной пастой вроде, или жвачкой.

– Огурцами, – сказал я, мне действительно так показалось.

– Всё, иди, – велел Хулио, и она ушла, на мгновенье обернувшись в дверях и прошептав «люблю тебя».

Мы сели и продолжили ужин. Колик подложил себе творога, посыпал его ровным слоем сахара и украсил концентрическими кругами корицы. Я налил ещё кофе и взял пастилы.

– Неужели вы не чувствуете? Землёй пахнет, мне даже отсюда слышно. После неё как будто облако осталось, серое, влажное. Тленом. И все они так. Сколько ни мой.

Печально было слышать от Хулио такое. Всю жизнь он прожил неунывающим оптимистом, а теперь сидел ссутулившись, сощурившись, смотрел в одну точку блёклыми слезящимися глазами. Мы молча ели. Он немного помолчал с нами, покачал головой, а потом попрощался, зашаркал к себе и больше не выходил.

101. Истории безоблачного детства. О спящем дедушке

Когда мы с братиками были маленькие, мы были очень тактичные. Мы никогда не задавали ни папе, ни маме сложных вопросов, а если и задавали, то тут же чувствовали, что совершили бестактность. От этого у нас начинали гореть сначала уши, потом лицо, а потом по всему телу разливался жар – очень приятно! Главное было не пустить струйку, и для этого мы перед вопросами обязательно посещали гальюн. Нашей любимой бестактностью был вопрос о дедушке – от него мама всякий раз вздрагивала и красиво бледнела, как настоящая герцогиня.

– Ваш дедушка, – мама быстро брала себя в руки и как ни в чём не бывало рассказывала, – ваш дедушка был замечательным человеком. В молодости он был бригадиром на гормолзаводе, честным, работящим и смекалистым, а когда мы с сестричками родились и немного подросли, он оставил гормолзавод, бросил бригадирствовать и предался сну.

– То есть как это? – мы обнимали маму покрепче, чтобы не пропустить ни слова.

– То есть полюбил сны и стал всё время спать. Нам это так нравилось! Приходишь домой, а он чистый, довольный, в нарядной пижаме – в кровати лежит, спит и улыбается. Изредка проснётся ненадолго, перекусит картошечки со сметанкой, расцелует нас – и снова спать спешит. А уж бабушка ваша – а наша, стало быть, матушка – та и вовсе на него нарадоваться не могла! Вышивала ему без конца простыни, наволочки да пододеяльники, чтобы слаще был сон. И чубчик ему подравняет, и усы щёточкой распушит, и волоски в ноздрях срежет. А дедушка, бывало, будто чувствует во все её ласку: сопит благодарно, вздыхает и причмокивает, как бы целует милую супругу свою.

– Что же ему снилось, маменька?

– Этого он не сказывал, сыночки. Одними намёками обходился – мол, что-то и волшебно приятное, и сказочно нежное одновременно. И внимательный очень был: если день рождения близится или ещё какое торжество – обязательно проснётся и поздравит сердечно, и мудрое напутствие произнесёт. Как сейчас помню, стоим с сестричками подле него на коленках и гладим по руке, а он такой сильный и красивый, вздымается мощно под шёлковым одеялом, и пахнет подснежниковым одеколоном, настоящий спящий рыцарь из Нибелунгов.

Нам очень нравился рассказ о дедушке, и мы никак не могли понять – почему мама вздрагивает и бледнеет? Что такого страшного совершил дедушка на гормолзаводе? Мы были уверены: он совершил что-то леденящее. Воображая себя таинственными и зловещими бригадирами, мы облачались в пижамы, затыкали уши тугими ватками и засыпали, не дождавшись ужина.

