Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

– «...Хватит уже панам с нас шкуру драть непосильными податями, непосильной барщиной и рабской данью облагать!»

– А верно, верно!

«...Нет иных мер против тех обид и надругательств, как только сломить панов нашей силою и всех их прогнать либо истребить! Вставайте же, все трудари, и добудем себе свободу сейчас либо никогда!»

«Максим, Максим! – твердила до глубины души потрясенная Ярина. – Ведь и тогда на хуторе он это же говорил Мусию...» И она вдруг кинулась прямо в толпу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на казака. Это же Кондрата голос. Мусиева Кондрата! Правда, правда! А он, увлеченный, продолжал:

– «...Клянусь, что не пожалею ни сил, ни жизни. Готов на все, чтобы добыть свободу и избавиться от панов!..» Вот что тут написано! – закончил Кондрат.

– Написано по-нашему! – сказал один из толпы. – Такой доведет до дела!

– К нему и я пойду. Он, говорят, с Хмелем вместе.

– За нас поднялись: всем христианским миром пристать можно!

– И приставайте! Всех принимаем, кто за волю постоять хочет.

Селяне порасступились, и Ярниа смогла протиснуться вперед. Перед ней стоял Кондрат Шпичка, возмужалый, хотя и с такой же, как бывало в Пятигорах, несмелой улыбкой. Первым порывом Ярины было броситься к Кондрату, закрыть ладонями глаза – и пускай угадывает; потом хотела просто окликнуть, поздороваться и расспросить, но и этого застыдилась на людях. Пусть сам узнает! А может, она уже так постарела, подурнела, что даже тот, с кем вместе росла, не признает ее? Она стояла, взволнованная, и смотрела на Кондрата широко открытыми глазами.

Казак сначала только посмотрел на Ярину, потом взглянул еще раз, пораженный ее миловидностью, и наконец часто замигал глазами, Ярина чуть улыбнулась, и ямочки показались у нее на щеках. Теперь уже не было ни малейшего сомнения, но Кондрат все еще колебался и нерешительно произнес:

– Вроде бы... Или ошибся?..

– Нет. Кондрат, не ошибся!

– Ярина! Ты жива? Да ведь... – Он не договорил и умолк, так как крестьяне с любопытством стали прислушиваться к их словам. – Я сейчас, я тебе расскажу. – И снова обратился к крестьянам: – Кто хочет пристать к полковнику Кривоносу, а он правая рука самого гетмана, – эти слова были сказаны больше для Ярины. – Тот пускай явится утром сюда, на выгон. Здесь все и решим! Решим и как поставить власть на казацкий лад.

Когда они остались одни. Кондрат поведал ей все: и почему он не поверил своим глазам, увидев Ярину, и про смерть Христи.

– Гаврилов Семен, сказывают, попал к татарам в полон, а другие хлопцы где-то погибли, умерла и моя мать. А в бою под Корсунем... твой отец... – и он запнулся.

Ярина побледнела.

– Говори, говори, что с отцом?

– Похоронили его в одной могиле с казаком Покутой. – И скороговоркой, чтоб чем-нибудь отвлечь ее внимание, продолжал: – Я первый раз видел, как хоронят казака: ночью саблями выкопали яму, потом в полах жупанов землю носили, высокую могилу насыпали, а на маковке кургана поставили боевое знамя. А после справляли поминки и до самого утра стреляли. Тато говорит, лучшей смерти и не надо!

Ярина не выдержала, упала головой Кондрату на плечо и горько заплакала.

Утром на майдане у церкви собралось почти полсела. Прибыл в полном составе и чернобыльский отряд, Тихон Колодка сначала решил, что Ярина встретила мужа, но Кондрат все рассказал, даже о том, что она жена корсунского полковника Кривоноса. Колодка совсем растерялся: ведь он держался с ней, как с простой казачкой, даже вздыхал по ней. И потому, когда Ярина, как всегда, хотела сесть на коня, чтобы ехать вместе с повстанцами на майдан. Колодка смущенно сказал:

– Пани полковникова, ты уж прости нас, что заставили вашмость трястись в седле. Сейчас будет рыдван: раздобыли на панском дворе.

