Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

– Ты кто такой? – спросил Кривонос.

Человек забормотал что-то невнятное.

– Как ты сюда попал?

Человек бросился на землю.

– Помилуйте, паночку, помилуйте!

– Да ты на бойся, здесь нет панов!

– Помилуйте, я заблудился в степи, а пан послал...

– Да встань, запорожцы этого не любят!

Человек смерил всадника быстрым взглядом, в его глазах сверкнула надежда. Он поднялся на ноги, но, взглянув на Кривоноса, снова умоляюще сложил руки.

– Я бедный хлоп!

– Врешь! Вон какое пузо наел!

Казаки захохотали: из-под свитки торчали ребра, как зарубки на вальке.

– Признавайся, куда идешь? Может, на Сечь? Так мы тебе дорогу покажем. Как прозываешься?

– Прелый, пане!

– А мы тебя уж Голым прозвали, – сказал Мартын, угрюмый джура. – Православный или униат?

– Греческой веры!

– Перекрестись.

Прелый стал часто креститься.

– И «отче наш» знаешь?

– Знаю, и «верую» прочитать могу.

– Значит, наш. Сказано: казак – правдивая душа – ни рубахи, ни кунтуша.

– Ну, теперь рассказывай, Голый: почему ты здесь волков пугаешь? – снова спросил Кривонос.

Прелый уже немного опомнился, но вполне открыто говорить еще не решался.

– Окропи его, Мартын, горилкой. Вишь, отощал человек, слова не вытянешь. Ты, может, из лесу?

Глотнув водки из Мартыновой баклаги, Прелый наконец поверил, что перед ним настоящие запорожцы, и уже важно ответил:

– Может, и из лесу, не знаю, как тебя величать.

– Люди Перебейносом величают, а на Сечи – Кривоносом прозвали.

Прелый растерянно улыбнулся.

– Рассказывай! Кривонос в Черном лесу сидит. Он такой!.. Как посмотрит, так на сажень под землей увидит!

– Правда твоя, вижу, что к Кривоносу шел. Атаман послал?

– Ну да, – смущенно проговорил Прелый.

– А как его зовут?

– Гайчура Савва. – Но вдруг спохватился: – А ты откуда знаешь, что он атаман? Мы только на прошлой неделе поставили его.

– Я же на сажень под землей вижу. А чем Беда вам по сердцу не пришелся?

– Беда только о себе думал. Нам рожки да ножки, а все остальное себе. И с панами был милостив: побьет, да и отпустит. А мы так думаем: ты пану не дашь помереть, пан тебе не даст на свете жить. Вот Савва, тот подругому с ними разговаривает: голову с плеч – и будьте здоровы.

– Когда до лесу доедем?

– Смотреть – близко, да идти далеко. Завтра будем.

Прелого взяли в седло к Мартыну и поехали дальше.

– Перебил ты нашу песню. – И Мартын снова запел:

... А еще на казаке, убогом бедняке,

Шапка-мерлушка —

Дырка с опушкой,

Травою сшита,

Ветром подбита...

Ночевать остановились на кургане. Нагретая за день земля дышала теплом, а поверх нее тянуло приятной прохладой. От красной луны степь покрылась позолотой, где-то надрывалась выпь, кричал коростель, насвистывали сурки, трещал кузнечик, стреноженные кони фыркали в траве, над которой чернели только их спины.

Казаки, подложив седла под головы, расположились на плоской вершине кургана. Прелый принес в поле земляники и тоже прилег возле казаков. Остап должен был сторожить и сидел, заглядевшись на небо. Над их головами в синей бездне тянулся усыпанный золотой пылью Млечный Путь. Ярко мерцали Близнецы, прямо над головой Дева несла воду на коромысле, а впереди блестел Крест.

Вдруг над степью что-то тоскливо застонало. Кони мотнули головами.

Прелый испуганно перекрестился.

– Душа грешника просит спасения!

– Ну, так, значит, панская, – равнодушно отозвался Мартын.

– А может, оборотня неотпущенного? У нас на хуторе был один человек, который мог в оборотня превращаться...

– А ты откуда будешь? – перебил его Мартын.

Прелый только и ждал этого вопроса.