102. Тревожный сон. О поздней осени

Поздней осенью, когда становится совсем холодно и начинает рано темнеть, можно добыть себе собаку. Улицы вокруг метро пустынны, дует ветер, качаются деревья, сеется сухой снежок. Выход из метро обнесён бетонным бортом высотой по пояс, за ним можно удобно спрятаться и ждать. Если присесть на корточки, то с лестницы тебя заметить невозможно. Под ногами холодный асфальт, иссохшие листики, окурки, камушки. Каждый мелкий предмет аккуратно заносится снегом. Ждать около получаса. Снег в складках иссохшего листика. Раз в полчаса снизу слышится шорох, шум, и по лестнице вверх бегут собаки. Крупные мохнатые дворняги, рыжие, серые, палевые, они устремляются куда-то вперёд по улице. Когда поток иссякает, нужно выглянуть из-за борта, быстро схватить одну, затащить к себе. Правой рукой зажать ей морду, чтоб не лаяла, навалиться всем телом. Бешеные, испуганные глаза. Как она рвётся! Навалиться. Скребёт когтями, извивается, рычит. Хорошо, что куртка из толстого брезента. Показать ей нож. Рычание сменяется на тихий скулёж. Бить снизу коленом опасно, можно что-нибудь сломать. Тихо. Собачья стая уже рассеялась. Связать её. В мешок.

Дома тебя уже ждут: дверь открыта, пахнет печёными яблоками. Жена не смотрит, но гордится мужем-храбрецом. Дети уважительно толпятся. Братья пожимают руку, хлопают по плечу, цокают языком. Сёстры вышивают узоры. Дедушка спит.

103. Зловещий сон. Об умирающем дедушке

«Дедушка! Дедушка! Дедушка! Только не засыпай сейчас! Прошу тебя! Дедушка! Пожалуйста! Вот уж и метро близко! Только не засыпай, только не засыпай!» Клонится, клонится седая голова. «Охохо, внучек...» Снег в складках пледа. «Дедушка!» Вот уж и голоса торговок слышны. Видно, как торговка наклоняется и треплет лежащую собаку.

104. Побег и скитания. В палате

За окном летели перелески, плыли облака. Качалась занавеска, позвякивала ложечка в стакане. Белый Охотник молчал, сцепив пальцы на коленях, а я плакал, молил его, теребил льняную штанину:

– Остановись! Отпусти! Пожалей меня! Мне страшно – какие-то собаки, какой-то дедушка… Зачем ты служишь этим чудовищам?.. Этим преступным программистам? Ведь ты такой сильный! А сильный должен быть добрым!

– Рудольф, послушай меня: ты сам программист. Ты просто заболел и слегка бредишь. Подбреживаешь, я бы сказал.

– Я не Рудольф! – взвизгнул я. – Что за мерзость!

– Рудольф. Ты хороший честный программист, ты просто прихворнул и слегка температуришь. Смотри: у тебя даже главы по шестнадцатеричной системе идут. Смотри: каждая шестнадцатая – как ты у нас в больнице, а каждая десятая – как ты убегаешь. Стал бы я тебе лгать! Ведь я – твой врач. Я тебя вылечу, обещаю.

– Какой же ты врач! Врачи ходят в халатах, а ты – в костюме!

– В костюме мне сподручнее. Да и тебе не так перед людьми стыдно. Слыханное ли дело – из лечебницы сбежать! Из санатория!

– Ложь! Ложь! Я не хочу назад! Выпусти меня из поезда! Я спрыгну, скроюсь, и никто никогда не услышит обо мне! Я покачусь по насыпи!

– Какой ещё поезд? – он морщился и почёсывал пах. – Мы в палате, в лазарете, стоим основательно, никуда не едем.

– Смилуйся! Пощади! Есть же в тебе хоть капля? Всё разрушается! Всё на грани смерти! Ещё немного, и я потеряю всех до единого, даже матушку! – рыдал я.

– Зато мы отыщем твою настоящую мать, – и он с безжалостной усмешкой протянул мне фотокарточку: кривые чёрные стулья, пожилая пара с болезненно худыми лицами, с глазами в резкой ретуши.

– Нет! Нет!