– Пане атаман, не дури! А в рыдване, коли желаешь, сам поезжай, – и вскочила на коня.

Колодка глубоко вздохнул.

– Вот за это тебя... – и замялся.

– Забыл уже, как звать?

– За это тебя, пани Ярина, и полюбили мы все.

– Кондрат ждет уже на майдане. Давай поговорим лучше, куда надумал ехать? Мой путь теперь известный.

– Туда же и наш... Раз Максим Кривонос воюет против панов, чего нам еще?

Ехать к Кривоносу собралось двадцать селян, как раз столько же нашлось лошадей на панском дворе.

– Я и на своем поеду! – крикнул из толпы парубок. – В выписчиках значусь, только помогите сначала. Спросите, в чем? Послушайте. Хочу я жениться на Агате, портновой дочке. Ниткой он прозывается. А паны выдумали такой закон, что казак не имеет права жениться на мещанке. Так прикажите попу, чтоб нас обвенчал!

– Теперь везде будут новые законы, казацкие, – сказал Кондрат. – Венчайся!

– Так я еще вас нагоню! – И казак, радостно гикнув, поскакал к своей дивчине.

– Послушайте и меня, хлопы! – заговорил сухонький человек в драной шапчонке. – Я хоть и шляхтич...

– Да какой из тебя шляхтич, – пренебрежительно перебил селянин.

– Молчать, когда пан говорит! – сразу взъерепенился человечек. – Я хоть и шляхтич, говорю, но веры старинной, греческой. Имею бумагу на землю и на вольности, а князь Четвертинский все это забрал.

– Помиритесь: он тоже православный!

– Пусть с ним мирится черт в болоте. А меня пускай староста не понуждает работать, я не крепостной. Я им покажу, кто такой Табунец! Я с вами иду, воякой стану!

– Иди, нам панов не жалко!

Ночью на Немиров напали драгуны Иеремии Вишневецкого. Это был только передовой отряд брацлавского стольника Барановского, отправленный в разведку, а наутро в Немиров прибыл на подмогу и сам князь с войском. Трусливо удрав с Левобережья, откуда крестьяне выгнали уже всех католиков, всех официалистов и где начали хозяйничать на казацкий манер, Иеремия Вишневецкий решил поддержать свою славу хотя бы на повстанцах, плохо вооруженных и мало обученных. К тому же повстанцы и здесь разоряли его поместья, и Вишневецкий с Волыни повернул свое войско на Подолье.

В Немирове драгуны захватили только девять повстанцев, в их числе был уже и Микита из села Драбовки. Он только вчера решил пристать к отряду Гайчуры. Спать он пошел, по привычке, в клуню. Услыхав утром стрельбу и крики в городе. Микита мигом утратил воинственность и испуганно зарылся с головой в сено. А все остальные, воспользовавшись темнотой, отошли и скрылись в лесах. Вишневецкого охватила ярость. В его глазах теперь повстанцем был каждый некатолик. На базарной площади сразу выросло несколько виселиц, появились острые колы, княжеские гайдуки начали плетью сгонять всех, кого могли поймать на улице или найти в хатах. Среди группы степенных горожан, которых пригнали первыми, были старый казак и священник. Они видели, что Иеремия Вишневецкий вешает всех подряд, даже не спрашивая о провинности, и укоризненно качали головами. Вишневецкий наконец заметил их. И казака и попа схватили гайдуки.

– Рубите им руки, ноги, режьте по кусочку, выколите глаза! – кричал с пеной у рта Вишневецкий. – Пытайте, чтобы и на том свете помнили своего пана!

– Глупый Яремка, – спокойно произнес казак, – чем хочет напугать! Все равно не дождешься, чтобы я потешил тебя криком. Выкуси! – и он сунул под нос Вишневецкому дулю.

– На кол его! – вне себя затопал ногами Вишневецкий. – Всех на кол!

– Всех не посадишь, бешеная собака, леса не хватит на колья. Думаешь этак нас покорить? Придется оба берега Днепра утыкать колами, да и тогда дулю получишь.

