Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

– И затравит, как есть затравит! Наш Карпо света не увидит. А за что? Только за то, что на долю хлопскую пожаловался.

– А может, пусть его лучше бог покарает, того пана? – отозвался с постели голос жены. – Страшно, еще людей под виселицу подведете.

– Паны о боге не думают. Ну, а коли ты, Микита, боишься, так подремли еще, а мы пойдем.

– Чего мне бояться? Вот только шапку найду. А гуртом и батька бить легче. Вы мне только покажите сначала того казака, ведь на панском дворе и милиция и оружие... На них бы Максима Кривоноса. Он, слыхал я, на кого разгневается, тому уж по земле не ходить. А ты, Яцько, лучше не объявляйся. Где ж это шапка?

– Пошли, Мартын. Вижу, не туда я тебя привел...

– Почему же? Я вас догоню, вот только шапку... А ну, жена, ищи и ты!

Темные фигуры с вилами, с косами, а кое-кто и с оглоблей в руках сходились под деревьями, склонившимися над валом. Слышно было, как в кустах фыркают кони. Максим Кривонос и Савва Гайчура с лесовиками сидели на траве, свесив ноги в ров. Подошел Мартын, джура Кривоноса, и присел возле них на корточки.

– И этих уже хватит.

– А сколько? – спросил Кривонос.

– Человек тридцать, а остальные, наверно, подойдут на огонек.

– Коли будут все, виновных панам не найти.

Подошло еще человек десять, Яцько сказал:

– Больше не будет.

– А Микита пришел?

– Все еще шапку, верно, ищет.

– Еще на панский двор побежит искать. Он такой – с перепугу и на себя донесет.

– Зовите людей сюда!

Максим Кривонос встал.

– Люди, кому жаль пана, или у кого душа уже в пятки ушла, или кому и так хорошо живется, – пусть возвращаются домой. Таких нам не нужно. А мы пойдем да спросим пана-ляха: какие он имеет привилеи, что нашей землей владеет? По какому праву он людей православных мучает? Почему заставляет на себя по пять дней в неделю работать? Что он, сражался за эту землю, как мы с вами?

– За что сжил со свету мою Зосю? – крикнул Здирка.

– И спросим!

– А почему это он пристал к Драчу?

– А тебе жаль? Пусть не лезет в паны.

– Куда девал Карпа?

– Спросим!

– Ну, так двинемся, люди, святую правду защищать. Много ли нас?

– Все, все пойдем! Мы его спросим, мы теперь с ним побеседуем!

Во дворе у Щенковского сторож стучал в колотушку. Яцько Здирка, отобрав десяток парней, пошел вперед. Еще десять человек с Гайчурой заходили со стороны сада, а Максим Кривонос с остальными направился к воротам. У ворот была сторожка, в которой бодрствовала надворная служба. Темная ночь укрыла строения, только на фоне неба вырисовывались то крыша, то купы деревьев. Сторож все еще постукивал по ту сторону дома, в сторожке было темно. У самого двора густо запахло сеном. Кто-то шепотом сказал:

– А жеребца так и не нашли.

– Дозорец увидел. «На что, говорит, такой хлопу?» – «Может, говорю, на войну пойдет». – «А разве он рыцарь или уроджоный? Пускай за возом ходит».

Вдали что-то жалобно застонало.

– Душа покойника!.. – прошептал испуганный голос.

– Наверно, и на том свете не сладко хлопу.

– Сова, должно быть.

Но стон вдруг прорвался коротким криком и затих. Не стало слышно и колотушки, вместо нее со двора донесся голос сыча.

– Беду или смерть предвещает?

– Гайчура нас опередил, – сказал Мартын и нажал на ворота.

С той стороны кто-то гремел засовами.

– Заходите, – позвал Яцько, – в людской всех гайдуков заперли. А мне бы только пана поймать – я из него душу вытрясу, я у него блуд со штанами вырву!..

Савва Гайчура уже стоял на крыльце и молотил кулаком в дверь, а крестьяне кольцом окружили дом. В сенях послышался чей-то голос.

– Пан! – злорадно прошептал Здирка, но невольно отступил за Кривоноса.

Савва Гайчура засипел:

– Принимай гостей, вашмость!

– Пришли с того света, – подхватил Яцько, – и Зося, и Свирид Гедзь. Еще не забыли, пане?

Из предосторожности Гайчура отошел за стену и повернул ухо к двери. Но за дверью было тихо.

