Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

Он носил русую бороду, а волосы расчесывал на прямой ряд. Удивило казаков только то, что Никитин через каждые два-три русских слова вставлял либо татарское, либо турецкое.

– Тебя что, турок крестил? – не выдержал Метла.

Никитин погладил бороду и улыбнулся, точно малым детям.

– Думал, и вовсе свой язык забуду.

– Должно, в неволе был?

– Довелось.

– И долго?

– Сорок лет живот свой мучил, батюшка. – И он снова степенно погладил бороду. – Может, слышали, как мы захватили турецкую галеру Анти-паши Марьева?..

Казаки не дали ему кончить.

– Так ты из тех? – первым закричал Метла, глядя на хозяина восторженными глазами.

– Матерь божья, – часто замигал Пивень, – ведь пудовую свечку обещал поставить, если встречу хоть одного из вас. Метла чертова, что ты пялишься, как сова, целуй руку у пана товарища! Да этого еще и свет не видывал... сорок лет! Сколько же можно с таким человеком выпить, слушая его! Я вот тоже иду, пане товарищ, либо в неволю, либо на смерть. Ты расскажи, дорогой пане товарищ, как ты, что ты... На каторге, что ли, был или где еще?

– Десять лет у панов-ляхов, столько же у татар да двадцать у турка. Только это как-нибудь другим разом. Зачем вам сандал, то бишь челн?

Узнав, кем посланы казаки. Никитин поскреб затылок, молча оглядел запорожцев, затем спросил:

– А веслом, батюшка, орудовать умеешь? Нынче полноводно, течение быстрое.

Оказалось, что Метла и Пивень хоть и выросли на Днепре, но с водой не дружили, даже позабыть успели, когда и купались, да и то в какой-то луже.

– Может, помочь вам, панове казаки. Дело табак – ляхи в тыл заходят.

Пивень и Метла переглянулись: на самом деле, если реестровые казаки проплывут еще день-два по Днепру, они могут оказаться позади колонны запорожцев. Казаки еще не знали, чем может им помочь Никитин, но уже за одно намерение такому человеку надо было в ноги поклониться, и Пивень от радости и восторга замахал руками.

– Я ж говорил, что таких и на свете мало. Да кто из казаков не слыхал про Самойла Кошку, вашего старшого? На всех ярмарках о нем поют! Да ведь если сказать реестровикам... Поедем и на байдак вместе, пане товарищ! – уже умоляюще прибавил Пивень. – Ты же, верно, и плавать умеешь, а меня прямо рвет от воды.

Метла только скорбно кивал головой.

– Без тебя он и на берегу утонет, помоги, товарищ!

– Так тому и быть: не сидел Пронь на печи раньше, не будет сидеть и теперя!

В тот же день они втроем двинулись к Днепру.

Было начало мая, и верховые воды уже успели добраться до низовья. Река вышла из берегов, затопила балки и острова, наполнила степные речки, взбила желтую пену между осин в низинах, а на середине распустила пенные струи конской гривой на ветру. В камышах слышалось кряканье уток, крик селезней, на плесах плавали дикие гуси, а по озерцам ходили тонконогие журавли и носатые цапли.

Теперь всем заправлял Никитин, и казаки с охотой на него полагались. Место он выбрал на пригорке, с которого за версту или даже за две можно было увидеть суда на воде и как раз там, где острова разбивали течение на несколько рукавов. Метла стреножил лошадей и пустил их под горой пастись, а сам лег прямо под открытым небом и, хотя его немилосердно кусали оводы, сразу же уснул. Никитин с Пивнем занялись рыбной ловлей. Рыбы попадалось много, и Никитин все, что было меньше локтя, кидал обратно.

– Гуляй, мала, пока на сковородке не была! – приговаривал он, ласково улыбаясь. – Чтоб не знала горя, плыви себе в море!..

– Только не попадайся пану на глаза, – добавлял Пивень, – съест, а не съест – испоганит! И сам не гам и другому не дам. Уже казак у себя на Днепре и рыбы половить не имеет права.

– В Московии при такой оказии говорят: «Отольются кошке мышкины слезки...»

– А кошки не больно каются. Надо их вогнать в такие слезы, чтоб и присказки подобрать нельзя было, тогда разве раскаются.

