Текст книги "История Роланда (СИ)"

Автор книги: Пилип Липень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

99. Мрачные застенки. Первая курсовая работа

Специальность: Рекламный бот

Предмет: Брендинг и залучение

Учащийся: Роланд

Тема: Десять советов неофиту

Прелюдия

1. Выбирая сорт Роллтона в гастрономе, приблизьтесь к полке, закройте глаза и протяните руки вперёд. Попытайтесь услышать, что говорит Вам сердце. Вы можете не услышать его голос сразу же, но не прерывайте упражнение. Медленно передвигайте ладони вдоль полки. Будучи направлены на созвучный Вам сорт, пальцы почувствуют лёгкое тепло и приятную вибрацию.

2. Выбрав сорт, примите его в руки. Обратите внимание на упаковку: кончики должны быть ровные и прямые, без морщин и загибов. Не позволяйте кассиру мять пакеты. Если в наличии только измятые пакеты, уходите прочь и отметьте этот гастроном на карте, чтобы более не возвращаться туда.

3. Дома, перед вскрытием упаковки, начисто вымойте руки, избегая косметических средств со слишком ярким или цитрусовым запахом. Отдохните несколько минут на табурете, дыхание должно выровняться. Отключите телефон.

4. Вскрывайте Роллтон швейными ножницами с прямыми и широкими лезвиями. Изогнутые маникюрные ножницы, канцелярские ножи, садовые секаторы или бритвы не годятся. Не рвите упаковку руками.

Акт

5. Запомните, Роллтон не обязательно есть. Смотрите на него, вдыхайте аромат, нежно трогайте пальцами. Чтобы смягчить прикосновения, можно умастить руки растительным маслом. Вы можете поцеловать Ваш Роллтон.

6. Если Вы непременно хотите съесть Роллтон, делайте это неторопливо и вдумчиво. Ешьте над тарелкой. Не читайте, не разговаривайте и не смотрите телевизор во время еды. Сосредоточьтесь на проникновении Роллтона в Ваше тело.

7. Вы можете включить фоновую музыку, помогающую концентрации. Я рекомендую новичкам записи Брайана Ино и Роберта Рича, а продвинутым ценителям – «Прелюдии и фуги» Щедрина. Музыка поможет Вам настроиться на правильный ритм и получить устойчивую связь с Роллтоном.

8. Почувствовав, что Ваше сердце взволнованно забилось, расставьте ноги широко, крепко возьмитесь за стол или за сиденье. Когда Вас накроет волной Единения, важно удержаться на табурете, не упасть и не получить травму.

Постлюдия

9. Если Вы начали есть Роллтон, будет подобающе съесть его до конца, до самой последней крошечки. Если Вы решили не есть Роллтон, заверните его в марлю или в другую тонкую х/б ткань. Хранить лучше в тёмном, хорошо проветриваемом месте, но не в холодильнике.

10. После Акта проведите несколько часов в покое и тепле. Можно принять расслабляющую ванну.

9A. Истории безоблачного детства. О странной женщине

Однажды в конце лета, в ту пору, когда мухи замедляются и печально садятся на руки, наш северный сосед съехал в латинский квартал, а вместо него в кирпичном домике с двумя трубами поселилась загадочная фигура. Грузная, сутулая, в тёмно-синем плаще с глубоким монашеским капюшоном, она вечерами бесцельно бродила по саду, возбуждая нашу пытливость. Мы решили, что новый сосед – адепт очередного духовного учения, и обратились за объяснениями к папе, но папа ничего не знал и отправил нас к маме. «Ах, детки, – сказала мама и вздохнула, – я слышала о ней, это вовсе не адепт, а странная женщина. Она родилась невероятно красивой, и могла бы найти своё счастье в любви, но знаете… Многие из женщин считают, что их должны любить не за тело, а за душу. Но мы просто считаем – неважно, молчим об этом или говорим – но ни одной из нас и в голову бы не пришло… А она решилась – и извела свою красоту. Как?.. Боюсь даже подумать как, никто её не видел вблизи уже много лет. И ждёт до сих пор своего рыцаря…» Мы с братиками пожали плечами и переглянулись, и только Хулио не пожал и не переглянулся – и мы сразу смекнули.

