Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

69. Мрачные застенки. Роллтон-бой

– Что, паскуда? – говорил мне мой программист. – Допрыгалась?

Ему доставляло удовольствие обращаться ко мне в женском роде. Он пинал меня коленкой под рёбра, и нежные внутренности мои отвечали глухим охом. Что значит паскуда? До чего я допрыгался? Он приносил мне картонную коробку с обувными принадлежностями – различными щётками, баночками, тюбиками, бархатными тряпочками – и пихал в неё лицом.

– Видишь? Видишь?

Поначалу я не видел разницы между ваксой и гуталином, и за это он «делал мне сливу», зажимая меж двумя пальцами нос и нещадно выкручивая. Склонив голову, я прилежно начищал и полировал его лаковые остроносые туфли, добиваясь чёрно-радужного перелива на изгибах, но он ни разу меня не похвалил, и лишь издевался, резко выдёргивая ногу, чтобы я упал.

– Шелупонь мелкая!

Время от времени он грозился, что перепишет меня с пи-эйч-пи на джава-скрипт, но я не пугался, потому что не понимал. У него были широкие лилово-синие губы, как будто замёрзшие, и маленький треугольный носик с трогательными серыми волосинками внутри, на которых иногда сидели капельки. Пальцы у него были морщинистые, приплюснутые, с чешуйками сухой кожицы вокруг ногтей.

– Погоди же! Я тебя проучу!

Он зевал. Он давал мне тупой консервный нож и заставлял открывать ему жестяные банки со сгущённым молоком и заплющивать зубчики, чтобы он не поранился. Пока я ходил по сайтам, рекламируя лапшу, он лакомился сгущёнкой, черпая её особой кофейной ложечкой, совсем маленькой, чтобы длить наслаждение. Доев сгущёнку, он водил пальцем по стенкам банки, собирая остатки, и мне не оставалось совсем ничего.

– Отныне тебя зовут Роллтон-бой! Ясно?

Дрожа от голода, я наливал в опустошённую банку тёплой воды, и она чуть белела. Качая ногой, он наблюдал, как я пью. Отрабатывая подачку, я штопал его сырые носки – он утверждал, что нужно сперва штопать, а потом стирать, так прочнее – и до крови кололся кривой иголкой. Увидев кровь, он приходил в оживление, хватал мою руку, вытягивал и с азартом ждал, пока кровинка капнет.

– Ничтожество малахольное! Даже крови в тебе нет. Убирайся!

Лёжа на холодном кафеле, рядом с веником и совком, я с тоской вспоминал отрады отчего дома. Чтобы отомстить моему программисту, я отковыривал кусочки чёрной краски с совка, обнажая серый металл – пусть заржавеет! Веник мне нравился, и я придвигался к нему поближе: он пахнул травой и деревом, садом и домом, папиным пиджаком, маминой кофтой.

6A. Истории безоблачного детства. О сомнениях

Когда я был совсем маленьким, мне мечталось вырасти и стать поэтом. Я писал стихи и втайне от братиков приносил их маме, а она читала и хвалила: очень хорошо! Но однажды я вдруг засомневался – разве может она сказать, что стихотворение плохое? Она же мама! На это соображение она засмеялась, подлила себе мартини и усадила меня рядом на постель.