После доброй ухи Пивня стало клонить ко сну.

– Припекает-то как, должно к дождю.

– Поспи, казаче.

– Еще царствие небесное просплю. Чтобы спать не хотелось, ты расскажи, как вы с каторги вызволились. Это где было?

– У самой Шпанской земли.

– И это вы добирались домой через тридевять земель?

– Через шесть чужих стран пройти довелось.

Никитин отнес рыбу в каюк, а вернувшись, стал рассказывать о стае волков, напавших этой зимой на его хутор.

Когда спал полуденный зной, на горизонте замаячили на воде темные полоски, превратившиеся затем в байдаки. Было их не менее ста, даже в глазах зарябило. Пивень заметно побледнел, разволновался, начал тыкаться по берегу, как слепой щенок, подыскивая на всякий случай какую-нибудь спасительную жердь или бревно. Метла посмотрел на лошадей и отправился укрыть их за холмами, так как байдаки быстро приближались. Никитин и Пивень, прикидываясь простыми рыбаками, поплыли наперерез, как бы направляясь к островку.

Вскоре передний байдак поравнялся с каюком. На нем была мачта с парусами, два фальконета, бочка с сухарями и более полусотни немецкой пехоты. Наемники сидели на скамьях, развалились у бортов, весла без дела лежали в уключинах, так как посудину и без того очень быстро несло течение. Никитин, увидев немцев, хотел уже повернуть к другому байдаку, но Пивень придержал его за весло, и каюк понесло рядом с байдаком.

– Это такие же немцы, как и мы с тобой. Только для страха.

В это время на палубу торопливо вышел без шапки пучеглазый, круглолицый шляхтич с торчащими усами и с высоко подбритыми русыми волосами. Был он средних лет, статный, одет в жупан дорогого сукна.

– Вот они, пане полковник! – сказал кто-то по-польски.

Шляхтич подошел к борту.

– Кто такие? – крикнул он, подозрительно оглядывая каюк, но Никитину было уже за шестьдесят, а Пивню минуло сорок, и это его успокоило.

– Рыбаки, ваша вельможность! – быстро отвечал Пивень.

– Они тут все знают, задержите их.

– А ну, ты, старик, плыви ближе! – уже по-украински закричали солдаты, забыв, что они «немцы». – Знаешь здесь путь рукавами, чтоб в Затон попасть?

– Знаю! – ответил Никитин.

– Так лезь сюда!

– Тогда и я полезу! – крикнул Пивень, испугавшись, что один останется в каюке. – Мне здесь ведома каждая рыбка, каждая пташка. А вот что я еще вам скажу, панове молодцы... – и прежде Никитина вскарабкался на байдак.

– Хватит одного! – сказал полковник.

Пивень от такой команды чуть не свалился за борт: ведь он не знает здесь ни одного рукава, его сразу же раскусят и кинут ракам на поживу. Он умоляюше посмотрел на Никитина. Никитин тоже растерялся, однако продолжал плыть рядом с байдаком. И вдруг Пивень весь расцвел: ему пришла счастливая мысль.

– Панове молодцы! – обратился он к реестровикам и полушепотом продолжал: – Вам ведь невдогад, кто в этом каюке сидит?

Реестровики вопросительно подняли брови.

– Да это же друг-товарищ Самойла Кошки. Сорок лет в неволе вместе с ним пробыл! Где еще удастся вам увидеть и услышать другого такого...

Реестровики все кинулись к борту, так что байдак накренился набок, а полковник чуть не свалился с ног. Он грозно закричал, но на него уже не обращали внимания.

– Где он, где?.. Как тебя? Это правда – с Самойлом Кошкой? Тащите его сюда! Лезь, лезь... Да у него полный каюк рыбы. И рыбу давай: будет ужин!

Никитина на руках подняли на палубу. Он сопротивлялся, хмурил брови, убивался о каюке, но Пивень видел, что все это было нарочно: о каюке нечего было беспокоиться, так как реестровики уже привязали его к байдаку.

III

Никитина посадили рядом с рулевым, который держал под мышкой отполированный руками конец руля.

– Поворачивай, друг, направо, если хочешь попасть прямо в Затон, – сказал Никитин, поуспокоившись.