На площади стояли душераздирающие крики, стенания, женщины голосили, глядя, как в ужасных муках умирали их мужья или сыновья, дети рыдали у виселиц, на которых повешены были их матери. С отрезанными ушами, носами, выколотыми глазами уводили родичи по домам своих близких. Кровь побежала ручьями по улицам.

Иеремия Вишневецкий словно опьянел от крови. Глядя на виселицы, где качались все девять повстанцев и множество обывателей Немирова, на умирающих на колах, на забитых до смерти плетьми, он бесился того пуще:

– Пытайте, пытайте так, чтобы чувствовали, что умирают, хамы!

К вечеру усталые гайдуки не могли уже найти ни одного казака, ни одного жителя, который не был бы так или иначе наказан. Плач и стоны раздирали слух.

В тот же вечер Вишневецкий выступил со своим войском на север. Разрушенный Немиров с не преданными земле трупами сам казался мертвым. Кто сумел укрыться от поляков, теперь без всяких колебаний бежал к повстанцам, которые уже наступали на Винницу.

Кондрат Шпичка, доведавшись от Гайчуры, где искать полковника Кривоноса, из леса поехал прямо на Махновку. В тот же день он нагнал отряд в пути. Может быть, потому, что Кондрат рос вместе с Яриной, Кривонос был несколько обходительней с ним, нежели с другими казаками, а парубок и без того был влюблен в своего полковника и старался во всем ему подражать. Вот почему Кондрат так искренне рад был сейчас за Кривоноса и в то же время так волновался, что его даже трясло. «Прямо сказать или еще как? Ведь от неожиданности с человеком может что угодно случиться». Наконец Кондрат пошел посоветоваться с отцом.

Мусий Шпичка ничуть не изменился с тех пор, как впервые встретился с Кривоносом: был он такой же жилистый, сухощавый, с торчащими во все стороны волосами и такой же горластый. Максим Кривонос назначил его фуражиром, он заботливо ухаживал за лошадьми, а случался бой – брался и за мушкет. Когда Кондрат рассказал ему о встрече с Яриной, Мусий даже руками о полы ударил.

– Не дождался старый Верига, а он же день и ночь высматривал ее. И, говоришь, домой ехала? Эх, и радость была бы! «Здравствуйте, вот и я!..» Это хорошо, что ты встретил дивчину, а то, подумай, поехала бы на хутор, а кругом-то пусто. И видно, что недавно люди были. А куда подевались? Ищи ветра в поле, когда Гаврило где-то в Московии, на Слобожанщине, что ль. Гордий так и доселе не знаем где, говорил, на Сечь подастся, расспрашивал – не слыхали о таком... Страшно ей было бы одной на хуторе.

– Вы посоветуйте, как полковнику Кривоносу про Ярину сказать?

– А как? Так и сказать: грядет, мол, невеста не невестная.

– Ну да! А не обидится?

– Чего же тут обижаться, когда правда.

Кондрат повернулся и пошел искать Кривоноса. Тот был у себя в шатре.

– Что так быстро вернулся, казаче? – поднял брови Кривонос.

– Радость, пане полковник!

– Ну, так говори же!

– А вы, вашмость, не...

Кривонос часто замигал, по лицу пробежала судорога, он сердито крикнул:

– Ты что, в жмурки сюда играть пришел?

– Чернобыльский отряд ведет пани полковникова! – одним духом выпалил Кондрат.

– Какая еще пани полковникова? Какой отряд? Кривонос сначала укоризненно покачал головой, но сказанное наконец дошло до него, и он в изнеможении опустился на скамейку.

– Что ты сказал?

– Пани полковникова...

– Ярина? Жива?

Кондрат радостно закивал.

– И ты сам видел? Говорил?

– Как сейчас с вами, пане полковник.

– Расскажи... – В глазах у него словно зажглись две свечки.

Кондрат рассказал все до мелочей, но Кривоносу было мало.

– Не спеши, не спеши... Ну, говори, говори, – и даже подался вперед. Вдруг встревоженно нахмурился. – Говоришь, на коне, с самопалом? – и опять покачал головой, а по лицу пробежала улыбка. – Так когда же ждать? Сегодня, завтра?

– Полагаем, что завтра нагонят, если только Вишневецкий не задержит.

