Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Сын Драча не пошел в казаки. Он учился на канцеляриста в полковом правлении; одеждой и повадками подражал родовитым шляхтичам и всюду говорил по-польски. Захарко Драч не укорял сына за это, а, наоборот, даже был рад, что его потомок может стать при старосте официалистом, а там, смотри, и шляхтичем.

Узнав Драчонка, люди уже смелее окружили коня.

– Вот запорожцы едут, кликните-ка их! Куда же ты, вашмость... Держите его!

Молодой Драч погнал коня, не оглядываясь.

V

Запорожцы ехали по широкой пыльной дороге. Впереди на долгогривом коне сидел седой казак с длинными усами, спускавшимися на грудь. С подбритой головы свешивался над ухом седой оселедец, на боку висела черкесская сабля. Малиновый жупан с закинутыми назад рукавами был стянут широким кожаным ремнем. Казак старался держаться молодецки, но годы уже согнули его спину, притушили глаза и морщинами изрезали лицо.

За казаком ехало еще несколько всадников. Некогда нарядные жупаны и сафьяновые сапоги их были запылены, а у иных испачканы дегтем и смолой.

За ними шли музыканты и без устали играли на скрипке, бубне и цимбалах, а дальше казаки отбивали медными подковками гопак.

– Сади, Метла, сади! – кричали танцующие круглому, как бочонок, казаку, который уже запыхался, вспотел и скорее судорожно подергивал ногами, нежели танцевал.

Следом за казаками скрипела арба, на которой стояла бочка горилки, а рядом лежали навалом баранки, вперемешку с таранью и ячневыми коржиками. Их пригоршнями разбрасывал во все стороны друг Метлы – казак Ливень, худой, длинный, с голой головой, беззубым ртом и веселыми глазами.

– Ешьте, пейте, братики! – орал он на всю ярмарку. – Поминайте душу казака Покуты, в миру Прокопа. Прощается с миром Покута. Скоро замкнутся за ним ворота Межигорского спаса и навеки монашья ряса покроет казака! Пейте до дна, чтобы и за ваши окаянные души помолился в монастыре прощальник [Прощальник – казак, прощающийся с друзьями перед уходом в монастырь].

Кружка с горилкой обходила толпу и ярко сверкала на солнце.

Седоусый прощальник, кряхтя, слез с коня, опрокинул кружку водки и пошел вприсядку между горшками и кувшинами, лихо приговаривая:

Не теперь, не теперь

Ходить за грибами...

За ним пустились в пляс провожальники, уже прямо по горшкам. Оставив за собой черепки, они повернули всей толпой в молочный ряд, и земля забелела под ними. Прощальник, тяжело дыша, снова взобрался на коня, и на побледневшем лице его заметнее стали рубцы от сабель.

В церкви зазвонили на «достойно». Казаки на минутку стали серьезны, но только чтобы перекрестить лоб, и снова колесом пошли по майдану.

– Ешьте, братики, пейте! – не унимался Пивень. – Покута чистым золотом заплатит. Не одного турка потрусил, собачий сын... Пейте, братики, чтоб он в пекло не попал, тогда Покута и за ваши паршивые души с богом потягается, а с чертями побратается. Он у них свой человек, весь век дарил их вельможными панами!

Седоусый Покута прошел с музыкантами почти всю площадь. Люди расступались перед прощальником – кто с уважением, кто с улыбкой. Не уступил дороги только один казак. Он стоял, широко расставив ноги, и из-под густых бровей насмешливо поглядывал на пьяный поезд.

Выцветшие глаза прощальника вдруг сверкнули, лицо сердито вспыхнуло.

– Не видишь, чертов сын, казак с миром прощается! – закричал он, наступая конем на казака. – Геть с дороги!

– Эва!

– Ишь окаянный! Уж не захотел ли ты кулаков моих отведать? Геть, а то бить буду!

Казак взял коня за повод и потянул его к земле. Степной копь норовисто дернул головой, забил передними ногами, потом застонал и упал на колени.

– Ну, пусть меня матерь божья покарает, коли я не переломаю кости этому черту! – Покута спрыгнул на землю и ударил казака под ребра хоть и сухой, но еще тяжелой рукой.

Казак только улыбнулся и стукнул прощальника по жилистой шее.

Прощальник завертел головой и угостил казака ударом в грудь.

– И теперь устоял, проклятый?

