Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

Чапа замялся, но Домна не заметила его замешательства и чуть не подпрыгнула за стойкой.

– Может, поп думает, что пан Важинский – чтоб у него глаза повылазили – больше даст. Как бы не так, дожидайся! А у нас это под боком.

– Я бы дал больше. Может, вы там намекнете пану отцу?

– Ты смотри, каков подлюга! – сказал ошарашенный Верига Гордию. – Чтоб еще я грех на душу брал. Да есть ли у тебя бог в сердце? Домну свою пожалей, а то останется вдовой, как рассержусь. Один раз уже тебя где-то отметили, успокойся на том, басурман!

Домна выскочила вперед и оттолкнула Чапу.

– Что вы его, дурака, слушаете? Он и на лошадях от себя доплачивает, а вот пан Важинский, чтоб ему шею свернуло, так тот умеет барышничать. Левухи у пана Сенявского заграбастал и еще два местечка держит. Ему перепадает и с оброка, и с осыпа, и с перевозов. А мой старый дурак на корчме думает разбогатеть. Я уж говорила: «Проси у пана Чаплинского аренду – может, сдаст хутор Суботов».

– С каких это пор подстароста Чаплинский хутором войскового писаря стал распоряжаться?

– А вы разве еще не слыхали? Так вы издалека едете! Пан подстароста сделал вчера наезд на хутор сотника Хмельницкого! О, там пан Чаплинский погрел себе руки: на хуторе было еще копен четыреста прошлогоднего хлеба, да пасека, да разное добро во дворе. Сотник ведь с достатком.

– Ты не врешь? – удивленный Верига даже встал.

– Да провались подо мной земля, сама видела, как пан Комаровский стегал на площади малого сотничонка.

– Какой Комаровский?

– Я же говорю, что вы издалека! Зять Чаплинского.

Чапа дергал Домну за рукав кофты, но она горела желанием рассказать новость и окрысилась на Чапу:

– Что ты меня дергаешь, все же об этом знают!

– Да от тебя же и знают, а пан подстароста подумает, что Чапа умышленно подстрекает казаков. Получишь тогда аренду!

– А где же Хмельницкий был? – спросил Верига. – Как он допустил?

– Лащевцев мы на хуторе проучили, – начал Гордий, но, почувствовав, как под столом его толкнул коленом товарищ, замолчал и стал старательно собирать крошки хлеба.

При этих словах Чапа навострил уши, глаза его загорелись, но он, словно бы между прочим, сказал:

– Можно себе представить, что у вас там наделали эти лащевцы. Пан стражник, слыхали мы, портит и дивчат и молодиц, кто ни попадется, а его разбойники всякое добро хватают.

– У нас люди злые, мы им...

Верига сердито перебил Гордия:

– Как пан Хмельницкий, спрашиваю, допустил, чтобы его так оскорбил Чаплинский? Да еще и кумом ему доводится!

– Так пан знает Хмельницкого? – сочувственно спросила Домна. – Может, вы пан Богун? Может, пан Кривонос?

– С чего бы им здесь быть? Они теперь с Запорожья и носа не кажут, – сказал Верига, подмигивая Гордию.

Чапа хитро сощурил один глаз и поковырял пальцем в густой бороде.

– А люди говорят...

– Что говорят? – остро посмотрел Верига.

– Что Максим Кривонос тут где-то мотается, а Богун поехал на Вишневетчину.

– А тебе что до этого?

– Спокойнее спится, когда они сидят за порогами.

– А ты разве уже пуганный?

Под окнами затопали кони. Домна выглянула за дверь, потом повернулась к Чапе и пожала плечами.

– Может, гости пана хорунжего? Пан Конецпольский умеет банкетовать – третий день уже едут и едут. Обрадовались, наверно, что старый пан помер.

Чапа зашел за стойку. В корчму вошли Кривонос с Остапом. За ними следовали оба джуры. Верига тревожно оглядел корчму: крестьяне, подвыпив, уже дремали. Домна проворными пальцами быстро чистила рыбу, а Чапа, цедивший горилку из бочки, не отрывал глаз от Кривоноса.

– Хлеб-соль вам! – крикнул Кривонос. Головой он касался потолка, опаленное солнцем лицо казалось выкованным из меди. На подбритой голове змеей лежал толстый чуб. – А почему же, шинкарка, стол пустой? Горилки, пива давай, будем пана-ляха поминать, что не хотел казакам дорогу дать!