Рулевой недоверчиво посмотрел на него – правый проток был самый узкий, но и Пивень закричал:

– Держи, держи правее!

«С чего бы это начать? – терзался Пивень. – А вода, верно, холодная еще. Пускай уж когда по берегу волоком будут перетаскивать байдаки, тогда поговорю». – А сейчас давайте послушаем невольника, – сказал он уже вслух.

Никитин подождал, пока полковник скрылся в шалаше, и только тогда начал:

– На каторгу я, батюшки мои, не сразу попал... Меня сначала взяли в полон ляхи в московское разорение.

– Повсюду от них разор, от этих панов, – вставил, как бы между прочим, Пивень.

– Князь Любомирский сделал меня прислужником, определил к собакам...

– Мы люди вольные, и то к собакам приставляют, а ты о себе... – снова пробормотал Пивень. – Тут знатных казаков псарями делают...

На него с интересом посмотрели несколько реестровиков, но остальные накинулись:

– Не перебивай! Гнездюк, а туда же в казаки лезет...

– К собакам, – продолжал Никитин неторопливо, как бы для того, чтобы Пивень мог вставить словечко, – а маршалок княжеский и говорит: «Будешь, Пронька, стараться, князь скорее вольную даст». Стараюсь год, стараюсь два, не отпускают. Только на десятый год вспомнили, обменяли меня в Крым на какого-то своего слугу. – Он громко вздохнул, а за ним вздохнул и кое-кто из казаков.

– Вот все они такие подлюги, шляхтичи, – уже смелей перебил Пивень. – Правильно делает этот чигиринский сотник... Слыхали, говорят, запорожцы уже гетманом выбрали Хмельницкого?

– Верно это? Ты от кого слышал или сам так думаешь?

– Что он там мог слышать, несчастный гречкосей?

– Говорят, а мы слушаем.

– Ну, так и слушай человека, не перебивай... Про панов-ляхов нам, мил человек, неинтересно, мы и сами это знаем...

– Как они барышничают нами...

– Ну и приятель у тебя, – укоризненно покачал головой казак.

– А разве неправду говорит? – заступился второй. – Торгуют, как цыган лошадьми.

– А вы подставляете шеи, чтобы хомут надели. Глядите, мол, панове шляхтичи, как я буду лягать православных!

– Да дай же послушать! Говори, говори...

– Как ты, человече, на каторге оказался?

– Несколько раз бежал от татарина, вот он и продал меня турецкому царю во флот. Там же только на невольниках и ходят суда. Меня перевезли на цареградскую галеру и приковали к передней скамье. Начальником был турок Анти-паша Мариоль, мы его по-нашему называли – Марьев. Осмотрелся я, батюшки мои, а на галере прикованных без малого триста человек – и московских, и русинов, и литовских людей. Есть ли ветер, или нет, гребут они день и ночь да молят про себя православного бога укоротить им век. Рядом со мной на передней скамье, был прикован один невольник. Он ни в чем не давал спуску янычарам, хотя его и били каждый день. Мы его старшим звали, потому что и на воле, рассказывали, был он большой баши. Вот как-то ночью он и спрашивает меня потихоньку: «Пронька, хочешь на волю?» «Кабы не цепи», – отвечаю. – «Тогда слушайся во всем меня».

Его все невольники слушались, даже и не нашей веры, ведь у каждого душа на волю рвалась. А один-таки нашелся, звали его Сильвестром, из Ливорно он был, глядим – он уже молится по-ихнему: «Алла, алла», уже на день оковы с него снимают, уже Анти-паша ему запас харчей доверил. «Вот собака!» – уже не токмо думаем, но и говорим. А он свое: «Алла, алла...»

Однажды послал турецкий царь свой флот в Азовское море – город Азов брать. С ним и наша галера пошла. Нам довелось боевой припас возить на берег, был там порох, и мы набрали его, почитай, сорок фунтов. А спрятать негде. Что же мы видим? Старшой отдает весь наш припас Сильвестру.

– Сговорились? – крикнул реестровик.

– «Пропала воля», думаем, а Сильвестр складывает этот порох в цейхгауз, где были мешки с мукой. Мы к старшому: «С отступником снюхался?» Он молчит, ничего не отвечает. А турки штурмуют Азов. Да наши казачишки крепко держали город: сколько турки войска своего истеряли, а крепость им не досталась.