– Устоял, хоть и бьешь ты, братику, как дубинкой.

– Так кого же это я потчую? – замигал седыми ресницами прощальник. – Тю-тю, Максиме, братику?

Они обнялись и трижды поцеловались.

– Ну, тут надо выпить, – сказал прощальник, – а то от твоих кулаков в голове, будто шмели загудели.

Пивень уже храпел возле бочки, и они сами нацедили себе по кружечке горилки.

– Прощаешься с миром, Прокоп?

– Навеки, Максим!

– Не рано ли?

– Пока дойду до Межигорья – будет в самый раз. Ох, братику, большой грех гнетет мою душу. Лежит он камнем на сердце, и ни кровью, ни водкой никак не могу смыть его. Может, в обители святой успокоится моя совесть.

Максим в тон ему ответил:

– И кто от меча смерть примет за веру праведную, за народ наш замученный – тоже славен будет вовеки!

Покута склонил голову, и его оселедец рассыпался серебристым сиянием.

– Кто б не пожелал такой смерти?! Всю жизнь надеялся на поле боя голову сложить, чтоб похоронили меня в степи широкой, на кургане. Утром солнце взойдет и, как мать, приласкает; ветер прилетит, расскажет, где казаки гуляют; кобзарь завернет, веселую песню грянет; чабан о Байде, о море споет... Только, должно, не суждено это нам, Максим, перевелись настоящие рыцари, и померяться не с кем Покуте. Так лучше уж в келье с молитвой умереть, чем за печкой.

– А если бы панам снова кровь пустить? – спросил Максим, хитро прищурившись.

У седого Покуты вспыхнули огоньки в глазах, но он пересилил себя и смиренно ответил:

– Время уже сердце унять, а разум на путь истинный направить. Да и где тот гетман, чей голос услышала бы Украина? Нет его, Максим, одно эхо. Буду молиться, может, бог пошлет, чтоб отомстили проклятой шляхте за нашу кровь.

– А что, если гетман такой уже нашелся? – спросил Максим.

Покута, словно отбиваясь от искушения, отрицательно завертел головой.

– Многие хватались за булаву, пока не сложили ее на лед. Нет, братику, перевелись Байды Вишневецкие. Иеремиями стали.

– Про Хмеля слыхал?

По площади шныряли жолнеры [Жолнёр – солдат] и служки из замка. За голову Кривоноса щедро заплатил бы им воевода киевский. Но Кривонос был осторожен. Услыхав сзади вкрадчивые шаги, он подождал немного и, словно невзначай, оглянулся:

– А ты чего, мосьпане, рот разинул, как птица в жаркий день? Пить охота? Угости его, Прокоп!

Прыщеватый молодой парень испуганно икнул и опрометью бросился в толпу.

У Покуты от услышанной вести о Хмеле пот выступил на лбу. Он сбил шапку на затылок, передвинул ее на лоб, потом и вовсе снял. И без слов было видно, как боролись в нем старый запорожец и «черная ряса».

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Теперь Хмелю остается одно, – настойчиво продолжал Максим, – за саблю браться.

Покута ударил шапкой о землю.

– Ты дьявол в образе запорожца. Не искушай меня, иди себе прочь!

– Вот увидишь, как еще оживут леса и буераки до самой Вислы! – воскликнул Кривонос и повернул к валу.

Покута упал на колени и застонал.

– Боже праведный, молю тебя, даждь мир и кротость рабу твоему... – Острые глаза, прикрытые навесом лохматых бровей, затуманились слезами, но и сквозь слезы он заметил, как к Кривоносу подошел казак и они вместе двинулись к корчме. Одиноко стало у него на душе. Вокруг бурлила ярмарка, с голубого неба жгло солнце, а Покуте было тоскливо и холодно.

Он снова посмотрел на Максима. Сердце его всегда радостно билось, когда видел он таких казаков – собою статных, силы немереной что в бою, что на гулянке...

Поймав себя на мыслях о грешном мире, Покута, стремясь освободиться от них, помотал головой, пошевелил молитвенно губами и начал бить поклоны, обратясь к церкви.

Рядом играла музыка. Выше лошадей взлетали на упругих ногах казаки. С завистью смотрели на них бурсаки, высыпавшие из Братского монастыря. Только Покута не переставал молиться. Но чем дальше, тем больше приближались поклоны его к плясовому ритму. Смущенный прощальник с не высохшими еще на щеках слезами наконец вскочил, выпил кружку горилки, пристукнул ногой и с гиканьем, с диким свистом пошел вприсядку, приговаривая:

Будет пан, будет лях

Побит казаками!