– Наверно, обмер пан.

– Берегитесь, берегитесь! Он еще придумает что-нибудь.

В сенях снова послышался шорох, вслед за ним какой-то визг, потом громко залаял пес. Крестьяне шарахнулись от крыльца.

– Это же волкодав, он сразу за горло хватает! Ей-ей, задушит!

В это время за углом зазвенело окно, сверкнул огонек, и крестьяне закричали:

– Лезет, лезет, черт!

За угол с криком бросилось еще несколько человек, но Кривонос не сдвинулся с места. Он стоял на крыльце и сосал свою люльку. Когда у крыльца стало пусто, дверь вдруг открылась, из нее выскочил рассвирепевший пес, а за ним следом кто-то в длинном халате, с пистолями в руках.

Пес сгоряча перескочил через ступеньки, но Мартын, стоявший за точеной колонной, успел огреть его по спине клинком. Максим Кривонос стоял на крыльце. Услышав, как от неожиданного удара пес пронзительно взвизгнул, Максим захохотал так громко, что выскочивший в халате пан с перепугу выстрелил из обоих пистолей куда попало. Кривонос загремел еще сильнее и угостил пана кулаком по затылку так, что тот слетел со ступенек и растянулся на земле.

– И этот гавкнул, как псина, – сказал Гайчура, спускаясь к нему по ступенькам, но Мартын уже упал на халат сверху и проворно отнял пистоль.

– Умен, чтобы пакостить, а стрелять, вашмость, не умеешь!

На выстрелы, на вой искалеченного волкодава к крыльцу уже бежали, перекликаясь, крестьяне.

– Обманул, и тут обманул, окно разбил, а не лезет!

– А может, удрал уже – такая темь, хоть глаз выколи.

– Тут кто-то стоит...

У ворот вспыхнул желтый язычок, он пополз, словно золотая змейка, вверх, потом взметнулся, рассыпался и осветил гребень крыши на сторожке.

На землю упали длинные тени, во дворе стало светло, но вокруг темнота сгустилась еще больше.

Огонь осветил Савву Гайчуру, который за воротник халата поднял с земли растрепанного пузана и поставил на ноги.

– Пан! – пронеслось по толпе. Из разбитого носа у пана Щенковского текла кровь.

Яцько Здирка бежал с пучком соломы. Увидев своего пана, он молча размахнулся и ударил его в лицо.

На секунду испугавшись своего поступка, Здирка смущенно пробормотал:

– А зачем же он... я за Зосю!

Щенковский от удивления и ярости выпучил глаза и визгливо прокричал:

– Быдло, пся крев! В яму всех!

– Я уже там был, вашмость, – сказал кто-то сзади и огрел пана по голове суковатой палкой.

– Карпо! Карпо!

– Ну да, Карпо. Из подвала вытащили, – зашумело несколько голосов одновременно.

– Покажи им кандалы. Как пса, на цепь посадил человека. Ух, палач! Пустите, ударю...

Но Щенковский уже лежал на земле и глухо стонал.

– Надо спросить, подожди... Мы спросим, какие имеет он привилеи... Погодите, погодите, мы спросим!..

– Мы ж и спрашиваем, видишь, не говорит!

– Теперь уже не скажет...

Сторожка у ворот горела, как свечка. Часть крестьян вбежала уже в дом, и оттуда раздавались крики, смех, треск мебели, звон разбитого стекла.

– Ловите маршалка [Маршалок – дворецкий], ищите его!

Мохнатые тени метались по двору, поднимая все больший и больший шум. Возле челядницкой люди сбились в одну кучу. Кого-то тащили к огню, но на полдороге бросили на землю и начали топтать ногами: кусается, проклятый!

Яцько уже носился из одного конца двора в другой и всюду выкрикивал какую-то команду. За ним гурьбой бегали хлопцы, в их глазах отражалось полыханье огня.

– Сначала надо скот выгнать. Скот не виноват!

Люди побежали на голос. Ржали кони. Сверкая перепуганными глазами, они шарахались от огня.

– Конь, люди, жеребец!.. Вот он!

От конюшни серый в яблоках жеребец тащил за собой Карпа, ухватившегося за чепрак.

– Люди, вот жеребец Драча! – кричал Карпо. – Пан припрятал!..

– В огонь пана! Вор! Сжечь его!

Окна дома осветились изнутри. Огонь переливался, трепетал, ежеминутно усиливался. На крыльцо выбежал хлопчик в женском чепце и, передразнивая пана, запищал:

– Быдло, схизматы, на конюшню! Тридцать горячих!