– А ведь он правду говорит! – взволнованно крикнул кто-то еще. – Я же был тогда тоже в Азове! Вот и Терень не даст соврать!

– Что же ты не кликнул, мы б тебя сразу вызволили!

– Разве вы и так не знали, что на каждой галере есть наши братья невольники?

– Правда! Только мы сами сидели тогда в осаде. Ну, что же дальше было?

– Турецкий царь распалился на пашей, что Азова не взяли, и многих повесил, многих четвертовал. Наш Анти-паша убоялся гнева турецкого царя и ночью убежал из Цареграда. Пробежали мы от Цареграда две версты и стали ночевать. А это было в Димитрову субботу. Вспомнили мы свою православную христианскую веру, молимся кто как умеет, и, должно, бог наставил...

– Видите, паны-молодцы, а вы плывете, чтобы задушить православную веру, – сказал Пивень.

– Что ты брешешь, собачий сын? Мы идем бунтаря ловить – Хмельницкого.

– Известно, он панам-ляхам что соль в глазу, потому за веру православную воюет.

– А мы что – душегубы, по-твоему?

– Раз идете на братов...

– Свинопасы они, а не браты! Голытьба собралась.

– А ты не лайся, – вступился другой казак. – Гнездюк хоть и не богат умом, а кое-что маракует. Ты сам это придумал про братов или говорил кто?

– Зачем же сам, ездят здесь запорожцы, рассказывают...

– Что мы идем...

– ...против своих. Помогаете панам-ляхам.

– Слышите, слышите? Не то ли и я говорил? Против своих, против православных...

– Послушай, старик, так и говорят?

– Что ж, у каждого свой разум, – отвечал Никитин.

– Да бросьте, панове, пусть доскажет... Говори, говори, старик, на что же вас бог наставил?

– Да уж, верно, это был наш бог. Глядим, а старшой потихоньку вытаскивает мешок с порохом из цейхгауза и подкладывает под то место, где спал Анти-паша и еще сорок янычар. Было это вечером. А когда мы уже поулеглись спать, Сильвестр о чем-то пошептался со старшим и приносит потихоньку десяток сабель. Мы их разобрали, а он лег себе между турецких солдат и притворился, что спит.

– И не нашей веры?

– Выходит, только прикидывался.

– Праведная душа.

– И мы не спим. Слышу, старшой шепчет: «Заслони меня», а сам поджигает фитиль. Не горит. Он и во второй и в третий – не зажигается: должно, в цейхгаузе сыро было! Анти-паша еще не спал и заметил огонь. Слышим, кричит: «Что ты, собака, там делаешь?» – «Хочу попить табаку дымного, ваше степенство», – отвечает наш старшой. «Пей и ложись спать!» – А сам тоже с янычарами спать укладывается.

Думали мы, что совсем пропало дело. Но, должно, бог пожалел бедных невольников. Опять старшой подговаривает Сильвестра, и тот приносит головню, увернутую в плат, чтобы не гасла и чтоб не заметили. Старшой бросил ее прямо в порох. Вдруг как блеснет, как загремит, так палубу и разворотило. Половину янычар, спавших на ней, сразу за борт выкинуло, половине поотрывало руки, ноги, головы. Гляжу, а нашего старшого всего опалило до самого пояса, но он уже на себе цепи разбил и на мне цепи разбивает. Схватил он саблю – и на турок, а их на галере было человек двести пятьдесят. Кричат, алалакают, а мы их камнями по голове, саблями в живот. Бежать некуда, так они прямо в море, только шальварами сверкают. Тут Анти-паша с саблей выскочил, бежит к передней лавке. «Вы собаки, христиане-изменники! Что вы делаете?»

А наш старшой отвечает: «Ты сам собака, турчанин неверный!» – да саблю ему в пузо.

– Вот это по-нашему! – зашумели казаки.

– Гляди, какие мы хорошие! – передразнил Пивепь. – А своего паши и не видят.

Теперь уже глазели на Пивня чуть не все казаки, но никто на этот раз не решился одернуть гречкосея, напротив – им словно вдруг стыдно стало смотреть друг другу в глаза. Потом один из них плюнул в сердцах под ноги и сказал с удивлением:

– Тьфу ты, чертяка!