Ночью мы делали вид, что спим, а сами следили за Хулио, и когда он полез в окно, полезли за ним. Он прокрался меж грушами к северному забору и звал – эй! эй! – а мы притаились у него за спиной и слушали. Странная женщина скоро появилась, но не приблизилась и капюшона не подняла. Хулио назвался и стал объясняться в любви, а мы следили за каждым её движением. Выслушав признания, женщина подошла к забору, скинула капюшон и распахнула плащ. Она стояла неподвижно и гордо, а мы светили на неё фонариками. Была ли она под плащом совершенно голой, мы не поняли – складки сала свисали низко и бросали неравномерные тени – но лицо её было и вправду некрасиво! Вывернутые губы, разрезанные ноздри, шрамированные щёки, бугристая голова, пересаженные на шею волосы… Она как бы спрашивала – полюбишь ли меня такой? И Хулио любил, любил, он взлетел через забор и метнулся к ней, обнял, приник. «Люблю, люблю! Люблю тебя не на шутку!» Она высвободилась: «Любишь ли?» «Люблю! Тело для моей любви – ничто! Я предчувствую силу и чистоту твоей души, и люблю тебя!» «Э нет! Не тут-то было! Знай: душа моя ещё уродливее, чем тело». Мы ахнули: она оказалась ещё страннее, чем говорила мама! Она достала из кармана белого котёночка и потянула его за усики, да так сильно, что он запищал. Мы хором запротестовали, а она расхохоталась: «Чистая душа любому дураку понравится. Но кто полюбит меня саму по себе, безо всяких довесков?» Чтобы окончательно отвадить Хулио от своей души, она рыгнула, почесала пах и присела на корточки, но у неё, к счастью, ничего не вышло. Хулио стоял на коленях в сырой траве – настоящий прерафаэлитский рыцарь! – и дрожал от страсти, всё больше распаляясь. «Люблю, люблю! – упорно взывал он и протягивал к ней руки. – О, не отвергай меня!» И тут Колик не выдержал и крикнул: «Стоп, Хулио! Эй ты, ты хоть сама понимаешь, что несёшь? Что значит безо всяких довесков?» Она дёрнулась, запахнулась и сказала: «Нет, ну какие же свиньи!» И удалилась. Мы перетащили Хулио назад через забор, наспех утешили и стали спорить – абсурдно ли любить чистую Божественную искру в конкретном человеке? Или не абсурдно? Или она имела в виду нечто другое, и мы зря её спугнули?

А странная женщина больше не появлялась, и вскоре в северный дом въехал новый сосед.

9B. Истории безоблачного детства. О тёмной улице

Когда мы с братиками были маленькими, то редко скучали. А когда всё-таки скучали, то ложились пораньше спать. Но иногда случалось нам проспать всю ночь, всё утро и весь день до вечера, а скука не проходила – и тогда мы злились. Тогда мы шли на край города, на тёмную улицу за пианинной фабрикой, и искали себе жертву. Нам нравились крепкие мужчины средних лет, особенно бывшие пехотинцы или десантники – плечистые, имеющие ранение, с сединой в жёстких усах.

– Эй, дяденька! – пищал ему Толик.

– Что тебе, паренёк? – отвечал он с добротой.

– Дяденька, потряси губой! – просил Толик и смеялся.

«Что?!» – ветеран сдвигал брови и делал шаг к Толику, а тот убегал и хохотал: «Пососи усы!» Эта невинная дразнилка будто бы обжигала ветерана – неизменно – и он с яростным рёвом бросался за Толиком. И тут выскакивали мы:

– Стой! Ты, грязный мерзавец, мы снимаем тебя на камеру!

– Что?!

– Всё снято на камеру: как ты гонишься за маленьким мальчиком, за нашим нежным братиком! – кричал Колик.