– Эй, люди, маршалок удрал!

– Беда будет, если маршалок уйдет. Догнать нужно!

Все гурьбой бросились к лошадям.

ДУМА ЧЕТВЕРТАЯ

Ты, земля турецкая, вера басурманская.

Ты – разлука христианская,

Уже не одного ты за семь годов разлучила войною:

Мужа с женою, брата с сестрою,

Малых деток с отцом и матерью.

СТРЕЛЫ И САБЛИ

I

Возле хаты Вериги толпились люди, вытягивали шеи, чтобы заглянуть в маленькие оконца. Из хаты доносился то слабый стон, то надрывный плач.

– А он молчит.

– Окаменел человек!

– Мать родная так не убивалась бы, как Христя: словно не в себе стала.

– Видно, прогневили мы бога! Жили тихо, никому ничего. Откуда только эти лащевцы взялись? От них все и пошло.

– Крест надо поставить: из-за этой могилы все несчастья. Хоть и не православные, а все божья тварь.

– Пана или корчмаря убить – что богу свечку поставить, а вы – «крест». Собакам их надо было бросить!

– А Верига что говорит?

– Молчит! Будто речь отняло. Я сразу догадался, только увидел, как он к хутору подскакал. Конь шатается, весь в мыле, и Верига точно пьяный: смотрит на меня и не видит. Говорю: «Поздравляю, Гнат, дай боже внуков дождаться!» А он: «Ярина дома?» – «С вами ж, говорю, поехала». – «Вернулась она домой?» – «Кабы вернулась, говорю, видели бы люди». Христя заслышала разговор, выбежала заплаканная из дверей. «Осиротил, говорит, ты нас, на день бы хоть еще привез дитя». Гляжу я на Веригу, а он побелел, руками ворот рвет, видно, духу не хватает, и как подбитый упал на завалинку. «Ой, думаю, верно, с дочкою случилось что недоброе!» И Христя уже почуяла беду, слезы так и полились из глаз. «Где она? Что случилось с Яриночкой? Ради бога, скажите!» – «Нету дочки, – прохрипел Верига. – Сам отвез на погибель. Не скакать уж ей по степи, не услышим мы ее голоса... Ярина, Ярина!» – и затих. От горя речь отняло. А Христя где стояла, там и упала. Насилу отлили.

– С ними ведь и Гордий был?

– Был.

– Так он приедет еще или тоже пропал? Может, их волки разорвали? Может, татары повстречались?

– А кто его знает. Отляжет от сердца – тогда, может, заговорит, а сейчас не надо и тревожить человека. Души в дочке не чаял. Думал внуков за ручку водить, а теперь – вот вам...

– Что – «вот вам»?

– А я знаю? Вижу, что беда одолела человека. С радости люди не стонут.

Из хаты вышла Мусиева жена с красными, заплаканными глазами.

– Пускай дядько Гаврило поговорит – может, надо спасать человека. Еще в степи светло. Коли татары – далеко не ушли...

– Сам бы сказал, когда б наша помощь была нужна. По всему видно, что уже ничего не поделаешь.

– Будет вам! Коли татары, так и сюда могут заскочить. Хлопцы, а ну собирайтесь в степь!

– Берите лучших коней и скорей – к Высокой могиле, а двое – на Черный шлях.

Мусий Шпичка пригладил нависший надо лбом выцветший чуб и протиснулся к двери.

– Погодите, может, хоть доведаюсь, где оно случилось, а то заедете невесть куда, а татары из ковылей под самым хутором вынырнут.

Он шагнул в хату, стараясь не шуметь, точно там лежал покойник. Верига сидел за столом, вцепившись узловатыми пальцами в сразу поседевшие волосы. Сухие, невидящие глаза, не мигая, смотрели в угол, где стоял пучок жита с восковыми колосками. Христя металась по хате, слепая от слез, била рукой в старческую грудь и громко причитала:

– Свет ты божий, места на тебе мало, что ты губишь людей? Зачем меня тогда не возьмешь? Пусть бы дитя тешилось солнышком, ветром пахучим, шелковою травою, а я бы лежала в сырой земле. Голубонька, кто же очи тебе закрыл? Зачем меня не покликала, не я ли тебя, малую, выходила? Так и теперь бы собой заслонила!..