– Вишневецкий подался уже на Волынь... Хотя лучше будет... Мартын, где ты там запропастился?

– Я тут, пане полковник! – отозвался тот со двора.

– Позвал пана сотника?

– Вон идут.

– Слышишь, чертяка, к нам Ярина едет!

– Да слышу.

– Тьфу ты, бесова душа, подслушивал, что ли? Ну, хоть улыбнись, истукан!

– Где заведется баба, там уж добра не жди! – глухо сказал Мартын. В голосе его слышались нотки ревности.

В это время в шатер вошел сотник Лава.

– Вот что, сотник, – не отвечая на приветствие, сказал Кривонос, – к нам идет чернобыльский повстанческий отряд. Пошли с есаулом Петром Пивкожухом им навстречу десяток казаков, чтоб не перехватил, случаем, Вишневецкий.

– Хватит с них и троих.

– Да ты слушай: отряд ведет вроде как бы наша...

Лицо Кривоноса невольно озарилось улыбкой, чего Лава раньше за ним не замечал, и он растерянно захлопал глазами.

– Кто же такой?

– Потерпи.

– Так, может, больше пошлем казаков?

– Хватит. Только атаман чтоб был казак надежный...

– Тогда лучше Петра не найдешь. Я мигом! – И он с круглыми от удивления глазами направился в свою сотню.

В Махновке был укрепленный замок, к замку примыкал монастырь бернардинцев, а все местечко было обнесено валами с крепкими воротами. Валы обороняла хоругвь надворного войска киевского воеводы Тышкевича. Повстанцам и тут помогли мещане, и местечко было взято с первого же приступа. Шляхта заперлась в фортеции, обнесенной, кроме валов, еще и высоким частоколом, а кто не успел попасть в замок, укрылся вместе с монахами в монастыре. Монастырь окружали толстые стены с бойницами и башнями, и он мог отбиваться целые месяцы. На колокольне тревожно гудел колокол.

Повстанцы начали штурмовать монастырь, откуда уже легко было попасть в замок. Проходил час за часом, миновал день, а монахи не сдавались. Было уже среди повстанцев несколько раненых, были даже убитые, но монахи продолжали отстреливаться, а за спиной у них раздавалось церковное пение. Наконец к стенам монастыря подкатили гуляй-города – сплетенные из лозы и набитые землей подвижные башни, с которых повстанцы могли стрелять в монахов поверх стен.

Монастырь был взят только на второй день. Тогда повстанцы начали штурм замка, за стенами которого укрылись шляхтичи. В это время совершенно неожиданно под городом появился Иеремия Вишневецкий с войском не менее чем в тысячу всадников. О них повстанцы узнали, только когда драгуны с воинственными криками выскочили на холм за рекой.

Кривонос только успел вывести повстанцев за город, как налетел Вишневецкий. Первая встреча была короткой: драгуны оставили на поле боя несколько убитых и откатились.

Тем временем оставшаяся часть повстанцев взяла замок и подожгла местечко. Разъяренный Иеремия Вишневецкий теперь сам повел наступление. Максим Кривонос увидел его, окруженного польской шляхтой, еще издалека, и ненависть взнесла его на седло. Впереди повстанцев вылетел он навстречу драгунам.

Сеча началась сразу на всем поле. Максим Кривонос, как ни разгорались у него глаза на князя, нашел, однако, в себе силы остановить разгоряченного коня. На левом крыле татарская хоругвь Вишневецкого начала теснить повстанцев Морозенко.

– Саливон, – крикнул Кривонос, не оглядываясь, – иди Морозенку на подмогу! Ты здесь, Мусий? Живо скачи в замок, пусть сотник Лава ударит сбоку. Пускайте пехоту!

Начинало смеркаться. Лава нажимал на драгун с фланга, пехота стреляла из зарослей лозняка, но шляхтичи упорно держались. Кривонос не спускал глаз с князя Вишневецкого, который все больше наглел: он уже свалил двух повстанцев, уже врубался в переднюю лаву, грозил прорваться в тыл. Кривонос больше не мог терпеть. Выставив вперед копье, он погнал коня прямо на Вишневецкого. Одним взглядом он окинул поле и вдруг увидел, что драгуны успели уже прорваться в нескольких местах, повстанцы отступали к лагерю, их рубили конные.