– О Протасе – слыхали, может, о таком? Из-под Канева? Еще не так давно был он простым казаком, а лет десять назад воротился из похода с большими деньгами... Где он их раздобыл – разное говорят. Сразу завелись у него и кони и челядь. Я конюшим служил. В троицу съехались к Протасу гости. Компанию водить стал он только с шляхтой – все паны да канцеляристы. После обеда этот Протас с ними – к лошадям, да белым платочком по крупу одну – раз! А я чистил ее хорошо, но ветер на дворе был – пыль и села. Как закричит мой Протас, точнехонько, как сосед шляхтич: «Пятьдесят горячих!» – и сам за плеть схватился.

Обидно мне стало: пусть бы уж шляхтич, а то свой же брат, православный.

«Нет, говорю, пане Иван, не бывать тому!» – и вилы ему в живот, а сам через плетень да в лес... И каждый у нас так... Нам с панами не по пути...

Вскоре все уснули, только Остап сидел, подперев руками голову, и вздыхал.

– А тебе почему не спится? – спросил Прелый, которого допекали комары.

– Сон не берет.

– Это у тебя бессонница, казаче! Нужно зачерпнуть воды из девяти криниц по девять раз из каждой, потом сложить костер из сучьев и девять раз отгасить... угли...

– А с чего она приключается, бессонница?

– Может, дивчина тужит.

Остап встрепенулся, пересел к Прелому и приглушенным голосом спросил:

– Ты правду говоришь?

– Ежели угадал – значит, правду.

– Тужит. Может, и тужит – да что с того!

– А ты дай ей цветка любистка напиться. Навек соединит!

– Мы и так уж соединены.

Остап громко вздохнул и снова пересел на край кургана.

Луна стояла уже над головой. На травах самоцветами сверкала роса, притихли птицы, и звонкая тишина обняла серебристую степь.

VI

На второй день в полдень казаки увидели лес Лебедин. Синей тучей тянулся он до самого горизонта. Измученные зноем, кони, почуяв лесную прохладу, уже без понуканий бежали в тень. Едва приметная тропа, вытоптанная зверем, извивалась под ветвистыми дубами, между диких груш, по густому орешнику, колючему боярышнику, среди папоротника, достающего всадникам до колен. Поваленные бурей деревья беспорядочно громоздились на дороге, как трупы на поле боя.

Хотя солнце ярко светило, но под зеленым шатром и днем стояли влажные сумерки. Глубокую тишину не нарушал ни беспрестанный шелест листьев, ни треск сучьев, по которым солнечными зайчиками прыгали золотистые белки, ни фырканье ежей, часто переползавших тропинку. Степные кони при каждом шорохе нервно прядали ушами, а когда в орешнике послышался треск, они испуганно захрапели и шарахнулись в сторону.

Максим Кривонос, очутившись в лесу, тоже настороженно оглядывался вокруг. В степи или на воде было спокойнее – там враг на виду, каждое его движение можно предупредить, – а в лесу казаки вздрагивали при каждом таинственном звуке, даже если это птица задевала ветку дерева.

– Диких кабанов здесь очень много, – сказал Прелый. – Злющие, анафемы! Как увидишь свинью, скорее лезь на дерево, а то хрю-хрю, чавк-чавк! Так рылом и прет. С ног свалит и давай рвать.

Впереди послышалось кваканье лягушек. Тропинка привела к болоту с ржавой водой. Оттуда тянуло тяжелым духом, тучами вилась мошкара, а от лягушек, казалось, кипела вода. Прелый пошел впереди, ногами нащупывая невидимую тропинку, скрытую осокой и аиром [Аир – болотная трава].

На маленьком островке, окруженном водой, в ивняке неожиданно застрекотала сорока. Прелый хитро улыбнулся казакам и точно так же застрекотал в ответ. Над кустами показалась голова и уставилась на всадников.

– Не узнаешь, что ли? – спросил Прелый.

– А кто с тобой?

– Такие, что и сами дорогу найдут!

– А пусть скажут: где больше всего крестов?

– Клубок есть? – вместо ответа спросил Мартын. – Мы тогда покажем!

– Проезжайте!

За болотом тропинка пошла по оврагу. Он становился все глубже и глубже, деревья, увитые хмелем, стояли здесь зеленой стеной, и только кое-где сквозь ветки проглядывала синева неба. Охрана теперь закуковала кукушкой, да так натурально, что Прелый даже не обратил на это внимания. Кривонос довольно улыбнулся: «Научит беда коржи с маком есть», – и громко закуковал сам в ответ.