Ее трогала за плечо то одна, то другая женщина и шепотом уговаривала:

– Не плачь, не убивайся так, Христя, ей на том свете легче будет. Бог дал – бог и взял, на то его святая воля.

– Чуяло мое сердце!.. Так чего-то жаль стало дивчину, когда ее за руку взял тот казак. У нее, как у ангелочка, глазки, а у него – точно жар, горят. Гляжу, и чудится мне – кровь из них капает...

– Что кровью началось, тому кровью и окончиться.

– Чего каркаете? – прикрикнул на них Мусий. – Разве такое уж несчастье, что свечку надо ставить? Так пускай Гнат скажет, мы люди православные. Слышишь, Гнат, хотим дозор высылать. Может, хоть молвишь, откуда ждать беды?

Верига перевел на него мутные глаза, беззвучно пошевелил запекшимися губами. Серое от пыли лицо его судорожно искривилось, в горле словно щелкнуло что-то. Все затаили дыхание.

– Откуда, говорю, ждать беды на хутор? – повторил Мусий.

– А кто его знает, где она тебя настигнет, – произнес наконец Верига. – Ждал ли, что е́ду дочке беды искать?

– Татары или шляхта?

– А я знаю? Кабы знал, ветром бы полетел, чтобы вызволить дитя. А ей, видно, сердце предвещало. «Тетечка, говорит, гайдук идет, тот, которого убили на пруду». Все чудился ей гайдук пана стражника.

– Может, убежал который из них.

У Вериги в глазах засветилась какая-то мысль, они ожили, но только на миг, и опять погасли. Он безнадежно махнул рукой и снова уставился в угол.

Мусий пожал плечами и вышел из хаты.

– В Чигирине что-то случилось, – бросил он в толпу, все еще заглядывавшую в окно. – А всех ли мы гайдуков порешили?

– А что такое?

– Говорит, что Ярине один привиделся в Чигирине.

– А сколько их было?

– Как будто шесть со старшим.

– Ан семь, – сказал хлопчик, стоявший тут же, с пальцем во рту.

– А ты видел?

– А то нет? Я спрятался в лозняке. Мы с Васьком купались. Вдруг как загрохочет что-то, как гром. А то кони едут по мосту. Я говорю – семь, а Васько говорит – шесть. Он не видел, как один поскакал к Веригам во двор, а я видел.

– Что ж он там делал?

– Я уже не глядел. Мы с Васьком выскочили из воды и запрятались в лозняк. Мы напугались.

– Я не напугался, – обиженно сказал другой хлопчик. – Это ты напугался, что татары на аркан возьмут. А я не напугался, я от кого хочешь удеру!

– Так сколько же их было?

– Три и три, и еще три, и один.

– Нет, еще трех не было, а только один.

– Он не видел того, что во двор поехал, он напугался. Один был усатый, тот, что бился.

– Сам ты напугался... Я вон и сегодня в вашу курицу как гвозданул камнем, аж перекинулась.

Старший хлопчик дал тумака Ваську и шмыгнул со двора.

– Стану я врать!.. Он и в колодец плевал...

Но на детей уже никто не обращал внимания. Всех точно громом пришибло, во дворе наступила тишина.

Молча смотрели люди друг на друга, и каждый читал в глазах соседа ту же мысль: «Теперь жди беды». К Гаврилу первому вернулась речь. Голос его звучал глухо, и потому, может быть, еще более тревожно.

– Грех посеян на этой земле. Бежим, люди, пока кара господня не пала на наши головы.

– Куда бежать?

– Только бы из этого проклятого места...

– Всюду оно проклято, где ступит панская нога. Десять лет землица эта кормила нас, а мы ее по́том поливали. Теперь бросать? У нас что, силы не хватит, чтоб гайдуков прогнать? Надо только глядеть, чтобы врасплох не застали. Дозоры на шлях послать надо.

– Против коронного стражника идти – о смерти думать. Ладьте возы, пока не застукали. Идите, бабы, идите, не мешкайте...

Среди женщин поднялся вой, некоторые с плачем побежали со двора, другие еще стояли, словно оглушенные, и часто крестились.

– Царица небесная, сохрани и помилуй!.. Да ведь гречка только зацвела, – как же ехать? Где спасенья искать? Тут шляхта, там ордынцы. Где же для нас место, для православных?

– В Московию надо уходить, там люди нашей веры, царь православный, ляхам неподвластный, и скажут что – поймешь. Так же, как они, хлеб сеем. А земля призна́ет и полюбит труженика везде.