Злоба утроила силы Кривоноса. Он, как снопы, расшвыривал перед собой драгун, иных валил саблей. Наконец до Вишневецкого оставалось не больше трех шагов. Князь оглянулся и встретился глазами с Кривоносом: еще миг – и никакая сила не сможет помешать разъяренному Кривоносу разрубить князя надвое. Вишневецкий припал к луке, и в это мгновение копье просвистело над самой его головой.

– Вставай на бой, изувер проклятый! – услышал он страшный крик Кривоноса. – Умел шкодить...

Вишневецкий вонзил в бок жеребца острые шпоры и, как хорек, отпрянул от Кривоносовой сабли. Возле Кривоноса сразу стало пусто. Он пришпорил коня. Вишневецкий не останавливался, за ним пустилась наутек и шляхта. Между тем польская конница не переставая теснила казаков. Кривонос остановился: еще немного – и ненавистный Вишневецкий будет торжествовать победу, хотя сам продолжает удирать. Пока он провожал презрительным взглядом Вишневецкого с кучкой шляхты, на поле боя произошла какая-то перемена: вражеская конница поспешно поворачивала коней и разбегалась по полю, как тараканы на свету. Верх брали повстанцы, они наседали на поляков, догоняли их, рубили. Кривонос снова пришпорил коня в надежде догнать князя Вишневецкого, но не проскакал и на полет стрелы, как увидел ватагу, наседавшую на поляков с тыла. Впереди скакали Петро Пивкожуха и еще кто-то незнакомый, а между ними – пригожий казак с самопалом в руке. Они пытались перехватить Вишневецкого, и вдруг казак с самопалом громко крикнул женским голосом:

– Удираешь, князь? А в палатах был храбрый. Вот тебе за Галю! – Казак бросил поводья, обеими руками поднял самопал и выстрелил. Но Вишневецкий был уже далеко.

Кривонос окаменел, словно громом пораженный. Если бы не ловкость Мартына, так, может, и свалился бы замертво, потому что сзади налетел драгун и уже занес клинок над его головой.

– Оглянись! – отчаянно крикнула Ярина.

Но Кривонос даже не заметил, как упал позади него с рассеченной головой драгун и как сердито что-то пробормотал Мартын, кинув мрачный взгляд на Ярину. Наконец к Кривоносу вернулся голос, и он не вымолвил, а простонал:

– Ярина!

Ярина вдруг опустила самопал, как дитя слишком тяжелую для него игрушку. Лицо ее и глаза, за минуту до того пылавшие огнем, вдруг стали растерянными, робкими, даже испуганными, словно она в чем-то провинилась перед старшими. Всем своим существом, каждой черточкой она была сейчас смущенной дивчиной, переполненной радостью встречи с любимым. Глаза ее вдруг заблестели, она тяжело вздохнула и сказала:

– Муж мой любый, пане мой!

Казаки, будто вдогонку за врагом, разъехались в разные стороны. Все они рады были за полковника. А из груди его вдруг вырвался смех, он выхватил Ярину из седла и посадил перед собой.

– Ярина, Ярина... – казалось, он испепелит ее взглядом. Но через минуту Кривонос, прижав ее к груди, уже смотрел вперед: в зареве пожара на бегу соединялись драгуны Вишневецкого. Кривонос, не сводя с них глаз, опустил Ярину на землю.

– Удирает, удирает Ярема!.. Иди в обоз...

Ярина еще долго смотрела вслед казакам, погнавшимся за Вишневецким. Минутную радость уже заслонила тревога за Максима.

II

Писарь Самойло Зорка старательно выводил: «Наисветлейший, вельможный и преславный царь Московский и наш многомилостивый государь и благодетель.