– Распалённое чудовище! Караул! Люди! – кричал Валик.

– Ролли, звони жандармам! – кричал Хулио.

И я невозмутимо начинал звонить в жандармерию.

– Дети, да вы что, охренели?!

– Молчи, подлец!

– Сгниёшь за решёткой!

– Таких стерилизовать надо!

Тогда до него начинало доходить, и он мрачно доставал свой честный кошелёк. «Ха-ха! Засунь его обратно! Зачем нам твои деньги!» «Что ж вам надо?!» «На колени становись!» Гнев ударял ему в лицо, и он непокорно поднимал голову – но мы напоминали ему, что ждёт его в казематах, и он сразу ломался. Неторопливо, с достоинством вставал на колени, поводя могучими плечами. Пой песню! Какую песню? Римского-Корсакова! Золотой петушок! И он, содрогаясь от унижения, пел. И откуда только слова знал? Но нам этого было мало: мы жаждали его слёз. Медленно, медленно, с циничной ухмылкой, Колик обнажал безопасную бритву, и протягивал.

– Что?! Зачем?!

– Брей усы.

И тогда, видя в наших глазах неумолимую жестокость, он начинал плакать. «Только не это, только не это, только не это...« – лепетал он, хрипло всхлипывая. «Ладно, утрись! Ты прощён», – и мы отворачивались и молча уходили в ночь, оставляя его рыдать на асфальте. Хлопали друг друга по плечам, подмигивали. Славная суббота!

9C. Истории безоблачного детства. Об укропном прокураторе

В один из июней, когда зацвели первые настурции, в соседний дом, юго-восточный, въехала новая женщина. Папа с мамой сказали, что это вдова какого-то то ли прокурора, то ли куратора, которая перебралась к нам из родного города ради смены обстановки и забвения. Мы с братиками, по своему обыкновению, принялись за ней наблюдать. На нормальную вдову она была похожа мало: вместо чёрного платья носила цветные халатики и каждое утро, если светило солнце, лежала в шезлонге с томиком Бодлера и бокалом. Весь участок земли вокруг её дома зарос высоким диким укропом, но вдова и не думала его выкашивать и разбивать грядки, как это сделала бы любая порядочная хозяйка. Впрочем, нам это было на руку, укроп – отличная маскировка.

А однажды, когда мы обсуждали очередное соседское бикини, Толик ойкнул: «кто-то бросил в меня камушком!» Следующий камушек попал в Колика. А потом укроп возле забора зашевелился, и из него показалась лохматая и весёлая голова незнакомого дядьки.

– Ты кто? – спросили мы.

– Я прокуратор, – ответил он.

– Ври больше, – сказали мы. – Прокуратор умер.

– А вот и нет! – подмигнул он. – Всё это глупости!

Начало нам понравилось, мы сдвинули доску в заборе, и дядька забрался на нашу территорию. Он уселся на траву, угостил нас мятным драже и рассказал, что прокурирует укроп, мёртвым только притворяется, а больше всего на свете любит делать глупости.

– Потому что раз в день я совершаю необыкновенно умный поступок, и мне больше не о чем беспокоиться! Хотите подробности?

– Ну?

– Слушайте: всю свою жизнь, до самых сорока двух лет, я делал сплошь одни только вопиющие глупости, одна другой бессмысленнее. Но потом сказал себе: довольно! Я пошёл к знакомому академику и спросил: что он знает самое умное? Он подумал-подумал, и говорит: гипотеза Пуанкаре! Я спросил: и про что она? Он подумал-подумал и говорит: если ты закроешь рот, зажмёшь нос и заткнёшь уши, то сразу же станешь гомеоморфным трёхмерной сфере! Я его поблагодарил, пошёл в паспортный стол и взял себе фамилию Сфера. Теперь я Константин Дмитриевич Сфера, тёзка Бальмонта. А раз в день я закрываю рот, зажимаю нос, затыкаю уши и становлюсь гомеоморфным трёхмерной сфере! А? Каково? Как вам?