VI

В корчме было тесно от людей и темно от табачного дыма. Окрестная шляхта, съехавшаяся на ярмарку, заняла все лавки, развалилась за длинными столами и вопила изо всех сил:

– Виват! Виват!

Кричали с одинаковым пылом, поднимая тост и за короля польского, и за отчизну, и за своих приятелей. Звенели кружки, на стол проливались напитки. Шинкарка, отбиваясь от бесцеремонных приставаний, не успевала подавать сулейки с водкой и кувшины с медом.

Реестровая старшина, не находя для себя места, с виноватым видом топталась в углу, возле перевернутой бочки, заменявшей стол. Стараясь не привлекать к себе внимания, казаки разговаривали вполголоса и с завистью косились на соседей, развалившихся за столами. Только один казак, с посоловевшими глазами, паясничал и на каждый возглас шляхты кричал:

– Кукареку, кукареку!

На завалинке под окном кобзарь заиграл веселую песню. Сварливый казак, которого уже держали за плечи, одним движением сбросил с себя чужие руки, перепрыгнул через бочку и пошел к двери вприсядку.

Максим Кривонос зашел в корчму с казаком корсунского полка Захаром Драчом. Драч подмигнул шинкарке, что-то шепнул ей на ухо, и она провела их в комнатку с колченогой кроватью у стены и маленьким окошком на речку. Максим Кривонос устало присел к залитому вином столу и вздохнул так, словно сбросил с себя на мокрый пол тяжелую ношу.

– Спрашивал?

Драч безнадежно махнул рукой.

– Не подмажешь – не поедешь, а кое-что она должна бы знать: Чапа из Чигирина ей водку доставляет.

– Позови сюда.

Пока Драч ходил за шинкаркой, Максим Кривонос, задумавшись, смотрел на быстроводную речку. Как вода в Роси, уплывали дни, а об Ярине – живой или мертвой – не было ни слуху ни духу. Прискакав в Чигирин в ту памятную ночь, они с Веригой и с теми, кто еще был у хорунжего Лавы, обыскали все местечко, вычерпали почти все колодцы, реку на версту волоком прошли – и все напрасно. Тайной оставался только замок старосты, в котором в тот день было полно гостей. Кривонос на следующий вечер и туда пробрался. Он переоделся поручиком отряда надворного войска князя Иеремии Вишневецкого и сообщил, что якобы был в Диком поле в разведке и обнаружил у Ингульца татар. Ему даже не пришлось кривить душой: у Кучугур давно уже стояла орда и охотилась за казацкими табунами.

Коронный хорунжий Конецпольский с радостью встретил это известие: явилась возможность блеснуть булавой региментаря [Региментарь, рейментарь – военачальник] перед самым носом князя Вишневецкого, который тоже стремился захватить булаву польного гетмана. Конецпольский был уверен: пока Иеремия Вишневецкий узнает о случившемся, он успеет двинуть экспедицию против татар, легко разгромит орду и завоюет себе славу. Мнимый поручик, воспользовавшись расположением к нему хозяина и его свиты, пустил в ход всю хитрость, чтобы узнать, что творится в замке и его службах, но следов Ярины и здесь не нашел. Он только узнал, что прошлой ночью отсюда, после долгого пребывания в гостях, выехал коронный стражник Лащ, а на рассвете – князь Четвертинский, хотя молодая княгиня осталась еще гостить у пани Конецпольской. Мог что-нибудь слышать Чапа – его корчма стояла при выезде из Чигирина, и туда все заглядывали.

Содержатели корчмы долго прикидывались, что они пана Лаща даже не знают, – пока не треснула под рукой Кривоноса доска на столе.

Тут Чапа начал припоминать какие-то давнишние приключения с паном стражником и хитро закончил:

– А он щедрый пан.

Кривонос бросил ему два золотых.

– Куда он поехал?

Чапа нагло улыбнулся, спрятал деньги в жилет и равнодушно сказал, что видел, как прошлым вечером проехал по дороге на Черкассы рыдван, но, кто был в рыдване, не мог разглядеть – окошко было занавешено. Два гайдука из свиты пана забегали в корчму выпить меду и почему-то хохотали.