– А ты чего же молчишь, чертов глухарь? – вдруг раздалось над головами всадников, и кривая палка полетела с дуба прямо в Прелого.

На толстом суку, свесив ноги, сидели два парубка. Прелый почесал спину и, оправдываясь перед Кривоносом, сказал:

– Я еще и виноват! Разве вам на этом дубе караулить приказано? Возле камня нужно!

– Там ксендза повесили, а мы другой веры. Кого ты ведешь?

– Таких, что и тебя поведут!

Наконец впереди золотыми пятнами заиграло солнце, и тропинка вывела на широкую поляну. В центре поляны они увидели рыдван, в который заглядывали повстанцы.

– Кого-то захватили! – воскликнул Прелый и побежал к толпе.

Казаки остановились. Под дубом, ветви которого достигали чуть не середины поляны, стоял шалаш, укрытый шкурами. Возле него на выпряженном возу сидел парубок с самопалом. Между деревьями прятались шалаши поменьше, крытые лопухами или камышом. На ветвях сушилось белье, звериные шкурки, вялилась рыба. Вблизи шалашей паслись стреноженные кони. Пахло дымом, который вился над кустом калины.

Прелый прибежал назад радостно взволнованный.

– Пана поймали. Какого-то вельможного. Говорят, из самой Варшавы вез что-то к хану.

– А где он? – встрепенулся Кривонос.

– На кол уже посадили!

За Прелым подошли другие лесовики и подозрительно, не скрывая враждебности, стали рассматривать незнакомых всадников. Казаки тоже впервые встретились с повстанцами. Вид у них был изнуренный, были они в рваных рубахах и штанах, босиком или в прелых лаптях. Кое у кого на плечах вместо рубахи была женская кофта или остатки жупана, некоторые не имели и того, из лохмотьев поблескивали загоревшие дочерна тела. Люди держались независимо и вызывающе. Несколько человек выделялись светлыми бородами и такими же волосами с пробором посредине.

– А ты откуда, такой голубоглазый? – спросил Кривонос парня.

– Разве приметный? – весело ответил парубок в длинной рубахе, низко подпоясанной. – Из-под Путивля убежал.

– Не поладил с кем, что ли?

– Князь Долгорукий не хотел со мной ладить, а мы люди смирные: когда спим – хоть верхом на нас езди.

– Ты хоть знак какой-нибудь панам оставил?

– Побьем ваших, пойдем бить наших – вот это и будет им знак. Чтоб на всю жизнь запомнили.

– Где же ваш атаман? – спросил Кривонос, которому все больше нравились лесовики.

– А зачем вам знать? – настороженно отозвалось несколько голосов. – Пан ему какую-то загадку загадал, он сидит, голову ломает. Может, вы отгадаете. А то лучше и не ходите – дядько Савва не посмотрит, что вы знатные. Вишь, у каждого штаны, да еще и сапоги. Дайте нам хотя бы одни.

– Что же вы так плохо стараетесь, что и на себя не заработаете! Разве мало панов?

– Далеко!

– А может, жалеете?

– Жалеем, что никак не доберемся до них. Если бы нам братья запорожцы помогли – хотя бы оружие дали, – мы бы тогда и кварцяного войска не испугались.

– Да это видно, еще и сами напугаете! А оружие легче добыть, чем за него взяться. Ведите к атаману.

Максим Кривонос передал коня джуре и, разминая ноги, направился к шалашу атамана. Лесовики не спеша расступились, и он увидел в шалаше плотного мужчину, подстриженного в кружок, с проницательным взглядом карих глаз на сухом лице. Загорелые щеки были покрыты колючей, уже седеющей бородой. Он сидел на пеньке. Толстое бревно, поставленное на попа, служило столом. Гайчура обедал.

– Челом, пане атаман!

Атаман продолжал сосредоточенно есть.

– Челом, говорю, тебе, пане атаман! – вторично, уже более громко сказал Кривонос, и лицо его покраснело, словно от натуги.

Атаман повернул голову и сверкнул на казаков сердитыми глазами.

– Панов я на кол сажаю, а здесь праведные люди!

– Вот это наш разговор. Ты за Кривоносом посылал?

– Слыхал, что он за бедных стоит. Сам родом из таких, как мы. А ты так, значит, меня слушаешь? – обратился он к Прелому.