– Мы сдадим тебя в жандармерию. Нельзя бесчестить поэтов! – пообещали мы.

– Да кто вам поверит, детки! Сосите конфетки! – расхохотался он и полез назад к себе. Мы с неодобрением следили, как колышутся соцветия укропа, выдавая траекторию его перемещения. Когда она достигла шезлонга, послышался взвизг и счастливый смех.

9D. Истории безоблачного детства. О грибах

Иногда, поближе к осени, что-то щёлкало, и нам с братиками вдруг начинало неодолимо сильно хотеться грибов, и никакой мочи не было терпеть. Мы знали заранее, что не стерпим, и не сдерживали желание. Мы надевали резиновые сапоги, зелёные брезентовые куртки, брали крепкую палку, зонтик, лукошко и отправлялись в лес. Лес лежал близко, сразу за маргариновой фабрикой, густой и хвойный, с травянистыми просеками и глубокими оврагами. Ходили слухи, что в любом овраге, если хорошенько порыть, можно отыскать наполеоновский клад, но мы ни разу не спускались вниз, страшась змей. Да и начто нам клад – медные монетки, гнутые гильзы, глупо. Огибая овраги, мы пробирались вглубь леса, тыча впереди себя палкой. Мы опасались волчьих ям, вырытых деревенскими нам назло, но всё равно довольно часто в них падали. Завидев падение, деревенские спрыгивали с дерев и ядовито насмехались над нашей беспомощной вознёй в глинистой грязи. Тупые городские переростки! – обзывали они нас. Жирные твари! Сами они были маленькими и худенькими, как воробушки, и мы бы легко переломили их хрупкие шейки, если бы дотянулись. Но мы должны были отдышаться, прежде чем выбраться из ямы. Пользуясь этим, они принимались потешаться над нашим невежеством и предлагали в обмен на освобождение невыполнимые задания: эй ты, цитируй, сука, Сенеку! эй ты, переводи, падла, Платона! Они больше всего любили древнюю философию. Конечно, им было легко – ежедневный свежий воздух, парное молоко, стрижи и жаворонки. А наши черепа, мы прямо чувствовали это, покрывала изнутри короста фабричного чада. Отсмеявшись, они спускали портки и лили горячие струи, жёлтые и оранжевые, нам на головы, а мы, как могли, закрывались зонтиком. Иссякнув, деревенские возвращались на пастбища, и тогда мы, карабкаясь друг другу на плечи, вылезали. Всем грибам мы предпочитали рыжики и волнушки – за их милую круглую форму и весёлый цвет. Мы набирали полные лукошки, а если лукошек не хватало, наполняли грибами пазухи, капюшоны и подбрюшины. Возвращаясь домой, мы пели песни, обычно русских или немецких композиторов, изредка англичан. Мама уже ждала нас: усаживала за чай с печеньем, а пока мы пили, пекла огромный грибной пирог. Те грибы, которые не помещались в пирог, она солила на зиму, и папа с самого сентября до самого апреля закусывал ими водку, нахваливая добрых деток и домовитую жёнушку.