– Приключилось что? – взволнованно спросил Верига. – Ты бы подождал хотя...

– Ты будешь ждать, а они себе плодиться будут...

Горилка лилась уже на пол, но Чапа не замечал этого. В глазах его зажглись мстительные огоньки, он быстро отвернулся к бочке, потом, не поднимаясь на ноги, выставил на стойку сулейку с водкой, а сам вытянул голову вперед и крадучись двинулся в боковушку. Жестами он что-то показал Домне – и у нее вдруг испуганно расширились глаза.

– Что ты, батьку, невеселый? – сказал Кривонос Вериге. – А как невеста? Здорова ли?

– Дочка, Максим, еще вчера тебя ожидала.

– В лесу задержался. Эй, шинкарь!

– Что вельможному пану подать? – быстро выбежала Домна и игриво повела плечами.

– Шинкарь, слышишь? – загремел Максим уже так, что за другим столом вскочили крестьяне и гурьбой двинулись к двери.

Чапа высунул из боковушки только голову, – на нем уже была шапка.

– Разве мало шинкарки?

– Чапа! – удивился Кривонос. – Ты уже и здесь присосался? Оставь шапку! Не покаялся, значит, хочешь и дальше доносами промышлять? Вот злодюга, сколько беды вокруг себя плодит!

– Будет и на них погибель, – сказал угрюмый джура. – Сами на себя, обдиралы, беду накликают.

– А уж как разгневается казак – прощения не проси, – добавил второй, – не такие мы, чтобы прощать.

– Никуда не ходи, если не хочешь, чтобы и вторую ноздрю тебе вырвал. На мне ты больше заработаешь. Вот тебе, шинкарка, на сафьяновые сапоги! – и Кривонос бросил на стол мешочек с талерами. – Угощай жениха!

Чапа, пряча глаза, снял шапку и снова наклонился к бочке с водкой.

– А ты почему не садишься, Остап? – спросил Верига. – Ты аж осунулся за эти дни. Может, и тебе какая-нибудь сердце зазнобила?

– Зазнобила, да еще как! – сказал Кривонос, насмешливо улыбаясь.

Остап хищно сверкнул белками.

– Вот видишь, угадал. Поезжай лучше за невестой, а мы прямо в церковь прибудем.

Остап молча пошел к коню. В корчму, громко разговаривая, вошла гурьба шляхтичей – наверное, из свиты какого-нибудь магната. Смахнув посуду со столов прямо на пол, они громко закричали:

– Шинкарь, ставь мед! Сегодня за всех пан Чаплинский платит!

– Вот жох! Пусть придет, я его поцелую: такую красавицу отбил!

– Но если бы она не пожелала, то пан Чаплинский должен был бы телку вместо пани Елены целовать!

– Это бы ему больше пристало!

Все громко захохотали.

– Ну, цыган, чего переминаешься? Может, гостинца ждешь? – и длинноносый шляхтич вытащил из-за пояса пистоль. – Век наш крутки, выпьем вудки!

Подбежала, блудливо улыбаясь, шинкарка и начала собирать на стол.

Максим Кривонос, как только шляхтичи переступили порог, нахмурился, на его челюстях выступили твердые, как камни, желваки.

– Как засмердело здесь лащиками. На хутор больше не заявлялись?

– Я уже не о своем, а о хуторе Хмеля думаю, – ответил Верига. – Это же о нашем сотнике болтают панки... Ты не заезжал в Суботов?

– Завтра собираюсь. Надо и сотника на свадьбу пригласить.

– Не до свадьбы, верно, Богдану.

– А что случилось? Слыхал я, будто он с этим литвином, Чаплинским, покумился.

– В глаза – гож, а в спину – нож.

– Уже?

– Набег учинил на Суботов... – и Верига стал рассказывать все, что слышал.

Максим Кривонос одним духом выпил горилку, ударил кружкой о стол и с ненавистью взглянул на шляхтичей.

– Ну, так не будем зря времени терять!

Казаки встали из-за стола.

IX

В казацком городе Чигирине было более пятисот дворов. Вокруг пустынной площади ютились покосившиеся лавчонки и домишки горожан. За ними, над рекой Тясмином, тонули в зеленых садах беленькие казацкие хаты.