– На Дон лучше бы всего. Может, и своих встретили бы.

Мусий стоял молча и тупо смотрел в землю, словно оттуда должен был прийти к нему ясный ответ. Наконец поднял голову. Во дворе осталось несколько соседей, которые еще колебались и стояли, переминаясь с ноги на ногу.

– А ты, Мусий, как думаешь?

– Дождаться лащевцев здесь, тогда и решать. Лебедин-лес недалеко. А сейчас дозоры надо выслать в степь.

Оставшиеся соседи молча разошлись.

Наступил уже вечер. Встревоженный хутор гудел, как улей. От хаты к хате перебегали бабы с узлами, во дворах стояли у порогов возы, на которые складывали домашний скарб, кое-кто еще торопливо стучал цепом, варился ужин на очагах, и запах дыма перебивал сладкий дух гречихи. Возбужденные общей суетой дети носились по улице. Те, что забежали на плотину, с криком примчались назад.

– Кто-то едет верхом!..

– Много?

– Далеко?

– Один, от шляха!

– Вот и не один, сзади что-то чернеет!

Мужчины с мушкетами выбежали на улицу. Всадник повернул к первой хате, за ним пустая бричка протарахтела во двор к Вериге.

– Так то ж Гордий, из Чигирина вернулся.

Гордий устало слез с коня. Его обступили соседи.

Увидев в их руках мушкеты, он удивленно спросил:

– Что тут такое?

– А ты ничего не слышал?

– Беды ждать нужно: говорят, будто один гайдук выскользнул. Но как оно случилось? Хоть бы ночью, а то ведь день был.

– Как бы ни случилось, а надо до утра хоть на Черный шлях выбраться, там не узнают, если и встретимся.

– Что вы надумали?

– Уходить будем. Лихо одно не идет, беду за ручку ведет. Собирайся и ты, Гордий.

– А Верига?

– Не спрашивали еще.

Мусий Шпичка в сумерки зашел к Вериге в хату. Тот все еще сидел за столом и сам себе кивал головой. Сухие, погасшие глаза бездумно смотрели куда-то за окно. Мусий сел напротив.

– Слышь, Гнат, наши бросают хутор. Говорят, объявился один гайдук из тех, которые набег делали.

– «Тетечка, говорит, гайдук мне привиделся», – пробормотал Верига как бы про себя. – Чуяло ее сердце.

– Правда это, один утек. Может беды натворить. И Гордий слышал. Ты что думаешь делать? Люди вон уже ладятся в дорогу.

Но на Веригу известие о гайдуке не произвело никакого впечатления: может, он недослышал, а может, и не взял в толк. Мусий еще раз спросил:

– Ты слышишь? Как бы стражник коронный не послал сюда милицию.

– От беды не уйдешь. И я думал: лучше Ярине переждать в Чигирине, от беды убежал, а вышло – за нею гнался.

– Так ты не поедешь?

Верига покачал головой.

– Где ж дочка будет меня искать? Может, по степи бродит, как пташка, в старое гнездо прилетит, а я его покину? И люди пусть не думают двигаться. Куда?

– Да ты не слышишь, каждую минуту может милиция набежать: это всем верная смерть! На Московщину хотят пробиваться.

– А гречка?..

Мусий махнул рукой и пошел прочь.

На хуторе всю ночь не гасли в окнах огоньки и не затихал гомон. Хотя некоторые из хуторян и прожили здесь все десять лет, но не очень-то разжились: хатки из хвороста, обмазаны глиной, сундуки некованые, а добра – что на плечах да у печки, только и всего.

На сборы времени много не понадобилось, больше пошло на уговоры. В Гавриловой хате стоял крик, слышный даже на другом конце хутора. Старый Гаврило хватался уже за плетку, хватался и за скалку, но сын Семен стоял на своем: «Поеду на Сечь!»

С того дня, как на хуторе побывали запорожцы, среди хлопцев только и разговору было, что про Сечь. Семен был статный парубок, и не раз ласково улыбалась ему Ярина. От взглядов этих у Семена сердце точно теплом заливало, но разве можно было хлопу мечтать о казачке, да еще такой красивой, как Ярина? А тут ему как с неба свалился конь, да еще с седлом. С этого времени Семен твердо решил непременно стать казаком. О его любви не знал никто, не укрылась она только от материнского глаза. Пока отец уговаривал Семена, бранился, грозил, мать только молча вытирала глаза, а под конец вставила и свое слово:

– Разве ты ей пара? Куда тянешься, сынок? Да и просватали уже девку.