Хотя атаман и не повышал голоса, но Прелый предусмотрительно спрятался за казаков.

– Привел тебе Кривоноса, а ты еще и сердишься!

Савва недоверчиво осмотрел Максима.

– Так это ты? А Перебейнос – тоже ты? Покажи знак!

– Писаный или на кулаках?

– Ну, так заходи. А вы, хлопцы, отведите коней попастись... Да расседлайте их, коли не спешите.

Кривонос зашел в шалаш и присел на свободный пень.

– Кого поймал?

– Говорит, мол, приближенный короля, к хану будто бы посланный.

Голос у Саввы Гайчуры был спокойный, тихий. Говорил он медленно, обдумывая каждое слово, понятно и убедительно.

– Имя свое сказал? Как прозывается?

– Не успел сказать.

– Ты хоть бумаги забрал?

– На, посмотри, раз уж ехал к крымскому хану, так не ради прогулки. – И Гайчура вытащил из-под сена, служившего ему постелью, сумку из красного сукна.

В сумке было уже распечатанное письмо, чистая бумага, гребешок и деньги – несколько сотен. Кривонос взял письмо, все остальное вернул обратно.

– Читал?

Савва засопел.

– Я и так знаю, что все это на нашу погибель.

– Посол же небось имел охранную грамоту от короля?

– Может, вон та картинка?

Грамота уже украшала стенку шалаша.

– Это для коронных, а мы теперь беззаконные.

Кривонос, прочитав бумажку, сжал ее в кулане и со злостью ударил по бревну.

– Как лошадьми, барышничают нашим братом, анафемы! Только не вовремя вздумали... А что он тебе сказал?

– Не хотел рядом с кучером на кол садиться.

«Я уроджоный шляхтич», – говорит.

– Ну, туда ему и дорога! – сказал Кривонос атаману. – Много ли вас, беглецов? Давай об этом поговорим. Что намерены дальше делать?

– Видел, сколько груш уродило? Вот так и хлопов по лесам! Найдешь нас и в Черном лесу, и в степях... А дальше как быть – посоветуй, коли есть голова на плечах.

– Вместе надо собираться и за дело!

– У панов сила, у них пушки, а мы кулаками орудуем.

– Э-э, знаешь ли, добрый человек, дружные сороки и змия посадят.

Гайчура сначала озадаченно замигал глазами, потом посмотрел на Кривоноса недоверчиво, нерешительно улыбнулся и, только когда на лбу разошлись морщины, кивнул головой.

– И посадят, посадят! Только скажи братам, что у нас все паны одной веры: не нашей. А за разумное слово – пусть тебе бог век продлит. Поешь кваску!

Кривонос даже улыбнулся в усы, заметив перемену на лице вожака повстанцев.

... Савва Гайчура когда-то пришел «на слободу», к пану Сенявскому. Тогда еще село Левухи, на Брацлавщине, было маленьким хутором. Прошло лет пятнадцать, в столб на земле, отведенной Гайчуре, был забит последний колышек, и «свободам» пришел конец. Гайчура должен был теперь отбывать барщину, как и все посполитые. Попытался он убежать снова куда-нибудь «на слободы», но не добрался и до соседнего хутора, как гайдуки Сенявского настигли его и, заковав в кандалы, привели назад.

– Что, хлоп, – спросил его дозорец, – надоело так работать? Будешь теперь в браслетах ходить. Дайте ему пятьдесят плетей на память!

Гайчуру потащили на конюшню и за то, что он стойко держался, ни разу не крикнул, еще добавили двадцать пять ударов.

– Пусть теперь жена подорожник кладет. Припекает, хлоп?

– Припекает, – сказал Гайчура. – Как бы и вам не стало жарко!

Хотя вся спина покрылась струпьями, Гайчура должен был ходить на работу. Он решил снова бежать, но однажды вечером зашел к нему сосед с новостью: пан Сенявский все свои поместья сдал на четыре года в аренду Важинскому.

– Теперь будут, верно, другие порядки заводить.

– Чтобы мы унию приняли?

– Об унии не слыхал. Собираются, говорят, мед варить, горилку гнать, скот откармливать.

– Нашими руками!

– Уж это так!

– Ну, пускай арендатор и работает, – сказал Гайчура. – На себя буду хоть день и ночь трудиться, а на пана пусть дураки работают.