Но проводники уже вносили подносы: жирный борщ с ватрушками, кувшинчик сметаны, упругие пельмени, баранья нога в коричневых грибах. Все не вмещались, толпились в коридоре. Ну-ка, открывай роток! Ням-ням! Как вкусно будет нашему Рудольфику! Скажи доктору АА! Не хочешь? Погоди же, упрямец! И он выхватил из саквояжа стальную линейку, и вдавил мне её меж зубов.

105. Истории безоблачного детства. О надгробиях

Когда мы были маленькими, мы однажды поспорили – охраняет ли кладбище патруль? Колик утверждал, что без патруля искатели сокровищ распотрошили бы все могилы; Толик смеялся и заявлял, что никакого кладбищенского патруля не существует; Валик доказывал, что патруль существует, но охраняет не кладбище, а город, на случай восстания мертвецов; мы же с Хулио спорили о другом – в самом ли деле на кладбище растёт земляника, или поэтессы сочиняют?

После обеда мы начали собираться, но отвлекались то на зефир, то на котяток, то на мультфильмы, и в итоге выступили в полседьмого, а добрались до кладбища в начале девятого, уже в лёгких дымчатых сумерках. Ни лихих морпехов, ни спецназовцев, как надеялся Валик, мы не увидели, но вокруг полосатой караульной будки действительно прохаживался патруль – престарелый усатый гренадёр, в фуражке и длинном сером дождевике с широким воротником, со штыковым ружьём за спиной. Мы спросили у него, не было ли происшествий, и он благодушно заверил, что сегодня всё спокойно. На вопрос о землянике он развёл руками – не ведаю мол, не интересовался. Мы поблагодарили его за службу и двинулись вглубь кладбища, всматриваясь в траву вокруг могил. Нам попадались цветы, увядшие и искусственные, венки, лампадки, свечки, конфеты, рюмочки, но никакой земляники не было, ни крупной, ни мелкой. Скоро даже Хулио перестал искать, предположив, что во мраке она прячется, а утром на свету снова выглядывает. Это называется гелиотропизм. А ещё бывает гелиоморфизм, добавил Толик. Мы побрели назад, разглядывая надгробья, и уже почти дошли до ворот, как вдруг на одном из памятников я заметил знакомые лица. В одну секунду я метнулся туда, склонился и в ужасе закричал. Братики подбежали ко мне и тоже завопили: на надгробиях были высечены портреты наших папы и мамы! Кузнечики смолкли, с часовни взлетела стая ворон, а гренадёр засвистел и затопал к нам, заряжая на ходу ружьё. Убедившись, что нам никто не угрожает, он облегчённо крякнул, выяснил адрес и без лишних разговоров отправил нас домой на такси.

Узнав, что мы побывали на кладбище и всё видели, мама с папой обнимали нас, гладили, утешали, говорили, что живы и здоровы и проживут ещё сто лет, и что надгробия стоят на будущее, чтобы нам потом не пришлось возиться и заказывать. Как фараоны строили себе пирамиды, знаете? Но мы им не поверили – мы чувствовали, что это совсем неспроста, и теперь всё будет плохо, очень скоро.

106. Истории зрелости и угасания. О свободе

– В старости, детки, есть одно несомненное преимущество, – папа говорил медленно и так тихо, что нам приходилось напряжённо вслушиваться. – В старости больше не нужно никому уступать место.

Голос-шелест, как бумажка на ветру. Седая голова на белой подушке.

Мы бережно подняли его с постели и маленькими шажками повели к трамваю. Кондуктор терпеливо ждал. Усадили на скамью. Папа дышал глубоко, неровно и держал меня за руку негнущейся пергаментной ладонью. Пот слабости выступил на его желтоватом лбу. Тронулись со звоном колокольчика. Подходили старушки, инвалиды, беременные девушки, и папа беззастенчиво рассматривал их костыли, протезы, животы, ясным взглядом свободного человека.