Волей и призрением божиим сталося, чего мы сами себе желали и о чем помышляли – чтоб нынешним часом могли через посланцев своих о добром здравии вашей царской вельможности проведать и низкий поклон свой отдать, но бог всемогущий даровал нам от твоего царского величества посланцев, хотя и не к нам, а к пану Киселю посланных по делам его, которых товарищи наши казаки, в дороге встретивши, к нам в войско доставили, с оными радостный случай представился нам твоей вельможности поведать про положение веры нашей древней греческой, за которую с давних времен, через вольности свои, кровью заслуженные, от королей давних данные, помираем и до сих времен от безбожных ариян [Арианин – последователь так называемой «арианской ереси» в христианском вероучении] покою не имеем. Творец и избавитель наш Иисус Христос умилостивился и милосердием своим святым свободу даровать нам изволил: которая яма была выкопана под нами, сами в нее упали, два войска с великими таборами, их помог нам господь бог одолеть и трех гетманов живьем взять с прочими ихними сенаторами, перво – на Желтой Воде, в поле, средь дороги запорожской. Комиссар Шемберг и сын пана краковского ни с одною душой не ушли. Потом сам гетман великий, пан краковский, с невинным добрым человеком паном Мартыном Калиновским, гетманом польным коронным, под Корсунем-городом попали оба в неволю, и войско их все кварцяное до остатку разбито. Мы их не брали, но те люди брали их, что служили нам по мере сил от царя крымского.

Случай же представился нам и о том, ваше царское величество, объявить, что достоверная весть к нам дошла от князя Доминика Заславского, который к нам присылал о мире прося, и от пана Киселя, воеводы брацлавского, что доподлинно короля, пана нашего, смерть взяла, и так разумеем, что по причине тех же безбожных неприятелей его и наших, а потому земля ныне будто пуста. Желали бы есьмы себе самодержца государя такого в своей земле, как ваша царская вельможность, православный христианский царь, чая, дабы предвечное пророчество от Христа бога нашего свершилось, что все в руках его святой милости. Когда б на то была воля божья и споспешествование твое царское – сразу на панство то наступать, а мы со всем войском Запорожским услужить вашей царской вельможности готовы есьмы. Каковому есьмы с нижайшими услугами своими неколебимо отдаемся, а именно: буде ваша царская милость услышит, что паны-ляхи вновь захотят на нас наступать, тот же час наискорейше поспешай со своей стороны на них наступать, а мы их с божией помощью отсюда возьмем. И да сбудется с давних времен глаголанное пророчество! Каковому мы сами себя вручивши, к милостивым ногам вашего царского величества припадаем.

Дан из Черкасс 1648-го июня в день осьмой».

Прежде чем подписать, Богдан Хмельницкий внимательно перечитал все до последней строки и покачал головой:

– Когда уже из тебя, Зорка, бурсацкий дух выйдет? Словно бы и казацкий жупан ладно сидит...

Писарь покраснел: жупан висел на нем, как на палке.

– Не все же для тела, пане гетман, надо и для души.

– А за что же православные души должны страдать? Пускай бы уж одни католики.

Он обмакнул гусиное перо в чернильницу, занес руку над бумагой и в такой позе застыл. Тяжкие думы вереницей потянулись одна за другой. Отход от Белой Церкви назад к Черкассам вызвал у одних удивление, у других недовольство: надо, мол, воспользоваться безвластием и идти до самой Варшавы, пока поляки не опомнились после поражения. «А в тылу у себя оставить разбросанные по имениям панские хоругви? Пускай и дальше пьют кровь у посполитых? Тогда шляхте недолго опомниться. А опомнится – есть еще чем пополнить армию, хотя бы до ста тысяч. Татарская конница вернулась уже в Крым. Татары теперь сыты на добрых три-четыре месяца. Что же мы сделаем десятью полками без конницы? И не только конницы – нам еще много чего не хватает, чтобы выдержать упорную борьбу. А чтобы договориться с московским царем, на это нужно время: наши повстанцы и московских крепостных разохотят к бунту. Конечно, желание избавиться от такого союзника, как Польша, которая захватила Смоленск, должно перевесить надобность выполнять договор. Вот это письмо пускай и подскажет, кто может помочь в этом деле. А быть нам заодно и бог велел!» И Хмельницкий крупными буквами дописал:

«Вашему царскому величеству наинижайшие слуги, Богдан Хмельницкий, гетман с войском Запорожским».