– Послушай сказку, Ролли, – она гладила меня по волосам. – Жил-был один мальчик, которому мечталось вырасти и стать поэтом. Он писал песни и приносил их маме, а она слушала и хвалила: очень хорошо! Но однажды он вдруг засомневался – разве может мама сказать, что стихотворение плохое? Пошёл он к друзьям, спел им, и друзья тоже похвалили: очень хорошо! И даже стали напевать её и подыгрывать на гитаре. Но мальчик ещё пуще засомневался – а вдруг они только из вежливости похвалили? Пришёл он в дурное расположение духа и пролежал целую неделю на диване. И вдруг слышит – по радио звучит его песня, и ведущий с почтением называет его имя. Мальчик от неожиданности так и сел на диване! Но потом снова лёг – подумаешь, эстрадную песенку накропал, на радио крутят под саксофончик, велика ли заслуга. Вот если б скажем я серьёзную пиесу для большого академического симфонического оркестра сочинил – тогда да… Месяц лежал мальчик, два лежал, а потом видит по телевизору: объявляют со сцены концертного зала его имя, и оркестр играет его песню. Мальчик даже покривился от досады – до чего докатились эти оркестры! И Аббу, и Куин, и скоро вообще гоп-стоп станут играть. Сделал мальчик вывод, что важен не факт исполнения оркестром, а культурологическое признание… а песня моя всё же дрянь. И продолжил лежать, ворочаться и хмуриться. Тем временем ему стали приходить посылки: то монографии от ведущих музыковедов о его глубоком искусстве, то коллекции дисков от именитых дирижёров с записями его песни, то подборки статей из серьёзных газет и журналов – и везде его песню называют не иначе как пронзительно гениальной. Но мальчик на это только морщился и одеяло натягивал – вся эта слава пуста и преходяща… в веках-то останутся Бах и Глинка, а меня через год забудут… песенка-то плохенькая. Терзался-терзался мальчик, да так всю жизнь и протерзался, так и помер на диване. И потекли годы и века, эпохи и эоны… Но на этом история не кончилась! Однажды шум! треск! блеск ярчайший! Открывает мальчик глаза и видит: Страшный суд начался и Второе пришествие. Дрожит земля, извергаются вулканы, встают мертвецы из могил, и небо сияет ослепительно! И летят с неба Архангелы и в трубы трубят, но не просто дудят, а ту самую его песню играют с особой торжественностью. Не Баха и не Глинку, как ни странно. Вот тогда тот мальчик немного приободрился, потёр ладошки и сказал: да… неплохую песню я всё же сочинил!

Мама улыбнулась, перекрестила меня и отправила спать, а я в тот же вечер решил, что больше не хочу быть поэтом.

6B. Истории безоблачного детства. О математике

Когда мы с братиками были маленькими и ходили в школу, все предметы у нас вели два педагога: сам директор, величественный и монументальный северянин, знаток труда и поэзии, и сеньор Рунас, бывший аббат, урождённый пуэрториканец, аскет и мистик. Они неплохо ладили, часто ужинали вместе, и оба терпеть не могли математику, просто на дух не переносили – и поэтому математики у нас не было. Из столицы к нам периодически направляли математиков, но все они оказывались хлюпиками и не выдерживали даже малейшего испытания. И директор, и сеньор Рунас обожали издеваться над ними, изобретая тысячи способов. Например, когда кто-нибудь из несчастных, в застёгнутой доверху рубашечке, в синем пиджачке и с портфельчиком, стучался и робко входил в класс, желая представиться, директор делал вид, что не замечает его и торжественно провозглашал:

– А теперь, детки, сказка!

Математик мялся в уголке, изнывая от застенчивости, а директор рокотал:

– Жил-был на свете один человек, по профессии валяльщик, который отвратительно знал математику. На базаре его обсчитывали и обвешивали что ни день, налоговые инспектора и страховые агенты драли тройные ставки, и даже начальник обдуривал на зарплате. Но валяльщику было на всё это наплевать, его волновали лишь подлинно серьёзные вопросы: жизнь и смерть. Читал он много газет и журналов на эту тему, а однажды вычитал статистику, что вероятность умереть до шестидесяти лет составляет пятьдесят процентов. В тот же день бросил валяльщик пить, курить, жарить сало и волочиться за женщинами, и купил себе велосипед. Стал он обливаться холодной водой, спать на твёрдом, питаться овощами и фруктами, боксировать и прыгать со скакалкой. А когда сердце побаливало, выполнял двойную нагрузку. Годы бежали, а он всё здоровел, закалялся, и даже не сразу заметил, как шестьдесят промелькнуло. А когда заметил, снова почитал статистику и узнал, что вероятность умереть с шестидесяти до семидесяти составляет тридцать процентов. Порадовался валяльщик, и немного дал себе волю, купил мягкую перину и по выходным позволял себе понежиться. Но в остальном был крепок и твёрд ещё десять лет! Тем временем вероятность умирания всё снижалась и между семьюдесятью и восьмьюдесятью годами составляла всего лишь десять процентов. Вы-то, детки, уже поняли, в чём была его математическая ошибка? Вот и зря! Вот валяльщик не понял, и понимать не хотел, и плевать ему было на математику. Стал он поменьше бегать, поменьше прыгать, да побольше на ночь кушать, чтобы сны интересные снились. Так дотянул он до восьмидесяти лет, а на следующий десяток вероятность была ничтожных пять процентов. Тут валяльщик совсем расслабился – стал покуривать, заказывал за ужином бутылочку бордо и заигрывал с официантами. И начальник его, и агенты, и инспектора уже давно преставились, а валяльщик, можно сказать, только жить начинал – и горизонты были безоблачны! До ста лет, пока вероятность колебалась около двух процентов, он ещё сдерживал себя, а потом… Эх, детки! Не жизнь сделалась у валяльщика, а сплошной угар и бразильский карнавал. Днём спал и пил шампанское, а ночью из клуба в бар, из бара в дансинг, из дансинга в бордель – и виски рекой, и дым столбом, и аджика бочками. Так и живёт до сих пор, и в ус не дует. А всё почему?..

Тут директор наконец бросал взгляд в уголок, но математика уже не было в классе. Его ещё можно было увидеть в окно – он потерянно шёл к трамвайной остановке, ссутулившись и вздрагивая от осознания собственной нелепости.

6C. Истории безоблачного детства. О гиперконтроле

Когда мы с братиками стали подрастать и пошли в школу, нашим папе с мамой больше не нужно было непрерывно печься о нас, и они приохотились посещать всевозможные курсы и семинары. Они специально наводили будильник на пораньше, чтобы перехватить газеты и рекламные листовки прямо из пальцев почтальона, а потом, прижавшись плечами, жадно и подробно прочитывали. «Невербальные коммуникации», «Эффективный менеджмент», «Тренировка памяти», «Йога и современный бизнес», «Развитие артистизма» – они не пропускали ничего, огорчаясь пересечениям расписаний. Когда нужно было выбирать, то простым темам они предпочитали странные и мистические, вроде «Диагностики кармы» или «Целительных прикосновений», а ещё лучше – психологические или психиатрические, эти и вовсе как мёдом манили их. А однажды они попали на замысловатую лекцию «О последствиях гиперконтроля», после которой вернулись притихшими и пристыженными. Они весь вечер виновато смотрели на нас, а наутро упаковались и уехали в океанический круиз, на целых две недели – специально, чтобы оставить нас одних.

Оставшись одни, мы тотчас же бросили чистить зубы, умываться и стирать носки. Мы валялись в постели до вечера, а потом вскочили, включили весь свет, зажгли весь газ, распахнули все окна. Мы улыбнулись друг другу и принялись методично нарушать запреты, один за одним, все, которые смогли вспомнить. Мы пускали ветры, плевали на пол, грязно ругались, ласкали запретные места, целовались, осеменяли одноклассниц, воровали, сидели в колонии, пили метил, нюхали клей, курили коричневый сахар, резали вены, торговали органами и оружием, и чего только не делали! Основательно устав и проголодавшись, мы то и дело подходили к окну и смотрели на поворот, откуда должен был показаться папин уазик, но видели только кур, копающихся в дорожной пыли, в розовых закатных лучах. У нас оставалось немного печенья и мочёного горошка, и мы растянули их до среды, а потом ещё и до пятницы.