– Э, разговоры! Попросись в гуртовщики: говорят, арендатор будет гурты перегонять, так, может, и бежать не захочешь. Оно ведь хорошо только там, где нас нет, а хлопам, видно, на роду написано, чтобы на пана работать.

– Не всегда так было.

– Теперь панов больше развелось.

– Паны тоже голыми родятся. А ты уже нанялся?

– И о тебе с приказчиком говорил.

Гайчура был поставлен погонщиком волов. Два раза в год длинные вереницы возов, запряженные серыми волами, с Брацлавщины ходили на Гданск. Кованые коломыйские возы были полны воску, меда, шерсти, сала, шкур и горилки. В Гданске приказчики Важинского набирали разных сластей, вина, сахару, фарфоровых изделий, тканей, железных товаров и все это развозили по ярмаркам.

На пасху Гайчура прибыл с обозом на Холмщину. В местечке Грубишеве была ярмарка. Издавна здесь стояли две православные церкви, но епископ холмский, насаждая унию, еще в пост выгнал попов, обе церкви перекрестил в униатские и опечатал. В пасхальную субботу к церкви на рыночной площади начали собираться мещане.

Обоз Важинского ночевал на заезжем дворе, напротив церкви. Увидев на площади людей, которые почему-то суетились у входа в церковь. Гайчура направился туда. Когда он вошел за ограду, горожане уже срывали печати и разбивали замки. Был тут монах, который ободрял толпу то стихами из священного писания, то длинной бранью по адресу униатов. Заправлял всем бондарь по имени Яцько Сухой. Сорвав печати, он бросил их на землю и открыл дверь. На колокольне зазвонили во все колокола, и толпа с монахом во главе вошла в церковь. Чтобы изгнать униатский дух, горожане принялись обмывать ризницу и стены. Сапожник Охрим схватил дары и, пританцовывая, стал втаптывать их в грязь. То же самое шорник Климко сделал с антиминсом [Антиминс – церковное покрывало с картиной, изображающей «положение Христа во гроб»], а землю, насыпанную униатами на гробницы, с бранью выбросил за дверь. Несколько горстей земли вынес из церкви и Гайчура.

Хор на клиросе все время торжественно пел молитвы.

Когда монах вышел уже в ризах из царских врат, чтобы начать службу божию, в церковь ворвались монастырские служки с келепами [Келеп – палица с металлическим обухом] в руках и католические монахи с дубинами и начали избивать горожан. Гайчура, оказавшийся здесь случайно, хотел было выйти из церкви, как вдруг один монах огрел его по голове дубиной. Он разозлился, схватил монаха за горло. Монах только подергал ногами и умолк, но на Гайчуру набросилось уже несколько монастырских служек и стали угощать его келепами.

Очнулся Гайчура только в тюрьме. В одной яме с ним сидели и бондарь Яцько, и сапожник Охрим, и шорник Климко, и еще человек двадцать горожан. Гайчуру горожане не знали, но по одежде видели, что он посполитый, и потому никто не был опечален его бедой. По их разговорам он догадывался, что все это кончится плохо и для многих горожан и для него.

– Унию принимать надо, – сказал сапожник Охрим, – и тогда на нас не будет вины.

– Чтобы черту душу продать? – впервые отозвался Гайчура.

– У черта и римско-католических душ хватает! – Сапожник подсел к Гайчуре ближе. – О тебе есть кому просить епископа?

– Кому же еще просить, как не жинке.

– Нужно, чтобы уроджоные просили. Пан у тебя добрый?

– Когда спит!

– Тогда только за деньги сможешь голову выкупить.

– Две гривны заработал за зиму.

– Это и на мизинец не хватит. Плохо, человече, разве только уния спасет.

– Ты мне об унии не говори, а то у меня кулак смерти не ждет, разок стукну – и готово. Добрые кулаки!

– Если бы и голова такой была, можно было бы рискнуть, – и Охрим таинственно подмигнул.

... Приговор люблинского трибунала объявили подсудимым только после жатвы. Бондарь и сапожник были приговорены к сожжению; Гайчуре и шорнику присудили отрубить головы. Прочие горожане должны были выкупить свои головы у епископа по сто гривен и возвратить униатам церковь.