107. Истории зрелости и угасания. О смерти Толика

Больше всех смертью папы был потрясён Толик. Он подолгу сидел на матрасе, ковыряя пальцем пыль в ложбинках стежков, потерянно блуждал взглядом по книжным полкам, молчал, а когда появлялся кто-нибудь из нас, хватал за руку и отчаянно всматривался в глаза. Губы его вздрагивали, брови поднимались жалобным домиком. «Помыслить не могу», – шепнул он нам, кивнув на двор, на дочерей. Мы поняли: он представил их похороны. Мы стояли у окна и наблюдали, как его беленькие девочки, хохоча, гонялись за собачками. Платьица, сандалики, голубые банты. Как мы могли его утешить? Как уговаривать, как переубеждать?

Мы попытались увлечь Толика его давней мечтой, домом на побережье. Взяв калькулятор, мы доказательно сосчитали, что к пятидесяти пяти можно построить небольшую виллу, вырастить розовый сад и жить без забот до самого конца, ещё лет двадцать. Или десять, или тридцать, тут уж как повезёт, убеждали мы Толика, от наследственности зависит; представь – двадцать лет на вилле, на берегу моря! Толик как будто заинтересовался, и даже начал выспрашивать о метрах квадратных и о сортах, но мы чувствовали, что это поверхностно.

Через несколько дней мы нашли Толика в саду под яблоней. Он выглядел виноватым, но одновременно радостным, будто освободившимся от тяжести. На его лице колебались серые тени листьев, по рукаву полз жук. Мы не проронили ни слезинки: это было предательство. Его вдова, статная румяная филологиня, даже не пожелала приблизиться – посмотрела издалека, собрала дочек, собачек и уехала, и мы были с ней согласны. Мы обрядили Толика в его любимый льняной костюм и вставили в нагрудный кармашек его любимый циркуль. Включили кассету с Ниндзя тьюн, поставили вазы с георгинами, причесались. Мама испекла пирожки с творогом. Мы сидели вокруг на табуретках, ели пирожки и чувствовали себя потерянно. Не то что бы мы злились на него, но было досадно. Только и хорошо, что папа не узнает.

108. Истории зрелости и угасания. О смерти Колика

Перед самой смертью Колик сделался не в себе и нипочём не хотел выходить из тюрьмы, хотя его последний небольшой срок совсем вышел. Мы пришли за ним в острог и сначала уговаривали, потом попытались тянуть, но он крепко ухватился на ножки лежанки, вмурованные в пол. Рослые гвардейцы в воскресных гимнастёрках наблюдали из коридора и посмеивались, а спустя пару минут, утомившись ожиданием, оттолкнули нас и стали давить коленями Колику на пальцы. Они сгребли его, как старое одеяло, вынесли по лестнице и вытолкнули за ворота. «Иди домой, дед». Раньше бы Колик не потерпел, думали мы, ведя его под руки по тёмной аллее, ну да и хорошо. Цвели липы, зрели сливы, но наш брат ничего не замечал. Дома он забился под письменный стол и молча сидел там, отказавшись даже от бутербродов с шоколадным маслом. Ни разговорить, ни уложить его в кровать не удалось, а наутро мы обнаружили, что он забаррикадировался под столом, выстроив стену из тёмно-синих политехнических словарей. Наш Колик вообразил, что он снова в тюрьме, и мы – его тюремщики. Он яростно смотрел на нас в щель между словарями, ругался, плевался, требовал на мрачном жаргоне то баланду, то сухари и грозил чем-то непонятным и устрашающим. Коленька, Коленька, плакали мы, ты дома, ты среди братиков, но он только презрительно шипел. Мы знали, что ему остались считанные часы, и спрашивали сквозь слёзы, какой он хочет гроб, но он только шептал: твари, твари. Шептал всё тише и тише, всё медленнее, и мы ничего не могли поделать.