Семен даже глаза вытаращил: мать словно заглянула ему в самое сердце, об Ярине он думал все это время. Поедет в Московию, никогда уже не увидит дивчину, а может, она еще где объявится... Семен вспыхнул и без слова выбежал из хаты.

Шум доносился и из хаты Мусия Шпички, который никуда не хотел уезжать, а жена его уже тащила к возу домашнюю утварь.

Когда на востоке начали гаснуть звезды, потянулись первые возы, с верхом нагруженные хлебом и детьми. Покачивая головами, шли привязанные к возам коровы, черным клубком катилась отара овец. Хлопцы с мушкетами и копьями носились верхом от одного двора к другому. Мусий стоял на мосту у мельницы, по лоткам которой шумела вода. Когда весь обоз миновал греблю, люди кучкой вернулись к хате Вериги. Шли молча, терзаясь стыдом, что бросают человека в беде, а ведь прожили вместе почти десять лет. Но страх уже крепко держал их души. Они все чаще поглядывали в степь и рады были уже дать волю ногам, чтобы скорее выбраться за хутор, если б не стыдно было глядеть друг другу в глаза.

Верига, с опущенными плечами, с посеревшими, впалыми щеками, сгорбившийся за ночь, вышел к воротам. За ним, как тень, плелась Христя. Люди остановились и молча потупились. Впереди стоял Гаврило, подстриженный под горшок. Он снял шапку и низко поклонился, коснувшись ею земли. За ним низко склонили головы и остальные.

– Прости нас, коли чем провинились перед тобою. И ты, Христя!

– Бог простит! – поспешила отдать поклон Христя.

– А гречка? – спросил Верига, глядя на людей бессмысленными, погасшими глазами.

Кое-кто покачал головой.

– Прощай, Гнат, да не поминай лихом, может иной раз косо и посмотрели, так ведь жизнь прожить – не поле перейти. А теперь в далекий путь тронулись, просим тебя как отца благословить нас.

Верига перекрестил их сложенными щепотью перстами, будто зерно сажал в борозду.

– Ну что ж, прощайте, люди! Мне уж ничего не надо, а вам дай бог счастливой доли, где бы вы ни пристали. Чтоб всякая тварь у вас плодилась, чтоб дети счастливы были, к чужой вере не склонялись, воле не изменяли и свой край не забывали. И меня простите, коли в чем виноват перед вами.

Все ответили вместе:

– Бог простит!

– Поклонитесь еще земле нашей родимой, возьмите по щепотке, она, как мать, охранит в беде. И с хутором попрощайтесь.

Бабы в толпе всхлипывали, мужчины начали шмыгать носом. Все двинулись к возам.

Хлопцы верхом на конях – а впереди них Семен и Кондрат – тоже подъехали к Вериге, сняли шапки и низко поклонились.

– Прощайте, дядько Гнат. Мы на Сечь уходим! – Повернули коней и поскакали вслед обозу.

На востоке занималась заря, серебром заблестела степь от росы, но возов на ней уже не было видно. Верига, опустив голову, все еще стоял у ворот. Христя прижалась к столбу. Подошли Мусий с Гордием и молча присели возле Вериги на корточках...

II

Христя никуда не ушла с хутора Пятигоры, хотя Верига и велел ей бежать вместе с остальными. Ее связывало с Веригой горе, которое она носила в сердце почти двадцать лет. Ярину она вынянчила с младенчества и полюбила, как родное дитя, хотя любовь эта никогда не могла заслонить ее материнской любви к сыну. Его отца засекли насмерть гайдуки корсунского подстаросты за потравленный хлеб, и Христя осталась одна с маленьким Касьяном. Напуганный отцовской смертью, хлопчик стал заикаться, особенно трудно давалось ему слово «тато». Всегда он у Христи перед глазами как живой: продолговатое личико, голубые глазенки, и на голове волосики – чистый лен. Вылитый отец.