Посла севского воеводы, что вез грамоту Киселю, перехватили под Киевом татары. Их не интересовало ни самое его появление, ни намерения, они видели в нем только ясырь. Посол был человек крепкого здоровья и большой силы, он перекалечил нескольких татар, но его все-таки связали и тащили уже в кош, когда навстречу случились казаки. Они сразу же по длинным волосам, расчесанным на прямой ряд, догадались, что в руки к татарам попал московит. Попранное гостеприимство глубоко их возмутило:

– Басурманы вы проклятые, уже вам наших мало, что вы и московских людей хватаете! – закричали казаки. – Кыш, татарва поганая!

Татар было меньше, и они, поджав хвосты, отдали московита казакам. Он здесь же и открылся, что везет грамоту от севского воеводы пану Адаму Киселю. Препровожденный в Черкассы, в гетманскую канцелярию, он каждому теперь рассказывал, как казаки вызволили его от татар. То же он рассказал и Хмельницкому.

– А казаки тебе, вашмость, никакой обиды не чинили?

– Почто казаки будут московского человека обижать? – удивленно ответил посол. – Чай, все мы православные.

– Что говорят в народе?

– Молва и желание есть, пан гетман, чтобы всем нам быть вместе под царской высокою рукой.

– Для того надобно сначала сбросить шляхетское ярмо, а вот ваш путивльский воевода, пан Плещеев, помогать полякам собирался против нас, да не успел.

– Как говорится, «обещанного три года ждут», пан гетман! Не стал бы тогда воевода пропускать для твоего войска оружие и хлеб. Раз ты, гетман, отослал уже татар, царь московский может и не помогать Польше.

– Слышали мы, что в Москве чернь встает против бояр? Перекинулись восстания будто уже и на Курщину, Воронежчину, Тамбовщину...

– А ты, пан гетман, о помощи Польше говоришь, – с усмешкой сказал гонец. – Почто совать еще и пальцы в дверь, коли голове нездорово!

– Панов-ляхов много бежит в Московию?

– Казаки ваши, пан гетман, серчают, за одного укрытого шляхтича грозятся пять-шесть сел порубить. Попробовал было наш вотчинник одного спрятать, так за ним целый полк казаков пришел. Наш перепугался, выдал шляхтича, казаки тут же и порешили его. Теперь великий государь, царь московский, дал наказ воеводам – не пропускать ляхов из литовской земли. А вот севские к вашим казакам пристают и дерутся вместе. И много!

– Вижу, – сказал Хмельницкий сердечно, – разумеешь, боярин, почему взялись мы за сабли. Грамоты пану Киселю сами отошлем, а ты, боярин, возвращайся назад и повезешь одно послание к царю московскому, а другое – к своему воеводе Леонтьеву. А на словах скажи пану Замятне Федоровичу Леонтьеву, что мы ему доброго здоровья желаем и просим быть благосклонным приятелем войску Запорожскому и перед царем, его милостью Алексеем Михайловичем, чтобы милостивым заступником быть изволил, дабы про нас, слуг своих, ведал. А мы, как издавна предки наши войска Запорожского, царю, его милости, всяческое добродеяние чинили и ныне на том стоим!

После беседы с послом Хмельницкий убедился, что правительство московское если не ратными людьми, то оружием, порохом, пулями и хлебом будет помогать. А это означало уже, что можно готовить послов к царю московскому. Но пока переговоры достигнут желанного конца, Польша может обрушиться на Украину всей своей мощью, снова залить ее кровью. Надо было во что бы то ни стало это предотвратить.

На другой день гетман Хмельницкий созвал войсковую раду. Как раз случился здесь и Максим Кривонос. Он первый и слово молвил:

– Пане гетман, панове старшины, я сейчас расскажу вам одну историю. Было это в Ясногородке на Киевщине. После Корсунской битвы ясногородцы напали на имение шляхтича Писляка. Писляка убили, а имение погромили, но в соседнем селе мелкая шляхта объединилась и напала на ясногородцев. Ясногородский войт Гапон, кузнец Овдий и мельник Хома, увидев, что от поляков милости не жди, собрали из ясногородцев отряд, но поляки все-таки загнали их в болото и держали там, пока большую часть их не поглотила трясина. Паны уже радовались победе, как налетели татары и стали хватать ясырь, не глядя, кто католик, кто православный. Хорошо, что подоспели казаки и побили татар и шляхту вместе. Вот так-то, панове, сейчас и по всей Украине: точно свет перевернулся, и гудит, и кипит, аж земля вокруг стонет. Не один католик потерял голову. Народ подымается и в Галичине, и в Белоруссии, и в Литве, а полковник Тыша подымает села даже под самой Варшавой.