9E. Истории зрелости и угасания. О феврале

В нашей семье февраль ненавидели все: мама за свой день рожденья, ежегодно старящий её, а папа за то, что слишком короткий; Толик за холод, а Хулио за безысходность; Колик за то, что умер Летов, а Валик за то, что Пастернак плакал. Мы придумали, как избавиться от февраля: вырвать его из календаря напрочь, а каждую дату января растянуть на два дня. Январь получался длинным, но зато после него сразу наступал март! Так мы жили долго и счастливо, пока однажды февраль не заявился к нам самолично. Он оказался довольно приятным человеком с бородкой и в коричневой водолазке, с запахом одеколона. Февраль принёс зелёного чаю и завёл вежливую беседу о кинематографе, но мы настороженно отмалчивались. Наконец замолк и он, а потом попросил папу на пару слов. Потом дверь хлопнула, и папа вернулся с тёмным лицом. Что, что, папочка? Он сказал, что раз мы такие сволочи, он вынужден выдвинуть ультиматум, – сказал папа. Он сказал, что берёт август в заложники, и что завтра начнёт отрезать у него по дню в день, пока совсем ничего не останется. Июль, а потом сразу сентябрь. Блеф, блеф! Нет, не блеф, он оставил фотографии. Мутные, мобильные, но всё было видно: заплаканные глаза, разбитые губы августа. Толик всхлипнул и побежал звонить в жандармерию, но там его осмеяли и повесили трубку. Так что же, поддаваться на шантаж? Ни за что! – и Колик обнажил нож. Остановись, он сильнее нас, – и папа задержал его руку. И все поникли, понурились. Давайте, несите календарь, что поделать... И пока несли календарь, я подумал и решил. Что мне? Давайте, я буду всё время жить в феврале, за вас! Они, конечно, не хотели мне давать, но я настоял, что мне, в самом деле, ну? Он мне даже чем-то нравится, да-да. Буду иногда к вам в гости заходить, в апрель там или в май! Это ничего страшного, даже весело. Почему бы и нет? На время хотя бы? И они согласились.

И с тех пор я всегда живу в феврале.

9F. Из письма Толика. О маленьком празднике

<...> Сегодня вообще какой-то странный выдался день, сломались три линейки подряд, а потом воробей залетел в форточку, еле выгнал на улицу, но это всё ерунда. После обеда пришёл парень из соседнего отдела, мы с ним не очень знакомы, так, здрасьте-здрасьте, и принёс конверт.

Это вам, говорит. Мне? А что там? А там деньги, берите. Деньги? Какие деньги? Ну, там не очень много, полторы тысячи долларов, для вас. Полторы тысячи? Это такая премия, что ли? Да нет, не премия, это я сам скопил, специально для вас, сделать приятное. Приятное?? Ну, купите себе что-нибудь, я от чистого сердца.

Я подумал было радужно, может он влюбился? Но нет же, у него жена и детушки вроде, и календарь с девицей в бикини над столом, да и я красавец ещё тот, нет, здесь что-то другое. Может, я выгляжу, как бомж, и он решил помочь? Или может, он гангстер какой или наркодилер, и думает, что я его где-то видел, типа за молчание платит? Но он говорит – нет, нет, что вы! Это просто подарок, от души, заработал, откладывал понемногу и вам дарю. Ну так купил бы мне коробку гиннесса, был бы нормальный подарок? Нет, гиннесс – это слишком простой подарок, а мне хочется поярче, как будто маленький праздник. Праздник??

Короче, я его выставил и деньги брать не стал, а вдруг завтра его жена заявится с полицией, или ещё какая-нибудь засада? Разве может человек взять и деньги просто так подарить? Бред.

Как вы там, братцы? <...>

A0. Побег и скитания. В шахматы

По вечерам я сидел дома и жёг свет, опустив волнистые жалюзи. Мне нравилось включать и выключать лампочки, разглядывая их отпечаток в закрытых глазах: жёлтый, быстро угасающий до красного, багрового. Или подолгу лежать в ванне, то и дело погружаясь под воду и воображая себя человеком-амфибией с жабрами молодой акулы. Не вытираться полотенцем; сушиться голой спиной к батарее, рёбра к рёбрам, мокрые к горячим. Жечь спички, заставляя сгорать каждую до самого кончика, в последний момент перехватывая их за остывшую головку. Погасив свет, жечь голубой газ, наблюдая, как раскаляется до бордового решётка. Играть в пластмассовые шахматы с отломанными шишечками у королей.

Играя с собой в шахматы, хорошо поставить у противоположной стороны доски чью-нибудь фотографию. Только представьте список возможных соперников: от его богатства захватывает дух! Алёхин и Ботвинник, Вяземский и Герцен, дядя Ваня и Евгений Онегин. С литературными героями легко позволить себе любые вольности, включая детский мат и фук, ведь зачастую нет никаких данных об их уровне подготовки. Для пущести можно собрать целую компанию противников, например Живаго, Зосиму, Ивана Карамазова и Каренина, высокомерно дать ферзя в качестве форы, заставить их бледнеть, испуганно советоваться, сжимать друг другу локти. Несколько блестящих ходов – и они униженно капитулируют. Впрочем, вдоволь натешив своё самолюбие, начинаешь искать более интересных партнёров. Например, банку фасоли в томатном соусе. Нечеловеческие повороты её шахматной мысли завораживают, побуждают задуматься о глубинных вопросах жизни, смерти, сознания. Один раз я даже чуть не проиграл.