Однажды, когда панский дозорец приказал селянам выходить на панщину, Христя заперла хату, а Касьяну велела играть во дворе и поросенка покормить. Для сына положила на завалинку краюшку хлеба и пучок зеленого луку, сама пошла с серпом в поле, за две мили от Стеблева. Жали панское жито, погода стояла хорошая, от речки Роси приятно тянуло прохладой, над полем звенели на все голоса косы, шоркали серпы. Между тем люди были хмуры и молчаливы. Какое-то беспокойство давило и Христю. Еще как уходила из дому, споткнулась на пороге, и с той поры точно камень лег ей на сердце. Захватит пригоршню стеблей, а кажется ей – не жито, а теплая ручка сына; подрежет серпом солому, а в сердце что-то как иголкой кольнет. Дважды полоснул плетью по спине лановой: «Чего отстаешь, чего копаешься?» Впереди жала Оришка, красивая и гибкая, как тополь, снопы точно сами падали к ее ногам. А Христю словно кто заворожил – возьмет пук теплой соломы и улыбается ей, как живой.

Расправила натруженную спину, глянула на солнце, оно было уже над головой. Скоро ударят на обед. Христя решила: пускай будет голодная, но непременно сбегает домой взглянуть на ребенка. Вдруг Оришка испуганно вскрикнула и отскочила от полосы. Христя подняла глаза – из жита выползла змея толщиной со скалку и быстро двинулась через покосы в сторону хутора. За первой извивалась вторая. Христя оглянулась вокруг, в жите что-то зашуршало, и прямо ей под ноги выскочил заяц. Он тоже поскакал в сторону хутора.

Оришка уже опомнилась от испуга, улыбнулась.

– Будто их кто гонит, улепетывают как!..

Христя тоже улыбнулась. Беляк на минуту присел, забавно выставил уши и дернул дальше, но в это время один из косарей громко затюкал.

– Ты на зайца? – спросил кто-то.

– Да нет, волк, да еще какой!

– А мне чуть не под косу сайгак выскочил!

Тютюканье и выкрики послышались и в других концах поля.

– Сколько этого зверья! Но то диво, что все бегут в одну сторону!

Среди косарей был пожилой казак, звали его Приблуда. После очередной ординации он не попал в реестр, и теперь его гоняли на панщину, как и всех посполитых. Приблуда тоже увидел в жите желтую зверюшку, напуганную людскими голосами, звоном кос. Таких в этих краях не водилось: она прибежала, должно быть, откуда-то из степи, и казак от этой мысли застыл на месте. Надсмотрщик уже замахнулся на него плетью: задние на пятки наступают! Но казак властно поднял руку и стал прислушиваться.

– Давай заступ!

Надсмотрщик опустил плеть: от казацких слов повеяло какой-то тревогой, она светилась в глазах казака, пристально вглядывавшегося в степь. Когда достали заступ, Приблуда срезал стерню и припал ухом к земле. К Приблуде стали подходить косари: недаром старый казак прислушивается, и звери, верно, чем-то напуганы! Косари стали кругом и уже с нетерпением ожидали, что он скажет. Он предостерегающе поднял палец и еще крепче прижался изукрашенной шрамами щекой к черной заплатке на стерне.

– Тише! Теперь слышу, топочут кони, много копыт... может сто, может тысяча...

Христя первая догадалась о неминуемой беде. Она сорвала с головы белый платок и, размахивая им, что есть силы закричала:

– Татары!

Казак Приблуда поднялся на ноги.

– Может, и татары. На Стеблев идут.

Косари застучали брусками о косы, лановой выстрелил из пистоля, а бабы разом заголосили.

– Ведь услышать могут. Тихо! – крикнул Приблуда. К щеке его прилипли комочки земли, но он даже пот со лба не вытер. – Надо хорониться, пока не увидели душегубы, прячьтесь в траву, она выше, и в ней надежней, чем в жите. А кто на коне – скачи в Стеблев. Народ надо предупредить. Видишь, проворонили где-то караульные или дозора не выставили!

Христя не дослушала казака. Она опрометью кинулась бежать домой, где один оставался Касьянко.

III

Крымские татары чуть не каждый год наведывались в Польшу или в земли московского царя, точно собаки на кухню. Не появлялись крымские – так набегали татары буджакские, которые кочевали в своих кибитках между Днестром и Дунаем. Иногда набеги эти совершались из мести за разорение казаками улусов; без пленных татары никогда не возвращались.

Из года в год займища польской шляхты на Украине уменьшали на Диком поле пастбища, на которых татары пасли свои конские косяки. Речь Посполитая не могла остановить татар своими силами и старалась не раздражать вассалов турецкого султана. И хотя в казне всегда не хватало денег, тем не менее татарам платили дань. Но этой убогой податью нельзя было умилостивить всех мурз. Их манила добыча. Полонянами они торговали, как скотом, и от этого всего больше терпела Украина, граничавшая с татарами.