Надо продолжать наступать, пане гетман, панове старшины. Вы горюете о союзниках. Нет надежней союзника, нежели свой народ! Говорю вам, не мешкайте!

– Уж тогда Польша, верно, уравняет украинскую старшину со шляхтой! – крикнул полковник по прозванию Гладкий, прибывший в лагерь несколько дней назад. – А нам ничего больше и не надо.

– Так иди, пане полковник, служить Конецпольскому, – сердито бросил Кривонос, – может, он сделает тебя конюшим.

– Надо выждать, какого короля подсунет шляхта, – сказал Сомко. – Будет твердой воли, может, и шляхту обуздает, а тогда и нам будет легче.

– Никакому королю, хоть бы он с неба свалился, ничего не сделать. Владислав Четвертый, когда только сел на престол, утвердил казацкие права, но польская шляхта заставила их уничтожить. Хотел он помирить кальвинистов с католиками, но шляхта заставила гнать еретиков. Он хотел идти против врагов христианства – его заставили повернуть оружие против казаков.

– Ну не такой уж и Владислав хороший был!

– Я не о том: я хочу сказать, что шляхта не захочет иметь королем слишком сильного, храброго или умного человека. Ей был бы только щедрый да пышный, потому как среди неурядиц ей живется лучше, нежели при добром порядке. О таком короле она и думает.

– А это следует знать, какого короля хочет шляхта, – сказал Хмельницкий. – Пане Капуста, надо, чтобы наши глаза и уши были и в Валахии, и в Венеции, и у турецкого султана, а в Варшаву, полагаю, надо послать депутацию. Пускай заверит сенат, что мы боролись только против нарушителей королевской воли.

– А чтобы придать больше веса, – сказал Золотаренко, – надо написать жалобу королю. Словно бы мы и не слышали про его смерть.

– Тогда партия канцлера Осолинского вся будет за нас. Они утрут нос Яреме Вишневецкому. Ишь какой мститель нашелся!

На том и порешили. В депутацию назначили полковника Федора Вешняка и знатных казаков Лукиана Мозырю и Григора Болдарта.

В письме к королю, рассчитанном на то, что оно попадет в руки сенаторам, Хмельницкий сначала изложил все утеснения, какие терпели казаки от старост, державцев, панов, от их арендаторов, творимые в противность королевской милости, ибо только и слышно было: «Мы вам покажем короля, такие-сякие сыны! Помогает вам король?» Казакам не стало, мол, жизни, а когда терпеть уже было невмочь, начали бросать жилища и ушли куда глаза глядят. Когда же коронный гетман стал преследовать казаков и на Запорожье, куда они бежали, да еще угрожал стереть звание и род казацкий, то гонимые вынуждены были искать помощи и защиты у крымского хана. Депутации была дана писаная инструкция в четырнадцать пунктов. Главные из них – просить о доведении количества реестровых казаков до двенадцати тысяч, о выдаче казакам задержанной за пять лет платы и о запрещении унии не только на Украине, но и в Польше, и в Литве.

– И это после такой победы? – возмутился Кривонос.

– Оно и надобно, – сказал Хмельницкий, – чтоб сенаторы, прочитав, удивились точно так же, как и ты, пане полковник. Нам надо выиграть время, прикинуться покорными.

Кривонос смутился и махнул рукой.

– Все мудрите! Не поверят!

– Не поверят! – усомнился и Золотаренко.

– Значит, придется послать к нам делегацию, чтобы разведать, – сказал Хмельницкий. – А это будет уже начало переговоров. Я даже подписал письмо как «старшой войска Запорожского», пускай и над этим подумают. Они будут думать, а мы будем армию собирать. Говорят же умные люди: «Si vis pacem, para bellum» [Хочешь мира, готовься к войне (лат.)].