В субботу мы отправили папе с мамой телеграмму, что осознаём все последствия и согласны на гиперконтроль. Но они всё не ехали, и мы тихо плакали: как это несправедливо, ведь мы не имели ничего против и ни словом не обмолвились! Мы не знали, что делать, в отчаянии расставляли по комнате микрофоны, камеры и самописцы, лежали на кроватках без одеял и рыдали. Но, несмотря ни на что, папа с мамой приехали только через две недели. Они поправились и порозовели, и сначала нипочём не желали контролировать нас. Да ну вас, отмахивались они, сколько можно уже! Невероятных усилий стоило нам упросить их взяться за старое. С неохотцей, с натугою, со скрипом приживался новый гиперконтроль. Но помалу он крепчал, ширился, и обещал быть неслыханным, небывалым! Как же мы были счастливы! День-деньской мы кружились по комнатам, по паркетам в радостных вальсах, в праздничных полонезах!

6D. Истории безоблачного детства. О цитатах из классиков

Когда мы с братиками стали подрастать, папа стал чаще рассказывать взрослые сказки, со всякими уклонами, чтобы мы не отставали в развитии и уж во всяком случае имели понятие о женщинах.

– Жил-был в нашем городе, на улице Лермонтова, один непривлекательный юноша, по профессии разнорабочий. Лицом он был бугрист, ростом короток, умом скуден, а на жизнь еле-еле зарабатывал из-за слабости. Больше же всего на свете он любил смотреть на женщин, и самой сладостной его мечтой было сойтись с кем-нибудь из них поближе. Но женщины его сторонились, и ни одна не желала даровать несчастному хоть толику своих прелестей. Только и оставалось юноше, что вздыхать и слоняться по вещевому рынку. И вот однажды покупал он у старушек тыквенные семечки и услышал вдруг, как один продавец арбузов говорит другому: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! Вот как классик сказал! Слово в слово!» И юноша, совсем было утративший надежду, от такой незыблемой цитаты воспрянул крепко и положил себе понравиться женщинам во что бы то ни стало. Пришёл он домой, сел на табурет, закрыл глаза и принялся за тренировки. Никакой конкретной женщины он не воображал и старался любить как можно меньше сразу всех. Сначала было непросто, однако вскоре он набил руку и стал не только не любить, но и явным образом ненавидеть всех и каждую. И прав был классик: не прошло и месяца, как прознали о том юноше женщины, и стали к его дому приходить прогуливаться, и на окна посматривать. А как высунется он в форточку, так сразу ахают и вспыхивают от нежности. Юноша же был твёрд: плюнет и назад спрячется. Всё сильнее и сильнее нравился он женщинам, и вскорости они даже уходить перестали, ночевать стали под его балконом, и всё больше и больше их становилось. Стал тогда юноша запускать их к себе по одной, чтобы лично каждой презрение выказать и надсмеяться жестоко. Рыдали женщины, стенали, но с цитатой ничего поделать не могли, только пуще юношу любили, со всего города стекались и даже приезжали из области на поездах. А он, бывало, выйдет на балкон, да глазами сверкнёт, да рукой гневно потрясёт, да обольёт их сверху потоком проклятий. Тем временем женщин скопилось несколько тысяч, и из-за такой многочисленности потеряли они всякую надежду хоть миг провести наедине с возлюбленным. Скоро и развязка наступила, жуткая и пугающая! В одну из ночей поднялся в толпе ропот, поднялось волнение, не стерпели женщины своей жгучей любви безысходной, зажгли факелы, да и ринулись к юноше – каждая желала первая обожание высказать – и смели на своём пути и сад, и дом, и ближайший гастроном, и самого его затоптали… Вот так-то, детки. Вот так оно случается. Поэтому будьте осторожны с цитатами из классиков – они слишком правы, чрезмерно даже, для нас, людей простых и незамысловатых.