– Ладно, – отозвался другой, как бы признавая себя виноватым. – А что со старшим?

Никитин, повысив голос, продолжал:

– Ну и силен был этот старшой! До пояса обгорел, одна стрела в шею попала, другая в руку, посекли ему голову саблями, а он рубит и рубит. Когда всех невольников освободили от цепей, тут же покончили с остальными турками. Всю галеру завалили трупами, а из невольников только одного и потеряли, да человек двадцать – кто обгорел, кто покалечился.

– А ты?

– А я ничего, только руку вышибли из плеча и палец вот саблей отсекли, да поясницу порубали, да из лука под титьку попал один, а так – ничего. Я его нашел, того, что из лука стрелял, – в парусах спрятался. Стали распускать паруса, а их в парусах человек сорок притаилось. Плачут, молят. «Ну, ладно, говорим, будете пленными!» Там еще двое арапов было, черные, как сапог, да четверо купцов ихних. Эти сразу выкуп дали, по десять тысяч скуди. На галере тоже большие богатства захватили. Лучшая галера в Цареграде была: вся вызолочена, двенадцать якорей, девятнадцать пушек. Нашли еще двести пятьдесят мушкетов, много сабель, были и такие, что оправлены в золото и серебро, куда там вашим! – и Никитин кивнул на простенькие казацкие сабли. – Или наборы конской сбруи с седлами – позолоченные, отделанные серебром, украшенные жемчугом и драгоценными самоцветами. Сорок кинжалов нашли с серебряными рукоятками, и тоже украшены драгоценными камнями, рог единорога, – говорят, ему и цены нет... Вот было добра! Одних только денег – восемь тысяч талеров, шестьсот угорских червонцев, да еще так серебра...

У казаков горели глаза, раздувались ноздри, даже краска проступила на щеках. Вот счастье выпало людям на долю.

– Сколько же на тебя пришлось? – спросил один казак, у которого прямо дух захватило от рассказа Никитина.

– А ничегошеньки не пришлось.

– Как так не пришлось? Старшой себе забрал, что ли?

– Оно везде так: простые казаки головы кладут, а баши себе добычу берут.

– Нет, батюшки мои, наш старшой тоже бос и гол домой возвратился.

– Верно, догнали галеры, что следом шли?

– Галеры нас не догнали, потому мы как поставили паруса, так плыли без отдыха семь дней и ночей. Но беда человека найдет, хоть и солнце зайдет. Думали до Рима добраться, валахи говорят: «Поклонимся папе и подарим ему нашу галеру», а мы им: «Кланяйтесь, если хотите, и папе и вашей маме. А мы – люди православные и веры своей рушить не будем. А галеру продадим!» Стали спорить, но тут поднялась такая буря – и весла поломало, и руль, и должны были мы пристать в Мессине, в Шпанской земле. Шпаны выманили нас из галеры в город и заперли в палатах. Даже воды и то без денег не давали, а старшой захворал и два месяца никак поправиться не мог. Уже когда оздоровел, тогда только написал воеводе Шпанской земли, чтобы отпустили нас в православную христианскую землю. А воевода, напротив, хотел, чтобы мы служили шпанскому королю. Давал по двадцать целковых в месяц. А как мы не захотели, шпанские немцы отняли у нас галеру со всеми животами, со всеми турецкими людьми. Ограбили нас начисто, до нитки, а тогда и вольный лист дали. Оттуда пошли мы в Рим. Сильвестр говорит: «Святой папа поможет нам всем». А мы, и правда, голые и босые. Помог – помахал перед носом пальцами и вымолвил: «Бог поможет!»

– Сейчас на плес выедем... – прервал свой рассказ Никитин. И уже сердито добавил: – Я сорок лет на каторге богу молился, а кто помогал в беде? Ваш казак Тарас Дрибныця помогал! Мы с ним были прикованы на галере к одной лавке, с ним и сюда пришли. Вот это был казак... Только шибко его порубали и постреляли, а то и по сю пору жив был бы."

– А куда же Самойло Кошка девался?

– Какой Самойло? – удивленно спросил Никитин.

– Тот, что вывел вас из неволи.