– А уж если слуга смеется, то, наверно, пан доволен, – заключил он, хитро прищурив глаза, но, посмотрев на Кривоноса, испуганно замолчал.

Шинкарка тоже испугалась и, чтобы предотвратить беду, заслонила собой Чапу.

– Зачем ваша милость слушает его? Что он может знать? Возможно, пан староста ехал прогуляться по свежему воздуху. Разве у него времени мало или некому лошадей запрячь? Ну да, я теперь уже вспомнила, правда-таки, то был пан староста.

Коронный стражник Лащ обычно жил в Абакарове, возле Киева. Но ему же принадлежал и Стеблев под Корсунем. Может статься, что именно на ярмарке среди шляхты будут какие-нибудь разговоры об очередной выходке коронного стражника. Кривонос не имел доказательств, но чувствовал, что в исчезновении Ярины непременно повинен Самуил Лащ.

Лукаво улыбаясь, в комнатку снова вбежала хозяйка с водкой. Суровый взгляд казака охладил шинкарку, и она льстиво спросила:

– Вашмость звали меня?

– Говори, что ты слыхала о пане стражнике? Какой еще пани вскружил он голову?

Шинкарка молча пожала округлыми плечами. Тогда Кривонос вытащил из-за пояса мешочек с червонцами.

– Говори, о чем тут шляхта болтает?

– Может, вашмость знают ту пани, – заговорила она сразу же. – Ох, бедная пани, как она его здесь, на этой постели, умоляла, а сама такая хорошая, черные косы до самой земли: «У меня, говорит, муж – уроджоным шляхтич, он меня убьет, если узнает».

– Я о дивчине спрашиваю, о казачке из Чигирина!

– Но ведь то уже недели три назад было. Пан стражник привез ее из Черкасс, ну, так она на другой же день утопилась. Софией звали?

Кривонос наклонился через стол.

– Яриной! Ты и о ней знаешь. Что ты слышала от Чапы?

Шинкарка попятилась к двери.

– Если пан думает о той дивчине, что убежала из-под венца в Чигирине, так пусть там и спрашивает, а я откуда знаю! Может, она не хотела выходить замуж за вдовца.

– Врешь, кабацкое семя!

Кривонос трахнул кулаком по столу, кружки подскочили выше головы и упали на пол. Шинкарка опрометью выскочила за дверь, а в комнату вошел Драч.

– Я думал, ты сына женишь! – насмешливо сказал он.

Лицо Кривоноса вспыхнуло, словно освещенное пожаром. Разве он уже не имеет права на собственное счастье? Много ли он его знал? Врагам бы его столько! От первой жены есть у него сын, уже на Сечи начал славу наживать. Ну и пусть себе казакует. Мать слезами умывалась, все хотела у сердца подержать ребенка и мужа не отпускать от юбки. Что же это за казаки были бы! Вот и умерла прежде времени, может, от тоски, что одной пришлось сидеть в гнезде. Такова уж судьба казацкой жены.

Кривонос не сказал Ярине, что он вдовец. Может, и на самом деле она только теперь узнала об этом. Наверное так, если и шинкарка вспомнила о вдовце, – ведь шинкарки, как эхо, передают людскую молву. Стало стыдно за тайное намерение урвать у судьбы хотя бы клочок счастья для себя. Захар Драч, наверно, не догадывается, какую бурю он поднял в его сердце.

– Ладно, это мое дело! – сказал Кривонос, как бы оправдываясь. – Но только чует мое сердце, что она жива...

– Ты скажи лучше: когда будет конец польской администрации? Позором покрыли казаков!

– Когда казаки разуму наберутся, человече! – Он выпил кружку горилки, за ней другую. – Одно к одному. Видишь, как паны-ляхи разлеглись на столах, от спеси вот-вот лопнут, а казацкая старши́на спинами стены вытирает, да еще и сабельками позвякивает. Глаза б мои не глядели! Неужто и Филон Джалалий вот так же выстаивает, когда приходит в корчму?

– Пан сотник знает себе цену и умеет беречь казацкое имя: он не пойдет туда, где шляхтой пахнет.

– Застану ли я его дома? Не уехал ли он в полк?

– Слыхал, будто дома, на хуторе.

– Ну, а ты как, пан Захарко, в случае чего?

Глаза казака блудливо забегали.