6E. Побег и скитания. В лес

Не успел я оправиться от распада вешалки и хотя бы несколько дней насладиться дачной бездумностью, как зазвонил телефон. Облившись холодным потом, я поклялся себе ни за что на свете не брать трубку. Но он назойливо звонил и звонил, замолкал и снова звонил, и я не выдержал, взял – только послушать краешком ушка, ни звука. «Алё, это ты? Ждёшь меня, котик?» Это была та, моя спасительница. Я осторожно поздоровался, и она, продолжая звать меня котиком, буквально за несколько фраз повернула дело к женитьбе. «Ты же любишь меня, ну скажи?» По наивности я вступил в полемику и принялся доказывать, что ей лучше выйти за Белого Охотника – намного, несравнимо лучше! Она засмеялась: ах, он не годится, ну какой из него муж. «Ты не беспокойся, от тебя ничего не потребуется, я знаю, мужчины не любят хлопотать, только приоденься там поприличнее. Я скоро буду». Опустившись на ковёр, я потерянно тёр лоб и соображал, сколько времени у меня осталось – полдня? два часа? Если даже она не продалась Белому Охотнику и не планирует меня выдать, то он наверняка последует за нею тайком. Или времени не осталось совсем?

Стряхнув бессилие, я уселся к северному окну, припал руками и ртом к замёрзшему стеклу и отогрел, отлизал круглое прозрачное пятно, как раз по размеру моей подзорной трубы. И обмер. Едут! Уже оторвавшись от заснеженного горизонта, прямо на меня летели на тройке с бубенцами! Расписные сани! Детина в распахнутом кожухе, в косоворотке, подпоясанной красным кушаком, лихо правил, стоя на полусогнутых, и его зубастый рот то ли пел, то ли кричал; за ним просматривались многочисленные сваты в картузах с лаковыми козырьками, сватьи в платьях, усатый гармонист и сама невеста – пышная, румяная, с пестом и ступою, символами толчения и слияния. Сожалея о невозможности женитьбы, я заметался по хате, собирая вещи, впрочем вещей у меня не было, но надо же было что-то собирать, хотя бы какие-нибудь банки, тазики, прищепки, потом швырнул их, схватил со стены ту картинку с деревней, яблонями и домиком, сунул за пояс. Скользя и путаясь в половиках – в заднюю комнату, с треском зимней заклейки – в окно, в подоконный сугроб, в лес!

6F. Истории безоблачного детства. О ничтожности

В годы моего детства жители нашего городка были все как один очень набожными и стремились к религии в любых формах и проявлениях. Церкви, костёлы, мечети, синагоги, пагоды десятками теснились в центре, работали круглосуточно и ни часа не пустовали, не говоря уж о выходных и праздниках, когда к ним изо всех закоулков тянулись нарядные очереди. В нашей семье тоже отдавали должное религии – два-три раза в неделю мама надевала платочек и ходила в православную церковь, а папа по вторникам и четвергам начищал до блеска туфли и ехал к саентологам. Нас с братиками родители отправляли на богослужения по утрам в воскресенье, но конкретных конфессий не навязывали и ставили лишь одно условие: вернуться не раньше обеда.

Толкаться и стоять в очередях мы не любили, а потому огибали центр и выходили на улицу Толстого, прямую, длинную, всю в старых тополях и двухэтажных купеческих домиках. Здесь, на самой старинной улице в нашем городе, селились те, кто не довольствовался официальными течениями и желал проповедовать сам. У каждого домика стояли адепты новых учений и приглашали к себе медленно прогуливающихся в поисках истины горожан. Это напоминало улицу Достоевского, средоточие публичных домов, но если там тебя тянули за руку вульгарные хриплые тётки, то здесь преобладали тихие и чистенькие дяди, в светлых штанах со стрелочкой. Мы выбирали одного из них и заходили на чаёк с печеньем.