– Старшой? В Калугу вернулся. Только его не Самойлом звали, а Иваном Семеновичем.

Казаки вытаращили глаза: каждый кобзарь доподлинно знал, что невольников вывел Самойло Кошка, преславный казак, который потом стал гетманом, а не какой-то там Иван.

– Это, верно, по-московски так говорят – Семенович, – примирительно заметил один, – а по-нашему Самойло.

– Не знаю, батюшки. Семенович сказывал, что был он калужский стрелец, по прозванию Мошкин, а взяли его татары на государевой службе на Усерди.

– А у нас говорили – Кошка!

– Вот были люди! – с искренним восхищением произнес Пивень. – Не чета нынешним.

– А что нынешние? – огрызнулся один из казаков.

– Тем басурманский царь имения давал, чтоб только стали служить против христианской веры, – не захотели. А нашим – тридцать злотых в год и кожух – пойдут хоть на отца родного.

– Да киньте этого прицепу за борт! – уже с раздражением закричали несколько казаков.

– Правда глаза колет? Кидайте! Только не пожалели бы!..

– Может, он чародей какой? Я знал одного, пули заговаривал. Может, и ты из таких? – сказал рулевой, скептически оглядывая беззубого Пивня.

– Может, и из таких. Вот скажу, чтобы вы перешли к казакам-запорожцам, они за веру православную бьются, за старинные вольности, – и перейдете.

– Слышите? К кому же это мы перейдем? – насмешливо загудели казаки.

– К гетману Хмельницкому!

– Вот мы ему как всыплем, твоему Хмельницкому, так и костей не соберет!

– Я так и думал, что у вас не головы, а тыквы на плечах.

Казаки удивленно переглянулись.

– Да ты, чертов сын, если знаешь что, так говори, а не дразни, как собак в подворотне!

– Видно, у тебя язык чешется!

– Говори, коли не хочешь выкупаться в Днепре! – уже с кулаками подступили к нему казаки.

– До берега и летом доплыть – запаришься.

Пивень взглянул на реку. Вербы вон как далеко, а и те еще стоят в воде. У него перехватило дыхание.

«Эх, один раз помирать!» Он махнул рукой и уже сердито выкрикнул:

– Глухари вы чертовы! Аль не слышите, чго творится на божьем свете, как стонет Украина? Не знаете, почему бедный Хмель должен был на Сечь податься? И почему так хочется вельможным панам его поймать? Ну, так слушайте! – И он начал горячо рассказывать все, что слышал, что знал о коварных замыслах польской шляхты, о чаяньях сотника Хмельницкого. С каждым словом его все теснее обступали казаки, все больше хмурились их обветренные лица. – У Хмеля, почитай, уже все шестьдесят тысяч только своего войска, да еще сорок тысяч татар Тугай-бей привел, – в заключение сказал Пивень. – Вот и раскиньте мозгами, куда вас паны посылают, кому придется собирать свои косточки.

Казаки призадумались. В это время кончились камыши, и впереди ярко заблестела открытая вода. Она была красной от закатившегося за горизонт солнца и только далеко впереди белела, как снежный намет. На палубу вышел полковник, с ним несколько старшин. Они то и дело отмахивались и хлопали себя руками, спасаясь от мошкары, которая вилась столбом. Пивню показалось, что полковник как-то ехидно на него поглядывает, и он подумал про себя: «Молись, Пивень, пришел твой час!» Вспомнил Метлу и с тоской посмотрел на берег, но Метлы нигде не было видно.

Старшины о чем-то совещались. Среди казаков, смущенных и заметно взволнованных, тоже шел тихий разговор, и в нем Пивень смог услышать такие слова, от которых его морщинистое лицо начало проясняться. Он тайком глянул в лукавые глаза Проня. Никитин хитро щурился.