В кривом переулке находился дом сотенного хорунжего Лавы. Уже второй день здесь была необычная суета. Через двор к погребам непрерывно бегали девки, в саду расчищали дорожки, посыпали их песочком. Огонь на кухне пылал весь день. В печи на огромных сковородах жарились караси в сметане, колбасы из рыбы, крученики из муки, в кастрюлях загустевали на огне подливки из шампиньонов, сморчков и щавеля. Длинные листы румяных пирогов с грибами стояли уже на столах, а в саду, под грушей, на печурках варились постные борщи с карасями, холодные супы из вишен, малины и клубники.

Гордая пани хорунжева была известна на весь Чигирин своим гостеприимством и вкусными яствами. Сегодня она сама во все вникала и пробовала на вкус. Если бы не Петров пост, долго бы вспоминал Чигирин, как бездетный хорунжий Лава отпраздновал свадьбу племянницы, но и в пост гости должны остаться довольны всем. Хотя и не разрешалось теперь казаку в своем доме держать напитки, не только мед, водку, пиво, но даже и брагу, хорунжий все-таки тайком от корчмаря целую ночь гнал водку и сейчас, закрывшись в кладовке, разливал ее в кувшины и жбаны.

Ярина уже в третий раз примеряла платье, надевала на голову кораблик, обувала желтые черевички, но все это почему-то не радовало ее. Устало присела она к окну. На дворе ярко светило солнце, под окнами красовались пышные георгины, стрельчатые мальвы, ароматные чернобривцы, зеленый кануфер, широколистый любисток. Из-за густых деревьев выглядывала трехглавая церковка, а дальше, на горе, стоял замок старосты, обнесенный высокими валами. К нему вилась пыльная дорога, по ней скакал всадник.

Привыкшая к степным просторам и постоянной тишине, Ярина чувствовала себя в городе, как на ярмарке. От шума и суеты болела голова и почему-то тоскливо сжималось сердце. Может быть, потому, что еще вчера должен был приехать Максим, а его нет до сих пор. Всюду за ним охотятся паны, и если что случится в пути, так и знать никто не будет, как о тех гайдуках, которых зарыли на хуторе.

За спиной скрипнула дверь, и Ярина равнодушно оглянулась. На пороге стоял задумчивый, грустный Остап.

Ярина уже знала, что у Остапа есть нареченная в Корсуне, что он из Чигирина должен ехать к ней. Наверно, и она выглядывает своего суженого и так же, как и Ярина, сохнет и тоскует... Она соскочила с лавки и протянула руки. Глаза Остапа вспыхнули, заискрились, он судорожно засмеялся.

– Почему так долго? Где же Максим? – спросила Ярина сдержанно, хотя сердце билось как сумасшедшее.

Остап отступил, и лицо его перекосилось.

– Ты о Максиме думаешь?.. А я, Ярина... – Он вдруг упал на колени. – Единственная моя, неужто ты не видишь, что я тебя полюбил? Еще не поздно, верни Максиму слово, иди со мной под венец. Я шляхетского рода, я брошу, если хочешь, казацкую жизнь – лишь бы только быть с тобою. Ну, скажи хоть одно словечко!

Ярина смотрела на казака широко открытыми глазами, на ее губах то появлялась, то исчезала улыбка; она еще не понимала, шутит ли Остап, или говорит правду. И в ту же минуту подумала о другой дивчине, которая где-то глаза выплакала, ожидая суженого, а он, бледный, с перекошенным лицом, ползает здесь по полу. Кровь ударила ей в лицо.

– Встань... Вон! – с трудом выдавила из себя Ярина. – Ох, господи, да у тебя же невеста... Максим же твой товарищ...

Остап продолжал ползать на коленях за Яриной. Лицо его было страшным и жалким.

– От отца родного отрекусь, только скажи одно слово... Невмоготу мне больше...

Ярина уже овладела собой. Глаза ее засверкали, как холодная сталь, брови сошлись над переносицей.

– Хоть бы не позорил казацкую саблю – волочишь, как метлу. Встань! А любовью я не торгую, казаче!

Остап поднялся на ноги и посмотрел на Ярину уже исподлобья, злыми глазами.

– Ну, хорошо, я еще подожду, – и, словно пьяный, вышел из горницы.