Бондарь Яцько, наверно, не ожидал такого страшного приговора – он побледнел, икнул и словно проглотил язык. А сапожник только выругался. Гайчура молча кусал кончики усов и напряженно думал над словами сапожника.

На другой день к осужденным пришел кафедральный проповедник. Первым упал перед патером на колени сапожник Охрим и начал отбивать поклоны.

– Согласен ли ты, грешник, отречься от схизмы и пристать к святой унии с римской церковью? – спросил проповедник.

– Согласен, отче, помилуйте!

Среди осужденных поднялся шум, они с кулаками бросились на Охрима.

– Кто еще согласен стать на путь праведный и уготовить себе царствие божие? – поднял крест проповедник.

Наступила тишина. Вдруг Яцько-бондарь полез на стенку и закукарекал петухом. Гайчура, не глядя ни на кого, пробормотал:

– Я тут посторонний, я с Брацлавщины.

– Отрекаешься от схизмы, грешник?

– А разве без этого нельзя? Вон, видите, бондарь уже на стопку дерется.

– Принимаешь унию? На колени стань, быдло!

Гайчура засопел, будто тащил воз, и опустился на одно колено.

– А меня отпустят?

Проповедник завернул крест в епитрахиль.

– Вы должны завтра прийти в ратушу с женами и детьми. Оденьтесь по-праздничному, а сверху прикройтесь рубищем.

– А если на мне рубаха рванее рубища, – сказал Гайчура, – может, ее сверху надеть?

Проповедник исподлобья зло сверкнул глазами.

– Делайте так, как приказал преподобный отец епископ! Из ратуши со свечами в руках по двое пойдете через весь город к церкви святого креста. Там вас встретит перед оградой отец архипресвитер; упадите на колени, а когда спросит: «Кто вы, откуда пришли и чего хотите?» – скажите, что вы овцы, непослушные своему пастырю, но теперь, покаявшись, вы пришли просить очищения от схизмы и принятия в унию. Когда отец архипресвитер отпустит ваши грехи, тогда только вы будете приняты в унию, а святой отец епископ похлопочет, чтобы с вас сняли провинность. Вас же, окаянных, – сказал он остальным, – ждет на том свете геенна огненная!

Бондарь Яцько собакой подвывал ему в тон.

Гайчура сбежал, как только его привели в ратушу. Зиму скрывался на хуторах, а весной расспросил дорогу в лес.

Он не стал обо всем этом рассказывать Кривоносу, и другие не знали этого, как не знали, почему дядько Савва так ненавидит униатов.

VII

Проводив казаков, Ярина возвратилась на хутор. Отец и Христя ушли уже в поле, и она на всем дворе осталась одна со своими беспокойными мыслями. В светлице Ярина впервые с любопытством оглядела себя, стыдливо провела горячими ладонями по тугой груди, подымавшей белую сорочку, томно потянулась. В жилах глухо стучала кровь. Колени подкосились, и она опустилась на пол, запрокинула голову и закрыла затуманившиеся глаза. В ту же минуту перед ее взором встал образ Максима. Он не был так красив, как Остап, но сколько ласки в его глазах, в его речи! А как ловко действует он саблей, какой сильный! Ярина даже вздрогнула. И этот рыцарь станет ее мужем, ее защитником. Чего еще можно желать? Но вместо радости почему-то вдруг стало так грустно, что она печально запела:

Плыви, плыви, селезень, тихо по воде,

Ой, приди, моя матуся, ты приди ко мне...

– Ох, не придет... И не посоветует...

Долго еще так сидела Ярина и уже молча бездумно смотрела в землю. Потом лицо ее просветлело. «Ох, глупая я, глупенькая, радоваться надо, а я печалю свою душу». Она вскочила и закружилась на стройных ногах по комнате. «Сижу, выдумываю, а надо же готовиться к венцу, надо же и сорочку вышитую, и платье узорчатое, и шелковый платок». Ярина открыла сундук, полный приданого.

До самого полудня перебирала рушники с петушками, цветастые скатерти, сорочки из льняного полотна, платья люстриновые, клетчатые плахты [Плахта – домотканая (обычно шерстяная в крупную клетку) юбка, состоящая из двух полотнищ], примеряла новый кунтуш. Когда все было снова сложено в сундук, Ярина вспомнила, что в поле должны праздновать «бороду». Люди здесь любили народные обычаи и старательно придерживались их. Ярина тоже любила эти обряды. Она вскочила на коня и поскакала к буераку.