В тот год перекопский мурза Умерли-ага собрал около четырех тысяч татар, большинство из них было на конях, и еще по паре в запасе имели, по очереди меняя их в пути. Низкорослые лошадки с длинными хвостами и длинными гривами хоть и были неказисты, но легко пробегали без отдыха тридцать верст. Татары в походах тоже не знали у́стали. Они были коренасты, широки в кости, смуглокожи, с узкими щелками глаз и коротким носом на плоском лице. В жару и в холод носили они тулуп и баранью шапку, только мурзы одевались в суконный халат на лисьем или куньем меху. Казалось, надвигается черная туча, когда татары шли всем кошем.

У Христи от одной мысли о неверных стыла кровь в жилах. На ее памяти они уже третий раз доходили до Стеблева. Добравшись до Украины, татары углублялись верст на восемьдесят и дня три отдыхали где-нибудь в глухой балке. Затем головной кош подавался немного назад, где и разбивал лагерь, а боковые отряды кидались вперед на местечки и хутора. Чтоб сбить со следа дозорных, они разъезжались во все четыре стороны. Пробежав верст двенадцать, отряды эти снова делились на равные части и снова разъезжались в разные стороны.

Завидев хутор или местечко, татары окружали его со всех сторон, выставляли караулы, чтобы ни одна живая душа не могла ускользнуть, и начинали грабеж. А если случалось это ночью, поджигали крайние хаты и при свете пожаров перво-наперво хватали людей. Стариков они убивали на месте, убивали и тех, кто сопротивлялся. Хлопцев, дивчат и детей вязали сыромятным ремнем или лыком и, прикрепив конец к седлу, гнали в неволю.

У Христи кололо в боку, сердце стучало, как молот, но страх за сына не давал ей остановиться ни на минуту. Вдруг одна нога провалилась в сурочью нору, которыми изрыта была вся степь. Христя сразу не ощутила боли, но когда хотела подняться, на ногу уже встать не могла. Пересиливая боль, она поползла напрямик. Вскоре Христя услышала топот копыт и хриплые выкрики: «Джаур, джаур!..» Кто-то плакал. Христя от страха припала к земле, но желание увидеть, что происходит, пересилило страх, она на мгновение подняла голову из травы. Стежкою скакали двое всадников. С поясов у них свисали сабли, а в руках были луки со стрелами. За собой они тащили, как собак на поводу, двух женщин, третья билась в седле. Христя узнала Оришку.

За всадниками бежали пешие татары, они были в полосатых штанах и таких же рубахах. Ни сабель, ни сагайдаков со стрелами у них не было, в руках белели только увесистые дубины с конской костью на конце; ими они и орудовали. Был еще у каждого пучок лыка, чтобы связывать полонян.

Где-то позади слышался топот лошадиных копыт. Перепуганная насмерть Христя притаилась в траве.

Еще в степи Христя увидела пожар. Пылали крайние хаты, ветер перебрасывал огонь на соседние, и скоро запылал весь Стеблев. От жгучей боли в ноге и от страшной мысли о Касьяне она потеряла сознание.

Когда Христя пришла в себя, на степь уже спускался вечер. Трава поседела от обильной росы, небо стало сиреневым, а даль заволокло дымом. Он тянулся клочьями от Стеблева, где вместо хат чернели только пожарища, а над ними, как съеденные зубы в старческом рту, торчали печные трубы.

Опираясь на палку, поднятую на улице, Христя доковыляла до своего двора. Она его узнала по кривому столбику от ворот, который хоть и обуглился, но не сгорел. От хаты и хлевка остались только глиняные стенки, по которым еще перебегали золотые змейки огня, вылизывая остатки дерева. Она стала звать Касьянка, заглянула в погреб, обшарила садик, но нигде не нашла, а спросить было не у кого: в соседних дворах даже собак не осталось на пепелищах. Она вспомнила о старом Кенде, который не в силах уже был ходить на панщину и оставался дома. Христя поковыляла за три двора, оттуда несло, как под рождество, жареным салом. Позади хаты была клуня, она уже вся сгорела, но из середины еще вырывались длинные языки пламени, в котором и в самом деле шипело сало. Татары, как правоверные магометане, не ели свинины, а потому не терпели свиней. Нападая на село, татары прежде всего сгоняли всех свиней за какую-нибудь загородку и сжигали.