Как только за ним закрылась дверь, Ярина упала головой на стол и горько заплакала. На что надеется этот казак? Может быть, он хочет избавиться от Максима? Если он изменил нареченной, то почему же не может изменить атаману? Тоска сдавила ей сердце. Ярина не находила себе места – садилась, вставала, прижимала руки к груди. Скорее бы пришел Максим, чтобы их навеки соединил закон! Ярина порывисто подняла голову, в комнате было душно, нечем было дышать. Она подняла раму окошка и облокотилась на подоконник.

В переулке стояла сонная тишина, слышно было только, как ползали по седым цветам чертополоха шмели. Вскоре раздались чьи-то шаги – кто-то шел посередине улицы. Поравнявшись с окошком, прохожий в коротком жупане и в шапке с султаном взглянул через палисад и, увидев в окошке Ярину, сначала замигал глазами, потом на его широком лице с приплюснутым носом расплылась радостная улыбка. Ярина тоже невольно улыбнулась, напряженно припоминая, где видела этого человека, который, наверно, знал ее и был рад встрече. Вдруг, в единое мгновенье, привиделся ей пруд... гайдуки пана стражника.

Ярина испуганно отшатнулась, спряталась за оконный косяк. На улице стоял тот самый гайдук, который гнался за ней у пруда. Его пучеглазое, отвратительное лицо, похожее на морду сома, нельзя было забыть. Но как он оказался здесь – ведь всех гайдуков зарыли в овраге? Мороз пробежал по коже. «Это привидение, – подумала Ярина, – это мне чудится». И она боязливо выглянула из-за косяка. Гайдук в запыленных сапогах, с мокрыми пятнами на спине быстро шагал дальше. На углу улицы он оглянулся, его лицо с приплюснутым носом все еще радостно улыбалось.

Ярина сжала голову ладонями, закрыла глаза – и перед ней снова встал пруд. Ночью все трупы оттащили в овраг, засыпали и сровняли с землей, а чтобы души убитых не появлялись по ночам на хуторе, дед Гаврило забил здесь осиновый кол. Ярина раскрывает глаза и видит, как гайдук спешит по дороге в замок.

– Он ведь мертвый, – не веря глазам своим, говорит Ярина и испуганно оглядывает светелку. – Тетечка, тетечка! – уже громко кричит она. – Кто это пошел?

В горницу вошла распаренная и озабоченная жена хорунжего, Ярина стала беспорядочно рассказывать ей о гайдуке и, чтобы убедить тетку, которая на ее взволнованные слова только улыбалась, показала на дорогу. Но там кружились лишь вихри пыли.

Тетка покачала головой.

– Это тебя кто-то сглазил – вот и явилось видение, доня. Смотри на меня и не мигай глазами... Сглазы, сглазища, что на мужа, что на жену, вам, сглазы, сглазища, у рабы божьей Орины не стоять, желтой кости не ломать, красной крови не сушить, а идти вам на мхи, на темные луга, на густые камыши, на сухие леса! – Жена хорунжего трижды сплюнула через левое плечо. – Оно и пройдет, а ты, доченька, одевайся, вот и дру́жки идут.

В сенях послышались шаги, девичий голос запел:

Орися, ты проси у бога счастья.

Вот из-за горы уж твой Максимко выезжает,

Коней сивых погоняет...

Не прошло и часа, как Ярина уже стояла посредине светелки, словно с картины сошла. Вокруг щебетали дру́жки, выхваляя ее красоту. На Ярине было платье из дорогой узорчатой ткани, кунтуш из белого сукна с голубыми отворотами на широких рукавах, а на ногах – желтые сапожки на медных подковках. На толстых, туго заплетенных косах лежал венок из синих васильков, а за спиной развевались разноцветные ленты. Все это очень шло к ее побледневшему лицу с большими грустными глазами.

Когда старшая дружка надевала ей на шею красные кораллы, во дворе послышался топот конских копыт, и на пороге светлицы показался Максим Кривонос. За ним шел чем-то встревоженный Верига. Вошли также хорунжий и его жена. Их круглые и красные лица были озабоченно торжественны. Жена хорунжего с сердцем сказала:

– Надумали – в пост такое делать: ни тебе музыкантов позвать, ни потанцевать. Вот когда мы венчались, хлопцы игрища устроили. Ведь как интересно! Сначала наперегонки бегали, потом из седел друг друга выбивали, на всем скаку из пистолей снопы поджигали, на саблях дрались, в цель стреляли. Смотрите, чтоб и у вас так было на свадьбе, а то и вспомнить нечем будет.