– Говорят, не высовывай головы, уши будут целы. Вот так и я.

– Слыхал, слыхал я, что ты все богатеешь, в паны лезешь.

– Благодарение судьбе, теперь я имею и кусок хлеба и кое-что к хлебу.

– А что люд украинский стонет?

– Пробовали уже брыкаться, да еще хуже стало, и Филон говорит: «К высочайшему не дойдешь, а ближайшему цена – грош».

– Не только силы, что у казаков, есть еще и посполитые, они кровью умываются на барщине. Пусть кто за них заступится, в порошок можно стереть не то что шляхту, но и турок.

– Обрубили нам руки-ноги на Кумейках и на реке Старице. Кто теперь осмелится голову подставить? Лучше не зарываться...

– А слыхал, что с Хмелем учинили?

– Говорят, поехал к гетману коронному, к пану Потоцкому, управу на Чаплинского искать. И, говорят еще, староста Конецпольский только посмеялся над его жалобой.

– Так же утешит его и коронный гетман. За саблю нужно браться. Это закон и право казака!

– Снова начинается, а я думал, что уже утихомирились.

Сквозь сизый дым корчмы они вышли на площадь. Навстречу мальчик вел Кладиногу. Чуб свешивался на правое ухо, касался плеча. В руках кобзарь нес, как труп ребенка, раздавленную кобзу.

– Кирило! – удивленно крикнул Кривонос. – Что же это ты струны порвал? Челом тебе, бродяга!

Кобзарь остановился и часто замигал глазами, потом лицо его прояснилось.

– Были бы жилы целы, Максим. Челом! Ты обо мне спрашивал?

– Думал, что ты уже чертей в аду тешишь.

– Тебя поджидаю.

– Меня в пекло не пустят: с панами не уживусь.

– Что-то не очень они тебя боятся: сами живут как в раю, а пекло для нас устроили.

– А ты у Захарка спроси, как с ними надо ладить.

Драч обиженно ответил:

– И у Захарка душа не из мочала, да только знает он, что мушкеты без курков. Хмель попробовал сопротивляться...

– Надо, чтобы о Хмеле все люди узнали, – сказал Кривонос, понизив голос. – Об этом я и хотел тебе сказать. От села к селу иди, Кирило. – И еще тише добавил: – Пусть готовят косы: скоро пригодятся.

VII

Проходя мимо церкви, Кривонос увидел толпу крестьян. Женщины над кем-то причитали, мужчины хмуро и злобно смотрели на церковную паперть.

На паперти стоял, широко расставив ноги, панок в рогатой шапке и раздраженно помахивал плетью. Перед ним, заслоняя панка от толпы, вертелись пахолки [Пахолок – слуга], размахивая плетьми, отгоняя русого парубка, который изо всех сил рвался к пану. Селяне старались его удержать. Рубаха на парубке была разорвана, на губах у него выступила пена. Он силился что-то выкрикнуть, а из горла вырывался только стон, будто его жестоко пытали.

На крик парубка и причитания женщин начал cбeгаться народ с ярмарки. Насмешливая улыбка сошла с лица пана – он встревожился, побледнел даже и с остервенением закричал гайдукам:

– Плетью их, пся крев! Чего рты разинули?!

Толпа немного отодвинулась, но сгрудилась еще теснее.

– Побойтесь бога, пане! – выкрикнул кто-то из толпы. – Грех на вашей душе.

– Вы ж ее до смерти довели, – сказал другой. – Хоть к мертвой будьте милостивы!

– Бейте их! – подталкивал панок пахолков, не решавшихся дразнить толпу. – Жолнеров сюда, здесь бунт!

На башне замка стража застучала в железные плиты. Пахолки, почуяв подмогу, замахали плетьми во все стороны, стегая и мужчин и женщин, как скот.

Люди втянули головы в плечи и подались назад. Тогда Кривонос увидел на земле белую, как из мрамора, женщину. Под мокрой одеждой вырисовывалось ее стройное тело и длинные ноги, обутые в постолы. В остриженных волосах запутались ржавые водоросли и зеленая ряска. От воды земля вокруг тела стала черной. Видно было, что женщину только что вытащили из реки, но зеленые мухи уже смело ползали по ее закрытым глазам.