109. Мрачные застенки. Это могилы

Порой, чтобы не забыть навык живой речи, я подсаживался к Лене на тюфяк и начинал говорить. Но увы, все мои рассказы, и о мореходке, и о кругосветных плаваниях, и о дальних странах, полных отрад и изобилующих спелыми фруктами, Лена слушала с равнодушием. «Всё равно это всё ненастоящее. Стоит ли тратить пыл на воображение? На пустой, бессмысленный воздух?» Меня язвила эта горькая, невежливая правда, и я горячился: «Ничего, вот увидишь, скоро я убегу по-настоящему! В реальный мир! Там меня ищут братья, вот только подать бы весточку!» Она смотрела отстранённо, а однажды сказала: «Ты опоздал, ты уже не убежишь». Я похолодел, предчувствуя пугающее: «Откуда ты знаешь?» «Наши тела уже убили и закопали. Я видела гробы, их несли наверх». «Давно?» «Вчера ночью». Я охнул: «Побежали, Лена, побежали скорее!» Она хмурилась и не хотела, но я тянул её за вязаный рукав, и она поддалась, опасаясь растяжек. Мы бежали по каменным лестницам, вдоль метающихся факельных огней, по кедровым галереям, вдоль горящих золотом зашторенных окон, по сосновым террасам, вдоль накрытых к ужину столов со стройными канделябрами, по росистым тротуарам, вдоль парковых фонарей с туманно светящимися шарами, по мшистым кладбищенским тропам в полной темноте. «Чуешь? Это могилы», – шептала Лена. Я чуял: пахло прелыми листьями, землёй, ели качались и чуть слышно шумели, вдалеке вскрикивали коростели, щёлкали и шипели глухари. Из десятка свежих могил свою я узнал сразу: самая маленькая, самая кривенькая, она робко жалась к зарослям жимолости. Отпустив вязаный рукав, я схватил лопату и принялся рыть. Конечно, подлецы поленились копать глубоко, и совсем скоро лезвие гулко стукнуло о доску. Безо всякой жалости к позолоте я выдрал клещами гвозди и вытащил крышку наверх. Моё хрупкое тело нежно белело внизу, в простой подростковой матроске и скромных шальварах. Как мне вернуться в него, как соединить изгнанную монаду и плоть? Я лёг на край могилы и протянул руку, коснувшись чела: безнадёжный холод, лёд. Что было делать? Я схватил себя за воротник и, напружив мускулы, рванул. Ворот громко треснул, распугав тетеревов, но выдержал. Тело оказалось по-птичьи лёгким, будто тряпичным, и я одним движением поднял себя из ямы, поставил на ноги и привалил к сосне. Одеревеневшая голова смотрела поверх моего плеча на чёрный горизонт. Лена безучастно наблюдала. «Пойдём искать твоё?» «Нет». Как хочешь. Я обнял себя, прижался щекою к щеке и вжимался, вдавливался изо всех сил до тех пор, пока не ощутил сначала смутное, а потом нарастающее дрожание проникновения.

10A. Истории зрелости и угасания. О достижениях

С почты мы с Валиком шли через парк. Сели передохнуть на лавочке. Последний солнечный денёк! Кругом красиво. Золотые листья, голубое небо, белые облачка. Золотой конверт у Валика в руке. Валик жмурится навстречу солнцу. Ветерок шевелит седой локон из-под беретки.

– Знаешь... Ролли, – Валик говорил очень медленно, с длинными паузами, – Как странно... Я достиг всего... О чём мечтал... Но теперь оказалось... что мне это не нужно... Потому что... не с кем поделиться... Все давно умерли... Мама... папа... Как я хотел стать... достойным... Чтобы они... мной гордились... И... вот я стал... Но мной... уже некому гордиться... Умерли братики... Смотри... Лувр... Написано на конверте – Лувр?.. Хотят купить... мои картины... Нобелевская премия... по живописи... Кто порадуется со мной?.. Умерли друзья... Помнишь... я закрывался от всех... Сердился... что мешают... Ни с кем не разговаривал... От знакомых... переходил на другую сторону... Уехал в другой город... Чтобы писать... Избегал женщин... А теперь... Видишь как... Ролли... Зачем это всё... Кому это всё...

– А если бы тебе вернули молодость, Валик? Как бы ты жил? По-другому?

Для него моя речь была слишком быстрой, и он не разобрал ни слова. Повернул ко мне голову. Седые пучки из ушей.

– Ты что-то сказал... Ролли?..