– Сестра, времени у нас мало, – сказал Верига.

Дружки торопливо запели:

Отдаешь меня, отец родной, и сам знаешь,

Что не раз, не два по мне еще заплачешь...

Верига замигал ресницами.

– Бросьте, девки, еще в слезу вгоните казака.

Максим стоял на пороге и любовался невестой. Его лицо и теперь оставалось строгим, только в зеленых глазах горели теплые огоньки.

– Пусть враги наши плачут, а мы будем смеяться, – сказал он, входя в светёлку. – Не передумала ли невеста?

Ярина подняла на него серо-голубые, как васильки, глаза, заблестевшие чистой слезой, и, стыдливо улыбаясь, отрицательно повела головой.

– Тогда благословите нас к венцу! – и он взял Ярину за руку.

Жена хорунжего подала Вериге икону в золотом окладе.

– Пошли же вам бог. – Торжественно произнес Верига, – чтобы жили в согласии, чтобы приворот не коснулся вашего сердца и чтобы приумножился род казацкий на погибель врагам!

Х

Юзек, подговорив еще двух челя́динцев из замка, пришел в кривой переулок, когда венчание уже заканчивалось. Пешие гурьбой спешили за возком, на котором рядом с украшенной цветами невестой сидел в красном жупане, в шапке-кабардинке казак с длинными усами. Юзек увидел только их спины и в замешательстве почесал затылок.

– Вот холера!

– Ничего теперь не выйдет, – сказал челядинец, – она обвенчана.

– Не все ли равно пану стражнику! Девку надо доставить к пану, что бы там ни было, если мы не хотим плетей отведать.

– Если бы это была простая девка, а то ведь там пан сотенный хорунжий живет.

– Хорунжий? Что нашему пану схизматы, если он даже у уроджоных сколько жен отбил. Лишь бы по вкусу ему пришлась.

– Где же он тут с ней спрячется?

– Э, то уж пан сам знает. Может, в Стеблев прикажет отвезти, а может, и в Макаров.

– Так как же мы приведем ее? Смотри, сколько возле нее схизматов, а ты говорил, чтобы все обошлось без шума. Давай лучше бросим эту затею, а то и без головы можно остаться.

– Мне их не впервой таскать.

Они спустились в овраг, подходивший к дому хорунжего Лавы.

Во время обеда, когда хорунжий был уже навеселе, прискакал гонец с письмом из сотницкой управы. Лава было отложил письмо, не читая, но гонец сказал:

– Пан писарь приказал, чтобы вы сами немедля шли к нему.

– А что случилось?

– Каких-то лазутчиков схватили.

– Ну, знаю. Их задержали три дня назад.

– Так сегодня их должны казнить.

– Эге, мой любезный, – обратился Лава к Кривоносу, который прислушивался к разговору, – надо идти. Эти низовики всегда нам какую-нибудь свинью подложат.

– Кого схватили?

– Дончаков. К запорожцам с челобитной пробирались.

Кривонос поднял брови, но тут же скрыл свое любопытство: за столом, кроме горожан и казацкой старшины, сидело еще несколько официалистов [Официалист – должностное лицо]. Когда Лава встал из-за стола, Кривонос вышел за ним.

– Так, говоришь, с Дона? Где они? Сколько?

– Двое. Сидят в подвале. Их присудили к казни. Наверно, потому и зовет сейчас писарь.

– А ты грамоты читал?

– Э, не такие они дураки, чтобы выдать грамоты. На дыбе рассказали.

– Что именно?

– Снова дончаки собираются на тридцати стругах идти турка воевать. Просят запорожцев на подмогу. Это опять атаман их, Ломов...

– И вы этих хлопцев в колодки забили? – начал уже возмущаться Кривонос. – Вам что, турка жаль?

– Мы, может, и отступили бы, да чертова шляхта узнала...

– Ну, так слушай, пан Лава. Человек десять конных можешь мне собрать? Сейчас...

– Хоть и пятнадцать. А зачем тебе? Хозяйку мою послушал – игрища будешь устраивать?

– Посмотришь, какие веселые игрища получатся!