С первого взгляда Кривоносу показалось что-то знакомое в лице утопленницы – с горбинкой нос, раскинувшиеся крыльями брови, светлые волосы. Он вздрогнул и весь подался к распластанной на земле женщине. От страшной мысли, которую он до сих пор старался отогнать от себя, лицо утопленницы двоилось в глазах, и он никак не мог в него вглядеться. Он протер глаза, посмотрел вокруг: панок в рогатой шапке уже ушел с паперти, за ним исчезли и пахолки. Кривонос снова посмотрел на женщину. Теперь он не нашел в этом восковом лице дорогих ему черт, но тут же подумал, что смерть, возможно, исказила его, и, как бы ища подтверждения, он вопросительно посмотрел на окружающих. Русый парубок уже лежал на земле, уткнувшись лицом в пыль и схватившись руками за голову. От удара плетью рубаха на спине лопнула. Он вздрагивал от рыданий.

Кривонос поднял его на ноги и внимательно всмотрелся в мокрое от слез, совсем еще молодое лицо.

– Что здесь случилось? Что за женщина? – спросил он, готовый уже услышать страшную для себя весть.

Парень печально качал головой и прижимал кулаки к груди. Глянув на утопленницу, он снова схватился за взъерошенную голову.

– Зося! Зося! О проклятые, о проклятые!.. Дайте мне его!..

Толпа снова окружила их стеной, и люди зашумели.

– За панскими собаками больше ходишь, чем за своими детьми.

– Пан собаку пожалел, а женщину на поругание выставил...

– А что случилось? – снова спросил Кривонос. Его тревога понемногу утихла: на правой щеке у женщины белел давнишний рубец, которого не было у Ярины.

– Уже и любить друг друга нельзя без денег.

– «Плати куницу [Так назывался выкуп за разрешение жениться], – говорит пан. – Тогда и жениться разрешу». А где же его заработать, тот злотый, когда хлоп изо дня в день на барщине?

– Очень ему был злотый нужен! На блудное дело подбивал дивчину. А Зося блюла себя честно, хотя и в покоях служила – может, слыхали? – у пана Щенковского. Так он, подлюга, силой ее взял. «А теперь, говорит, я тебя еще и ославлю». Обрезал девушке косы и на посмеяние выставил у церкви, чтобы ей плевали в глаза.

– А я бы отстояла, да и пошла, – сказала женщина с суровым лицом, – люди бы над катом смеялись, а не надо мной.

– У кого какой норов, – ответил ей старичок. – Ни за что искалечил, да вдобавок еще и в глаза плюют. Сердце не камень.

Парубок стоял над утопленницей на коленях и, как заведенный, безумно отгонял рукой мух. Плотно сжатые губы со следами присохшей пены сдерживали крик, который рвался у него из груди. Кривонос спросил:

– Пахолок?

Парубок поднял голову и, увидев перед собой казака, промолчал.

За него ответил кто-то из толпы:

– Ну да, пахолок! Пана Щенковского.

– Вот какая вам честь от пана. Где он сидит, этот пан?

– На Драбовке. Ну, это такой пан, что на десять миль вокруг духу его боятся.

– Таскал волк, потащат и волка. Слушай, парубче, если хочешь отплатить своему пану за Зосю, хорони ее и приходи вон к тем возам, которые под разбитой вербой. – И Кривонос бросил в шапку, лежавшую на земле, несколько серебряных монет.

Парубок, увидев такую щедрость, хотел поцеловать казаку руку, но Кривонос сурово сказал:

– Ишь что сделали с человеком! Как прозываешься?

– Яцько Здирка, – поспешно ответил пахолок.

Кривонос посмотрел на его разбитые лапти, на латаную спину и горько улыбнулся.

– Будешь Яковом Дыркой прозываться. Это больше пристало тебе... На возах найдешь еще семь Яковов, все одинаковы: как бьют – плакать не дают. – И он пошел дальше.

– А то, что я поляк, – ничего? – бросил вдогонку Яцько Здирка, в глазах которого засветились уже мстительные огоньки. – Кого же спрашивать? Кто ты будешь?

– Буду крестным отцом твоего пана. А спрашивай Савву из лесу, Гайчуру, – бросил через плечо Кривонос, не останавливаясь.