Старшины решили подождать, пока подойдет второй байдак, на котором ехал полковник Вадовский, а с ним советники – полковник Барабаш и есаул Ильяш Караимович. А когда они подплыли, все сошли на берег, только полковник Барабаш продолжал спать, прикрывшись от мошкары молодыми листьями татарского зелья. Казаки не спешили приниматься за перетаскивание байдаков, а с нетерпением поглядывали, не плывут ли остальные. Тут и впрямь перебираться волоком было куда труднее, чем на предыдущих порогах: берега заросли ольхой, тальником, все в оврагах. Полковник Кречовский пересел на каючок и поплыл вдоль берега, чтобы осмотреть его с воды. Он не спешил: байдаки уже намного опередили пешую колонну. Не беда, если казаки и заночуют на берегу. Несколько дальше в Днепр впадала степная речка Сура. Летом она обычно едва сочилась, а сейчас несла мутные воды широким потоком. Берега Суры белели черемухой, от аромата которой трудно было дышать, вокруг щелкали соловьи. Полковник углубился под этот сказочный свод, любуясь природой. И вдруг услышал:

– Пугу, пугу!

Мороз пробежал у него по коже: ведь тут не должно быть никаких казаков. Может, ему только почудилось? Может, это филин? Но крик повторился ближе и громче.

– Поворачивай! – крикнул полковник своему казаку, гнавшему каючок одним веслом. Казак тоже, верно, испугался, он начал грести так неровно, что едва не опрокинул каючок.

– Не спешите, пан Кречовский, там и без вас обойдутся!

– Здесь нет никакого Кречовского! – закричал полковник таким голосом, что даже самому стало стыдно.

– Как отвернулись, так уже перестали и собою быть? Узнаем и со спины, вашмость! Давайте в прятки не играть.

– Придержи каюк. Чего вы хотите?

– Челом, пане полковник! Нужно о важном деле поговорить, только неудобно кричать на всю Украину. Просим, вашмость, сойти на берег.

Полковник Кречовский сидел нахмурившись. На высоком лбу собрались морщины, по бледному лицу пробегали судороги, растерянный взгляд не знал, на чем остановиться. Наконец он сквозь стиснутые зубы выдавил одно только слово:

– Пошел!

Казак, оглядываясь то на кусты черемухи, то на полковника, несмело погрузил весло в воду.

– Пане полковник, дальше вашу милость не пропустят ни на шаг, – сказал тот же голос из кустов.

И тотчас же прозвучал выстрел. Пуля взвихрила воду перед каюком.

– Вы что – в плен меня хотите взять? – испуганно выкрикнул Кречовский.

– Такого приказа не имеем.

– От кого не имеете приказа?

– От ясновельможного гетмана войска Запорожского Хмельницкого.

Полковник от удивления часто замигал, потом быстро взглянул на кусты черемухи и еще раз переспросил:

– Хмельницкого?

– Ясновельможного гетмана.

– Пан Хмельницкий имеет ко мне дело?

– Поручено просить вас, ваша милость, сойти на берег.

– А чем ручаетесь?

– Даем заложников.

– Хорошо. Поворачивай!

Из кустов вышло трое казаков.

– Наши вам головы, пане полковник.

За кустами ожидал писарь гетмана Зорка с двумя джурами и конем для полковника.

– Куда вы хотите меня везти?

– К ясновельможному гетману, вашмость.

Богдан Хмельницкий стоял под бунчуком в окружении трех старшин и десятка казаков неподалеку от берега Днепра. В толстом старшине Кречовский сразу узнал Лаврина Капусту, рядом с ним стояли два брата Нечая. Освещенная красными лучами заходящего солнца, группа была живописна и величава. Полковник Кречовский растерялся: еще вчера Богдан Хмельницкий был его сотником, а сейчас перед ним стоял с булавой за поясом государственный муж. Кречовский быстро соскочил на землю и пошел пешком. Богдан Хмельницкий двинулся навстречу, широко раскрыв объятия.

– Челом, пане полковник и наш дорогой приятель. Простите, что вашу милость заставили ехать сюда, но мы так поступили, беспокоясь о вашей безопасности.

– Приветствую, вашмость! – Кречовский еще не мог заставить себя величать сотника Хмельницкого ясновельможным паном, да и не пристало польскому полковнику унижать себя перед казаком. Потому он решил употреблять «вашмость» – так ведь можно обращаться к кому угодно. – Но о какой безопасности вашмость беспокоится? Надеюсь, ваши казаки послушны.

– Речь идет, пане полковник, о ваших казаках.

– А разве... – тревожно вскинулся Кречовский.

– Народ на Украине, что натянутый лук...

– Реестровые казаки крест целовали на верность Речи Посполитой.