Тот, кто был несколько позже на Замковой горе, наверно, видел, как разными переулками реестровые казаки по двое, по трое выехали в степь и куда-то исчезли. В то же время оба джуры Кривоноса поехали в сотннцкую управу. Кривонос продолжал сидеть за столом рядом с невестой, а Остап ушел спать под стог соломы, на диво быстро опьянев.

– Что с ним случилось? – обеспокоенно сказал Кривонос. – Хоть бы не заболел!

– А ты веришь, что он и вправду пьяный? – спросила Ярина.

Кривонос удивленно посмотрел на нее.

– А то как же? Выпил казак – и на ногах устоять не может...

– Отпусти его, Максим, пусть скорее в Корсунь едет.

– Чем он тебе не по сердцу пришелся?

– Прошу тебя! Его там невеста ждет. О ней беспокоюсь... И о нашем счастье...

В это время на улице послышались крики: «Татары, татары!» Гости вскочили из-за стола, сбрасывая и топча посуду, казаки уже звенели саблями. Горожанам разрешалось носить только ножи, но более храбрые хватали что сподручнее и выскакивали на улицу, иные забирались под лавки, под столы... Хмель тотчас улетучился, и всех охватил испуг; только Максим Кривонос спокойно оголил кривую саблю, взял за руку невесту и прикрыл ее плечом. Ярина на какое-то мгновение прижалась к мужу. За этот сладкий миг она готова была претерпеть любые муки. Но уже через минуту порывисто отстранилась и крикнула:

– Остап! Где он? Спасай его!

– Тот не казак, кто сонным дастся в руки татарину, – ответил Кривонос, даже не оглянувшись. – Не тревожься, голубка, вон он идет.

Во дворе у Лавы и у соседей крик нарастал: видно было, как с юга туча пыли, поднятая татарами, быстро приближалась к городу. В замке развели мост через ров; забили в колотушки; казаки поспешно сбегались на майдан. Потом из города послышалось подряд два выстрела и следом еще один. Кривонос почему-то улыбнулся и крепко сжал руку невесты.

– Смотри, а туча уменьшается.

И правда, облако пыли над татарами постепенно исчезало, хотя они еще не доскакали до города и наконец вовсе растаяло. Не стало видно и всадников, словно все это только померещилось людям. Удивленные тишиной, которая внезапно установилась на подворье, из-под столов и лавок начали высовывать головы гости, а кое-кто уже прикидывался сильно пьяным, которому, мол, только и место под столом.

Немного погодя по улице проехали два запыленных всадника.

– Ну, а татары где? – перебивая друг друга, спрашивали их чигиринцы.

– Какие татары? Это наши хлопцы с пастбища возвращались.

Вскоре прибежал запыхавшийся и перепуганный хорунжий Лава. Еще с порога крикнул:

– Удрали!

– Кто?

– Дончаки! Уже и виселица была готова, а тут переполох поднялся. Известно, все – кто куда. Возвратились назад, видим: и стража связана, и подвал пустой.

– А вы говорите, не было татар!

– Ну да! – растерянно ответил Лава. – Ну, леший с ними, я из-за них забыл уже, что и пил.

Гости снова стали рассаживаться за столом, но в это время в комнату вошел Мартын и сначала незаметно подал знак Кривоносу, потом громко сказал:

– Кони готовы, пан атаман!

Жена хорунжего, увидев, что Кривонос и в самом деле собирается уезжать, даже руками всплеснула.

– Не любишь ты мою племянницу, пан Максим... И не приголубил ее как следует...

– Верно, верно... – поддакивал Лава. – Казакуем мы, брат, всю жизнь, а князем бываем раз на веку.

– Должен спешить, и без промедления. Ты уж не сердись, моя женушка, – сказал он ласково Ярине, – не гневайся на своего мужа. О том же всех с поклоном прошу.

Вскочив на коня, Максим сказал:

– Соблюдай себя по закону, Ярина, а я буду думать, как бы поскорее вернуться.

– Счастливой дороги, мой пане! И вам, казаки, того желаю!

Все поклонились в ответ на ее слова, и только хмурый Остап словно уколол ее своим взглядом...