VIII

Казак Захарко Драч жил на хуторе Пересветном в одной миле от Драбовки. Вокруг лежали хутора пана Щелковского; на землях сидели его хлопы, которые отрабатывали за это барщину, платили оброк, подымное [Подымное – налог с дыма, дымовой трубы], покопытное, зверьевое, осыпь и рыбное. Захар Драч был вольным казаком, а казаки никогда не подчинялись пану, податей не платили, и потому хутор Драча для Щенковского был как бельмо на глазу.

На ярмарке Захарко Драч купил себе жеребца, привязал к возу и направился домой.

Путь лежал через Драбовку, но, чтобы посмотреть на свои поля, Драч объехал слободу степью. Драбовка была разбросана по буграм и выглядела, как нищий в заплатах: маленькие хатки стояли облупленные, соломенные крыши ободраны ветром, улицы заросли сорняками. Еще более жалкий вид имели люди, которые попадались навстречу. Они были худые, черные и угрюмые.

Панский хлеб почти весь уже стоял в стогах, а на маленьких хлопских нивках до сих пор жито было не сжато, и, хотя сегодня был праздник, драбовцы с самого утра гнули спины в поле. А тут еще падеж скота начался.

– А почему это вы, пане Драч, здесь едете? – спросил крестьянин, присевший отдохнуть на меже. – Разве дорогу забыли?

– Да в Драбовке такой народ, – ответил Драч, – не видишь – душа мрет, увидишь – с души рвет. Теперь так: чем дальше, тем ближе.

Крестьянин проводил казака злым взглядом и громко сказал:

– Высматривает, что бы еще себе захватить.

Возле панского двора Драча обогнала бричка, в которой сидел Щенковский. Казак предупредительно снял шапку, но Щенковский, не отвечая на приветствие, крикнул:

– Продавай коня!

– Для себя купил, вашмость. Змей, а не аргамак!

Жеребец в серых яблоках дико поводил налитыми кровью глазами и не мог устоять на месте.

– Кобылу с лошонком дам и деньги верну.

– Зачем мне деньги? А кобыла и у меня есть, вашмость.

– Так, так, хлоп уроджоного шляхтича уже не хочет уважить. Ну, так ты еще пожалеешь!

Щенковский покраснел, огрел жеребца плетью и, поднимая пыль, покатил к себе. Драч тоже разозлился и сердито, но так, чтобы его не услыхали в бричке, крикнул:

– Руки коротки на казака!

Кони Драча все лето паслись в балке возле пруда. Охранял их хромой Свирид, вооруженный от волков мушкетом. Когда в табун пустили жеребца, Драч каждую ночь сам наведывался на пастбище: боялся, чтобы не случилось чего с конем. На третью ночь он не нашел жеребца в табуне, а Свирид, укрывшись свиткой, спал под копной сена.

Драч сапогом разбудил пастуха, но Свирид только хлопал глазами. Никогда еще не случалось, чтобы он уснул возле лошадей.

– Это он меня, паночку, со смертной свечой обошел, – оправдывался Свирид.

– Кто? – кричал взбешенный Драч.

– Должно, нечистый.

Свирид клялся, что ни одного человека не видел, а «тот», очевидно, превратился в сову и летал у него над самой головой.

Жеребец был стреножен и далеко уйти не мог. Верно, почуял кобылу и туда поскакал. Драч послал людей в разные стороны, а сам взял в руки недоуздок и пошел через поле к Драбовке. Ночь была темная и душная, в хлебах звонко били перепела, волнами наплывал аромат то свежего жита, то зеленой конопли.

Возле самой слободы Захарко Драч увидел сначала какие-то огоньки, потом что-то темное – не то стадо, не то людей. Он пошел напрямик и услышал нестройное пение молитвы, а дальше увидел на фоне звездного неба хоругви, кресты. Степью в темноте шла сельская процессия. Впереди женщины с распущенными косами несли какое-то чучело. Когда он приблизился, из толпы кто-то крикнул:

– А это там что за нечистая сила бродит?

К нему подбежали несколько парней.

– Ты что здесь делаешь в темноте?

– Может, он мор на нас напускает?

– Что ты, дурак, я коня ищу!

– Глаза отводишь. Перекрестись! – Жесткая рука схватила его за грудь.

Захарко Драч, и без того встревоженный, сердито отбросил чужую руку.

– Я тебя так перекрещу!..

– Слыхали? Да ведь это упырь, который кровь пьет.

– Да уж верно что пьет, сатана!

– Он и днем почему-то вокруг села ездил.

– Бей его!