– А если за крестом этим только ложь? Вы, ваша милость, хоть и поляк, но не стали католиком, исповедуете православную веру, вы знаете, как папа римский торгует богом. А крест для него – не более чем палка, которой он подгоняет иезуитов, чтобы они...

– Я хотел бы знать, зачем вашмость приказали меня задержать?

– Чтобы пан полковник подумал, где его место.

– Перед сыном короны такой вопрос не может стоять.

– Я тоже сын короны, вашмость, а вынужден был взяться за саблю.

– Значит, пан предлагает мне стать изменником? – Кречовский побледнел и машинально потянулся рукой к сабле, но Зорка отобрал ее, еще когда полковник садился на коня. По лицу полковника пробежала нервная дрожь. Он был против насилий чванливой шляхты, помогал и готов был впредь помогать Хмельницкому в его борьбе с магнатами за попранную честь, не препятствовал справедливым притязаниям Украины, не станет препятствовать и теперь, – но чтобы его обзывали предателем?!

– Это уж слишком, пане сотник!

– Изменяет тот, пане полковник, кто не печется о судьбе отечества, а думает лишь о собственной выгоде.

– У меня нет времени на споры, вашмость. – Кречовский круто повернул к коню.

– Времени у вас больше, чем нужно.

– Пан говорит загадками.

– От Затона скачет гонец – сейчас все станет ясно.

– Так пан надеется?.. – уже догадываясь, тревожно спросил Кречовский.

– Это должно случиться, вашмость, ибо натянутый лук когда-нибудь должен выстрелить.

Гонец осадил перед Хмельницким взмыленного коня и громко крикнул:

– Ваша ясновельможность, пане гетман! Полковник Ганджа велел передать, что все уже кончено! Теперь городовые казаки хотят услышать вашу ясновельможность, самого пана гетмана.

– Слава! Слава! – закричали все вокруг.

– Что это значит, вашмость? – спросил Кречовский, бледнея.

– Свершилось, пане полковник: реестровые казаки перешли под знамена Запорожского низового войска. А кто из старшин? – спросил он у гонца.

– Полковник Ханенко, Федор Гладкий, сотник Филон Джалалий...

– Верные товарищи! – воскликнул Капуста, до сих пор только слушавший разговор Хмельницкого с Кречовским. – А полковник Барабаш?

– Его Джалалий копьем проткнул, пане есаул. «Вот, говорит, продажная душа!» Барабаш за саблю... И вместе с саблей в Днепре очутился. Изрубили еще пана Ильяша и пана Вадовского, говорят, и Горского и Нестеренко. Уж такие были преданные панам! Полковник Ганджа долго слово держал перед казаками – так его аж на руки подняли. Уже избрали есаулом сотника Джалалия.

Чем дольше говорил гонец, тем ниже опускал голову полковник Кречовский. То, что реестровые казаки перешли под знамена Хмельницкого, в конце концов не было такой уж неожиданностью: все они православные, а как раз «за православную веру» и было написано на его знамени. Кречовского терзала мысль о том, как теперь отнесется к нему шляхта: ведь он остался в живых, когда всех остальных старшин казаки либо утопили в Днепре, либо арестовали. Теперь уже никто не поверит в его непричастность к измене реестровых казаков.

– Прикажите, пане Хмельницкий, арестовать и меня, – сказал он, не поднимая головы.

– На утешение королевичам, на утешение Вишневецкому и Конецпольскому? – с укоризной сказал Хмельницкий. – Да имеют ли они право судить пана полковника, который, добра желая отчизне, выступил на защиту казаков? Почему же вашмость не хочет сделать еще один шаг, чтобы до конца быть верным себе? А вам, вашмость, я доверю любой полк.

– На что вы надеетесь?

– На народ, вашмость! Армия среди своего народа, как рыба в воде, а польскую шляхту и голуби клевать будут. Подумайте, пане Кречовский, и о своих владениях на Украине.

Стремянный подвел коня, и Богдан Хмельницкий легко вскочил в седло. За ним сели на коней и казаки, только Кречовский все еще стоял понурившись. Когда кони нетерпеливо застучали копытами, он медленно поднял голову. В его глазах, как тучи после бури, таяли последние мучительные колебания.