Самым простым и понятным был проповедник ничтожности, дядя Коля, седенький, худенький, с сияющими глазами. Он усаживал нас на диван, угощал фиолетовыми сливами с лопнувшим бочком и учил:

 – Счастье в ничтожности, детки. Отбросьте гордость, втопчите её в грязь и посыпьте сверху мусором. Все беды человека и человечества – из-за гордости. Хотите быть свободными? Будьте ничтожными. Вам больше не нужно ни стараться стать лучше других, ни стыдиться недостатков. Вот у меня спрашивают: кем ты работаешь? А я улыбаюсь им в подразумевающее лицо и говорю: я не работаю, потому что ничего не умею... А где ты учился? Я учился на помойке... Какой у тебя автомобиль? Я настолько нищ, что у меня нет даже велосипеда... Ты читал Юнга? Нет, я настолько туп, что вообще с трудом читаю... Ты любишь фрикасе и кюрасао? Нет, я ем роллтон и запиваю водой из крана... Ты был в Амстердаме? Нет, я дальше гастронома отродясь не выбирался... И тогда они теряют интерес и уходят, а я ещё на один шаг приближаюсь к совершенному счастью и к Создателю. Вы думаете, Создатель велик и сияющ? Нет, детки, Создатель ничтожен.

– Но как же Он в таком случае создал небо и землю? – резонно спрашивал Толик.

– Вот так и создал, как умел, и очень хорошо получилось, лично мне всё по нраву без исключения. И если вас спросят, детки, вы отвечайте: вам что-то не нравится? вы чем-то недовольны? так в чём же дело? идите к чёрту!

70. Истории безоблачного детства. Об иностранных языках

Когда нам с братиками настало время изучать иностранные языки, директор школы назначил учителем сеньора Рунаса, бывшего аббата, урождённого пуэрториканца. Мы надели на первый урок беретки и гетры, чтобы походить на иностранных детей, и, заранее предвкушая подлинных Верлена и Фроста, расселись за партами. Сеньор Рунас, взойдя на кафедру, одобрил наши гетры, но объявил, что никакой лексики и грамматики втолковывать нам не будет – такие упражнения только для мужланов.

– Запомните, детки! – возгласил он. – Главное – воспринимать тембры, наблюдать лица, чувствовать эмоции! Слушайте сердцем, а не приземлённым мозгом! Чтоб понимать иную речь, вам нужны не зубрёжка и память, но сосредоточение и чуткость! Когда повстречаете иностранца, раскройтесь ему навстречу, и всё поймёте, что он имеет сообщить!

Мы не вполне уяснили сначала, и сильно засомневались, как же узнать, например, что поётся в иностранной песне?

– А что там, по-вашему, может петься? – фыркнул сеньор Рунас. – Обычно поют о любви, иногда, кто глуп – о смерти, иногда, кто возвышен – о Создателе. Зачем вам точное значение слов? Слушайте музыку!

– Ну а если кинофильм вздумаем посмотреть? Поймём ли без языков зарубежные сюжеты?

– Да начто вам эти сюжеты! Неужто важно, кто именно убил какого-нибудь Билла? Ищите красоту, смотрите на актёров, следите за композицией кадра!

– Ну а книги-то, книги?

– Тьфу! Бездельники написали, а вы читать намерились?

– А ежели политехнический словарь?

– Тьфу!

– Ну а ежели, – пропел мечтательно Хулио, – ежели я буду вопрошать иностранную, но несказанно прекрасную деву, любит ли, и она потупит взор и шепнёт тихо и страстно одно только слово… Как тогда уяснить – да иль нет?

Эта задача на некоторое время привела сеньора Рунаса в замешательство, но он скоро собрался и отвечал, что вопрошать в таких случаях должно не деву, а её почтенного родителя, седого и властного, с сильными пальцами в перстнях, и уж по его выражению лица и громовому голосу точно никак не перепутаешь.

Теория сеньора Рунаса не вполне нас убедила, и мы отправились к директору школы, который, однако, выслушав, выказал с нею полнейшее согласие. Потом мы пошли к маме с папой, и они тоже горячо подтвердили, а чтобы мы более не сомневались, написали письмо министру образования. Вскоре пришло ответное письмо, с гербовой печатью, в котором министр пространно нахваливал нашу школу, директора, сеньора Рунаса, маму и папу, и в самых любезных выражениях утешал и успокаивал нас. Тогда мы наконец облегчённо вздохнули и поверили.