После победы хорошо поужинать поверженным соперником. Он молчит и согласен напитать триумфатора своим консервированным телом, вилкой ли, ложкой ли. С каждой банкой моё могущество возрастает.

A1. Истории зрелости и угасания. О покраске заборов

Когда мой брат Валик, художник, был молод, он раз в год по весне бросал писание портретов и нанимался к кому-нибудь из горожан маляром. Настоящий художник, заявлял Валик, должен уметь красить. Художник, не умеющий покрасить забор, подобен шеф-повару, не способному поджарить яичницу. Позор такому художнику! Натягивая комбинезон, он обводил нас пристальным взглядом, как будто мы тоже имели отношение к художествам. За день, особенно если краска была жёлтой, Валик мог обкрасить по периметру дворов пять, а ведь это целый километр заборов. Прокрасив неделю-другую, он удовлетворялся, снимал комбинезон и возвращался к мольберту.

Но приходило лето, краска на заборах трескалась от жары, и на досках проступали узоры, складывающиеся в портреты: какие-то незнакомые облики, смутные и туманные, то взрослые, то дети, то старики. Горожане не имели претензий к Валику, им это даже нравилось – они рассматривали возникающие лица, обсуждали, посмеивались, а порой и хвалились друг перед другом, у кого артистичнее. Валик же, не возвращавшийся на одно место дважды, долго ни о чём не подозревал, а когда ему наконец рассказали о неожиданном эффекте, был крайне раздосадован – ведь он, получается, не умел нормально покрасить забор.

В очередную весну он стал красить медленнее и тщательнее, наносил два слоя с интервалом, чтобы не осталось ни малейшего непрокраса. После каждого забора он приглашал нас оценить его работу; мы внимательно всматривались, не находили ни изъянов, ни неоднородностей, и успокаивали Валика. Новые заборы успешно выдержали лето, но осенью, увы, ветры и дожди заставили краску пожухнуть, набухнуть, выцвести пятнами – и портреты проявились с новой силой. Черты лиц приобрели отчётливость, настроения – глубину, и теперь они смотрели прямо в глаза, иные серьёзно, иные с улыбкой, а иные презрительно. Валик злился, ходил мрачный, а горожане радовались.

На следующую весну к Валику выстроилась целая очередь охотников до искусства, но он принял только один заказ, у пожилой воспитательницы. Он купил самые стойкие финские краски, купил вместо валика немецкий краскопульт, и потратил на этот забор целый месяц: зачищал наждачкой каждую доску, грунтовал и полировал поверхность до полной гладкости, покрывал итальянской олифой, красил в три слоя, а сверху наносил защитный водостойкий лак. Прошло лето, прошла осень, а зимой, от морозов, с забором случилось такое… Пожилая воспитательница прибежала в Валику сквозь метель, в тапочках – она стояла и смотрела на него остановившимися глазами, и в них ещё можно было увидеть отблеск ослепительной красоты, засветившейся с забора.

На следующий же день забор раскупили по доскам близлежащие галереи, музеи и коллекционеры, а Валик даже не пошёл смотреть. С тех пор он больше никогда не красил заборы, больше ничего не заявлял, и в его бакенбардах завелась первая седина. А однажды мы застали его на выходе со строительного рынка, с широкой доской в руках. Помявшись, он объяснил нам, что намеревается шлифовать, обрабатывать и красить эту доску бесчисленными слоями долго-долго, много лет, может быть до самой смерти – чтобы потом, рано или поздно, на ней вспыхнул и воссиял Абсолют.