Рожь была убрана, только возле межи торчал еще кустик, похожий на бороду. Женщины стали вокруг кустика и запели:

Ой, да чье ж то жито зашумело в поле?..

Самая красивая из них, жена Мусия, выполола во ржи повилику и осот и обвила кустик красной лентой, а в середку положила горбушку хлеба и щепотку соли – чтобы рожь и в будущем году родила. Женщины припевали:

Ой, чья ж это борода черным шелком повита,

Черным шелком повита, серебром вся залита?..

Закончив жатву, люди оделись по-праздничному и направились к буераку, где в тени уже варился борщ, стоял бочоночек горилки, дудочник играл на свирели веселый третяк. По обычаю, старшая из женщин, Гаврилиха, сплела венок из колосьев и с поклоном подала его Вериге, который встретил их хлебом-солью на своем поле.

– Дай боже, чтобы и в будущем году жито уродило! – сказала Гаврилиха и накрыла венком хлеб.

Вдруг вспомнились убитые гайдуки пана Лаща. Снова с тревогой подумалось, придется ли где собирать урожай в следующем году? И оттого все грустно переглянулись и замолчали.

VIII

На выезде из Чигирина стояла ободранная корчма валаха Чапы. Несмотря на ранний час, к деревянной рассохе уже была привязана пара лошадей, а посреди дороги стояла арба, запряженная серыми волами. За стойкой в корчме сидел старый Иона и считал рыбу. Он был жилистый, смуглый до синевы, буйная шапка волос и густая борода лоснились, как вороново крыло. Разорванная ноздря и большие глаза с красными прожилками придавали его лицу свирепое выражение. В правом ухе болталась у него медная серьга, плисовый жилет был украшен бляшками. Перед шинкарем стоял оборванный казак в лаптях, с корзиной рыбы, которая вяло изгибала сизые спинки, шевелила плавниками. Иона сердито посмотрел на казака.

– Давай, давай и ту большую сюда!

Казак съежился, беспомощно обвел взглядом корчму, где уже пили водку за двумя столами, и потянул корзину с уловом к себе.

– Оставь хоть одну щучку, у меня ведь дети!

– У него дети! Умрут, что ли, твои дети, коль не поедят щуки. Я аренду плачу пану старосте за реку, а ты мне хочешь платить пескарями. Лазаря поет, а сам, наверное, припрятал целый воз. Небось еще и утку какую-нибудь подстрелил?

– У меня и ружья не было.

– Ты, бездельник, и дубиной попадешь. Домна! – Он заглянул в комнату. – Присмотри за прилавком, я выйду.

В дверях, зевая, появилась шинкарка. Она была сухая и высокая, в пестрой кофте и широкой юбке. В ушах у нее болтались крупные кольца серег. Карими, почти черными глазами она обвела корчму: за одним столом пили водку из глиняных кружек и закусывали луком три крестьянина, а рядом с ними стоял в рваном кафтане мальчик с восковым лицом, он голодными глазами заглядывал мужикам в рот. За другим столом сидели два казака чигиринского полка. Один, повернувшись спиной к шинкарке, цедил в кружки горилку из рукава. С шинкарки моментально слетел сон, она вытянула шею в одну, в другую сторону и закричала на всю корчму:

– Иона, они свою горилку пьют!

Казаки притаились. Жадность шинкаря была известна всему полку. Чапа не гнушался и коня увести ночью и человека зарезать. Откуда он брал деньги на то, чтобы тянуться в посессоры [Посессор – арендатор], о том никто не знал, и потому его боялись еще больше. Казаки начали собираться.

– Ты что выдумала? Еще скажешь, что мы сами ее гнали? Твою пьем, хозяйка!

Лицо Домны вспыхнуло, глаза засверкали.

– Чтоб из вас пиявки кровь выпили, чтоб у вас глаза повылазили, руки и ноги отсохли, если я не видела, как ты цедил из бутылки горилку! Иона, где ты ходишь, беги к пану возному, пусть он их в колодки забьет!

Иона возвратился с маленькой рыбешкой в руке и с охапкой сена. За ним по пятам шел казак и сердито бубнил:

– А сено зачем тащишь?

Глаза Ионы покраснели еще больше.

– А у тебя, видно, свои стога завелись, ворюга!