– Колом осиновым!

Драч по голосу узнал крестьянина, который днем сидел на меже у дороги, и вспомнил, что за потраву этот хлоп отрабатывал ему целую неделю.

– Вы одурели!.. – уже перепугавшись, крикнул Драч, но в этот момент кто-то ударил его колом по голове.

Он зашатался, но устоял на ногах. Второй удар, уже кулаком, пришелся под ложечку. У него захватило дыхание.

От процессии бежали темные фигуры и кричали:

– Где упырь? Вот кол осиновый!

– Бей его под сердце!

Захарко Драч бросился бежать. Кто-то упал под ноги, он споткнулся, и пока успел вскочить, в него уже вцепились десятки рук.

Очнулся он на жнивье. Земля была скользкая, наверно от крови, одежда изорвана в клочья. В голове гудело, как в улье. Превозмогая боль, он поднялся. Было еще темно, но уже тихо: процессия, очевидно, разошлась.

Жена Драча, увидев мужа, всплеснула руками. Скривив распухшие, будто чужие, губы, он произнес:

– С соседями побеседовал.

Присыпав землей раны, которые все еще кровоточили, он прилег на лавке. Едва закрыл глаза, жена вошла в комнату и удивленно сказала:

– Прискакал от пана Щенковского дворовый, спросил, жив ли ты, и, словно его кто шилом уколол, повернулся и поскакал назад.

– Наверно, и Щенковский был с процессией, – ответил Драч.

Утром крестьяне на работу шли мрачные и молчаливые.

Скот не переставал падать, а пан все требовал свое: давай ему третьего вола, десятого барана. А нечем платить – иди на гумно, отрабатывай. Обо всем этом говорили между собой уже громко, «только бы не услышали дозорцы».

– Пусть слышат, – сказал Карпо, сердито ударяя цепом по снопам, – все равно придется пятки смазать – уже конец терпению пришел!

– Так иди сюда, хлоп! – послышался за спиной голос дозорца. – Получай! – И он ударил молотильщика нагайкой. – А остальное от пана Щенковского получишь: он тебе смажет пятки. А вы почему остановились, пся крев?

Молотильщики молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза, еще ожесточеннее замахали цепами.

IX

Брат Карпа, Микита, жил на краю села. Намахавшись за день цепом над панской рожью, он, как только пришел домой, упал на постель и заснул. Разбудили его какие-то голоса. В хате было темно, но на фоне маленького окошка он увидел фигуру человека и спустил ноги на землю. Думая, что это дозорец пришел выгонять на работу, Микита недовольно сказал:

– Еще и петухи не пели.

– Так оно и лучше, – ответил кто-то от двери.

– Ночь – казацкая мать, – добавил второй.

Голос был незнакомый.

– Вставай, Микита! Гостей привел!

– Матушки! Это ты, Яцько?..

– Очухался?

– Откуда ты взялся? Пан по всему селу тебя ищет. Лучше не показывайся.

– А теперь мы сами поищем пана, – снова послышался незнакомый голос.

Микита взялся за кресало, чтобы зажечь лучину, но его удержали за локоть.

– Не надо. Что у вас тут стряслось?

– Драча избили. Говорят, упырь был. А может, и врут. Где упырю выдержать такое: кол в руку толщиной изломался, а он только ругается. Стерва человек, а еще вроде бы и свой казак. Ну, ему ночью всыпали... А ты, Яцько, лучше не объявляйся. Вчера с гумна забрали нашего Карпа, говорят, в яму бросили, – а за что? Что только на судьбу хлопскую посетовал. А кто же это с тобой? Что-то не узнаю...

– Говори, говори, Микита: эти люди пришли за хлопа заступиться. Я же тебе рассказывал, как на ярмарке казак учил меня уму-разуму. Теперь пойди к соседям, шепни им на ухо: тот казак зовет на пана идти. Пускай собираются!

– Что это ты надумал, Яцько? – встревоженно спросил Микита. – А как не придет тот казак, тогда всех на кол?

– Он уже ждет на выгоне, а вот его товарищ.

– Иди, иди, человече! – сказал незнакомый голос. В свете окна Микита увидел казацкую шапку. – Наш атаман ежели пообещал стать крестным отцом вашего пана, так тому и быть. А то вчера Зосю утопил, сегодня над казаком поглумился, а завтра хлопа борзыми псами затравит.