Родственники возвратились в дом, а Ярина все стояла на дороге и махала платком, пока казаки не скрылись за вербами. Теперь их можно было еще увидеть из сада, когда будут выезжать на степную дорогу. Ярина вдруг, словно опустошенная, обессиленным шагом подошла к обрыву и упала на зеленую траву. От опьяняющих, сладких запахов нагретого солнцем репейника и горькой полыни туманилась голова. Ярина вытянулась, прижалась упругой грудью к теплой земле и, вцепившись пальцами в шелковую траву, замерла в сладкой печали от терпкого, как терн, какого-то еще неизведанного чувства.

ДУМА ТРЕТЬЯ

Перед ляхом гнутся, клянчат

И милости и ласки,

С Украины бедной тянут

Сорочку, запаску...

НАД РЕЧКОЙ ТЯСМИНОМ

I

Хутор Суботов стоял над речкой Тясмином – там, где она разливалась в широкие затоны. Лет сорок назад эти пустынные земли впервые заселил урядовец Чигиринского староства Михайло Хмельницкий. В 1620 году, когда коронный гетман Жолкевский собирался на войну с турками, чигиринский староста послал ему в подкрепление свой дворовой полк. В этом походе принял участие и Михайло Хмельницкий со своим сыном Богданом, только что возвратившимся из Львова, где он учился в иезуитской коллегии.

В бою под Цецорой Михайло Хмельницкий сложил голову, а Богдан попал в турецкий плен и только через два года был выкуплен матерью у царьгородского саджака [Саджак – правитель турецкой провинции].

Его верный слуга Марко, который эти годы вел на хуторе хозяйство, встретив осиротевшего Богдана, участливо спросил:

– А где ж твоя сабля? Или, может, думаешь официалистом стать, как твой покойный отец? Пан староста к нему был милостив, так и тебя пожалует, а ты к тому же в науке силен, во всяких бумагах разбираешься.

Но не о славе слуги при старостве думал Богдан, плавая на галере по Босфору. Сам Осман, султан турецкий, по ночам не смыкал глаз, когда в Царьгород доходил слух о казаках. Богдан бредил казацкой славой и не раз в мечтах видел себя атаманом, который ведет через бушующее море легкокрылые казацкие чайки. Вот почему не засиделся он в Суботове, а в том же году махнул на Сечь.

Неукротимый нрав был у молодого Хмельницкого. Обычно мягкий и сдержанный, острый на слово, находчивый в трудную минуту, в гневе он был страшен. Тогда в нем просыпалась буйная сила степняка, которую не могли сдержать ни привитая в иезуитской коллегии рассудительность, ни шляхетское воспитание. Именно таких любили сечевики, не знавшие границ своим страстям, и молодой Хмель на следующую весну уже ходил с Салеником в море. Многие казаки не возвратились в Запорожье из похода, но молодого Хмеля и на этот раз смерть миновала, а судьба еще и осчастливила: пошел он на татар простым казаком, а возвратился прославленным атаманом.

Только достигнув казацкой славы, вернулся Богдан Хмельницкий к себе на хутор, в Суботов. Женившись на Ганне Сомкивне, дочери переяславского казака, он оставил Сечь и приписался к реестровому войску. Уважение со стороны казаков, содействие друзей отца из староства и, главное, острый ум помогли ему стать писарем войска реестрового.

Максим Кривонос переулками выехал из Чигирина и только теперь ослабил поводья.

– Ну, рассказывай, Мартын.

– А о чем тут рассказывать, пане атаман? Ловко придумали про татар, а то вряд ли хлопцев спасли бы. Направлялись они с поручением от донских казаков в Запорожье... Так бы дурни и жизни лишились.

– На турка идти приглашают?

– Сначала и нам так говорили, а потом, когда поверили, что мы их спасли, признались: везут ответ нашему сечевому атаману, что высылают подмогу по морю погулять.

– Ну, теперь турецкому султану солоно придется.

– Дончаки говорят, что султан турецкий требует от Польши, чтоб запорожцев с Дона отозвали, а дончаков из Запорожья выселили.

– Вот как у них в печенках сидит наше братство с Доном! Что же дончаки на это?

– Послали приказ ко всем чертям. Запорожцев на Дону проживает более тысячи, и все они помогали Азов брать. А теперь что же – уходите куда глаза глядят?

– Вот так и дончаки – жили и будут жить на Запорожье. Сколько их там наберется? Наверно, с полсотни? И то уже султан перепугался. А если бы вместе со всей Московией? А, Мартын?

– Тогда, может, люди спокойно бы зажили.