– Иона! – закричала Домна. – Вытряхни из них горилку!

Обе руки Ионы были заняты, а казаки уже направились к двери. Тогда Домна сама выскочила из-за стойки и ухватила казака за штанину.

– А это что у тебя, бродяга?

Казак замахал на нее шапкой.

– Да ну тебя, мерзкая баба, еще безродным оставишь!

Она возвратилась к столам.

– А ты куда это, босяк, руку протягиваешь? – И шинкарка вытолкала за дверь худенького оборванного мальчика, жадно глядевшего на огрызки хлеба, оставленные казаками на столе.

– Черти нищие! – Домна снова зашла за прилавок и облокотилась на стойку. – Они будут свою горилку пить, а ты, дурак, плати за откуп. Как мельницы, всякие там перевозы и покосы – так пану Важинскому дают аренду, чтоб его болячка задушила. А ты богатей от гнилой речки и дорог, по которым никто не ездит! Иона, что ты смотришь на эту дохлую рыбу, как на червонцы? Пан Важинский, чтоб он подавился на первой ложке, и с крестин и с похорон наживается. Взял в аренду земли графа Сенявского, взял местечко Мошны с церковью – вот он и заработает, а ты будешь дулю иметь, если к нему в компанию не пристанешь.

Крестьяне переглянулись и еще ниже склонились над кружками.

Мальчик снова потихоньку подкрался к столу, за которым сидели крестьяне.

– Ты бы ей хоть дулю показал, Иосиф. Для свиней кусок бережет, а человек пусть подыхает!

Иоська с большими, наивными, как у младенца, глазами, стараясь улыбнуться, только болезненно поморщился.

– Дядя Семен, я уже здоров.

– Оно видно, теперь и мухи тебя не боятся.

– Может, есть работа?

– А что ж, приходи, приходи, Иоселе. Починишь старухе свитку. Отощал ты, брат, совсем. Возьми хоть хлеба.

Казак с корзиной, на дне которой осталось около десятка рыбок, покачал головой и направился к двери.

– Так ты и чарки не выпьешь? – насмешливо сказала Домна.

Казаку, должно быть, стало жаль себя: всю ночь ловил рыбу на Тясмине, продрог, и чарка была бы очень кстати. Он сердито почесал затылок, потом пошарил в одном кармане, в другом и безнадежно махнул рукой. Шинкарка улыбнулась.

– Зачем тебе деньги – я нацежу за оставшуюся рыбу!

– Нацедишь? Святая душа у тебя, Домна, да только нет на нее пекла. Ну, черт с ним, лей! Только оставь хоть одну рыбку для жены!

– Завтра поймаешь себе хоть две! – И Домна высыпала оставшуюся в корзине рыбу.

К корчме подъехали два всадника. Домна увидела их в окошко и принялась вытирать стол подолом юбки. На пороге появился Верига.

– Челом! – обратился он к присутствующим.

За ним стоял Гордий Недорезанный. Верига оглядел темную корчму и пожал плечами.

– До сих пор нет? Задержались наши запорожцы! – Они подсели к столу. – А я уже и с батюшкой договорился.

– Обвенчает?

– Требовал, чтобы было от пана разрешение. «Что ты, отче, говорю, моя дочь, благодарение богу, вольная казачка и нареченный – казак». Эй, Чапа, налей горилки!

Чапа вышел из боковушки и метнул на них недобрый взгляд. Здешние казаки шапку снимают перед ним, хлопы паном величают, а эти кричат, как на челядь.

– Домна, – сказал он сухо, – не слышишь разве, что эти голодранцы горилки просят?

Удивленный Верига вытаращил глаза.

– Да ты не видишь, бродяга, что с тобой казак говорит? Поворачивайся живее, а то, как выну саблю, ты у меня не так запоешь!

Чапа почему-то был зол на запорожцев, но сердить их боялся и с сулейкой в руках подошел к столу.

– Простите, панове казаки, уже и Чапе глаза изменяют. – А ты – вон отсюда, к печке. – Толкнул он Домну. – Тут не бабье дело. Панове, чую по повадке, должно, из Сечи?

– А тебе зачем знать?

– Должки кое-какие остались, кабы не удрал – может, уже на осине болтался бы.

– Будь человеком, ирод, так и вешать не станут. Не ты ли это попа подговариваешь, чтобы церковь на откуп отдал?