К хутору Суботову казаки подъехали, когда уже стало темнеть. Крепкие ворота с навесом были заперты. Кривонос постучал в них сапогом и громко закричал:

– Пугу, пугу, пугу!

Во дворе залаяли собаки и целой сворой бросились к воротам, потом послышались чьи-то шаги, испуганный голос ответил:

– Пугу, пугу!

– Казак с Лугу!

– А с какого Лугу? С Большого или с Малого?

Из-за плетня высунулась подбритая голова слуги и

стала внимательно вглядываться в казаков.

– Да не Максим ли это?

– Хорошо еще видишь, старик! Открывай, пане Марко, если узнал!

Марко с кем-то заговорил, после чего над плетнем появились еще две головы. Посовещавшись между собой, они открыли ворота.

– Челом! – крикнул Кривонос, но его голос затерялся в лае и визге собак.

Слуги палками загнали собак под крыльцо сторожки, а Марко приник к стремени Кривоноса и жалобно зашамкал беззубым ртом:

– Что бы вам, панове дорогие, позавчера приехать – не случилось бы с нами такой беды!

– А где же свита пана сотника была – проспала, что ли?

– Наверно, с мертвой свечкой обошел нас злодей проклятый! Обманул меня, дурака, а пана сотника дома не было. Может, хоть вы успокоите его милость – грустит наш сотник.

– Много беды натворили?

– Ой, пане Максим, одной жизни не хватит, чтобы отомстить анафемскому шляхтичу!

Они подъехали к крыльцу. Длинный дом с маленькими окнами и высокой крышей был покрыт узорчатым гонтом [Гонт – дранка, тонкие дощечки для покрытия крыши], точеные колонны украшали крашеное крыльцо с несколькими ступеньками. Сбоку тянулись амбары, рубленные из дубового леса, пивоварня, в которой стояли пивные чаны, чаны для браги, бочки разных размеров и большие кадки. В другом конце двора находилась рубленая солодовня с горницей наверху и дубовый амбар для зерна с закромами, кадками и корытами. Конюшни и курятники также были рубленые и полны живности. Ближе к дому стоял погреб, а над ним – соломенный навес, под которым прятали от непогоды кованые рыдваны, расписные сани, арбы.

За домом расположены были хлевы, плетенные из хвороста, загоны для скота, овины и сад, спускавшийся к огромному пруду, за которым тянулась дорога на Черкассы. С другой стороны почти к самому дому подступал густой, дремучий Мотронинский лес. Вокруг пахло горькой полынью, а из пекарни тянуло запахом свежего хлеба. Челядь управлялась на ночь со скотом. Все делалось молча, как будто в доме лежал покойник. Возле дома так же тихо и сосредоточенно играли в чурки два мальчика, а рядом стояла маленькая девочка и подпрыгивала при каждом метком ударе.

– Юрась, и ты уже научился? – спросил Кривонос.

Мальчик лет пяти, в шароварах на одной лямке через плечо, опустил палку и посмотрел исподлобья на сестрицу.

– Тато дома?

Дети вспорхнули, как воробьи, побежали в сени. К казакам подошел, прихрамывая на кривых ногах, дед в белых штанах и с седым оселедцем на сухой голове.

– Запорожцы приехали? Здравствуйте! Челом, пане Максим! – закричал он тоненьким голоском. – Таким гостям и пан сотник обрадуется!

– А пан Юхим до сих пор сотник над пчелами? – спросил Кривонос, отряхивая пыль с одежды.

– Пчела – божья тварь, злого умысла не имеет, а вот люди, побей их лихо!.. Не над чем теперь мне сотником быть: забрали пасеку. Ты, Максим, хорошую саблю обещал подарить деду. Привез?

– У сердитого и полено острое, и вы тут святым миром мазаны...

Джуры повели коней на конюшню, а Кривонос и Остап вошли в дом.

II

В просторной светлице казаки поклонились образам и осмотрелись вокруг. В углу, у двери, стояла выложенная зелеными изразцами печь; на изразцах были изображены плавающие рыбы, скачущие кони, какие-то удивительные звери и казаки с копьями. В маленькие оконца со стеклами в круглых оловянных рамах пробивались последние отблески зари. Над окнами висели рушники, вышитые красным, такими же рушниками была убрана божница с иконами киевского письма. Перед божницей горела лампадка филигранной работы греческих мастеров.