Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)

Сани продолжали ехать дальше, но настроение у польских комиссаров упало. Они сидели бледные и бледнели еще больше, когда навстречу попадался какой-нибудь верховой и даже пеший крестьянин.

Сильнее всего напугал их всадник, который повстречался по дороге на Переяслав. Высокий, худой и черный, он ехал с низко опущенной головой. Один из шляхтичей узнал в нем джуру Кривоноса и задрожал от страха, но всадник двигался, как выходец с того света, и даже не поднял головы. Где-то дальше он свернул на дорогу, которая вела в Лубны.

Шляхтич не ошибся, это был Мартын. В Богачках, где в прошлом году Максим Кривонос собирал повстанцев, он, как когда-то, через огороды пробрался к хате попа. Поп сидел на круглом стульчике у окошка и чинил чуни.

– Доброго здоровья, отче! – крикнул Мартын.

Священник радостно вскочил, и все морщины его сухого лица сбежались к глазам.

– Максим!

– Нет, отче. Мартын, если еще не забыл!

– А где же атаман?

Мартын опустил голову и глубоко вздохнул.

– Вот тебе, поп, на воск и на масло. – Он поставил перед ним на скамью завязанный рукав с деньгами. – Помолись, отче, за спасение души раба божьего Максима. – Потом подавил спазмы в горле и добавил: – И за Ярину.

IV

Польских комиссаров расселили в Переяславе так, чтобы они не могли собираться незамеченными, а по городу днем и ночью ходили казаки, которые карали на месте за малейшее нарушение гетманских приказов. Это неприятно поразило шляхту, особенно когда она узнала, что для московского посла отведен двор на Шевской улице, против палат самого гетмана.

– Я не пойду на обед к этому хаму! – фыркнул молодой Кисель.

– Еще и не такие неприятности приходится терпеть послам, – назидательно произнес Адам Кисель. – Не нужно сейчас раздражать казаков, еще возьмем свое, когда подпишем договор!

Во время обеда у гетмана польских комиссаров ожидала еще одна неприятность. Кроме казацких полковников, на обеде присутствовали и послы других земель. Гостей принимала пани Елена, выделявшаяся среди дам красотой, нарядом и драгоценностями. Когда гостей пригласили к столу. Адам Кисель, по обыкновению, направился к почетному месту: до сих пор во всех королевствах и княжествах на официальных приемах рядом с монархом сажали послов короля польского. Но тут рядом с гетманом уже сидел гонец московского царя. Кисель, красный как рак, еле передвигая ставшие словно чужими ноги, пошел на свободное место возле посла венгерского короля. Полковник Головацкий ехидно хихикнул:

– Сама себя раба бьет, пане сенатор! Казаки раньше своей кровью служили Речи Посполитой и желали ей добра. А чем нам платили за это?

– Это что, твой первый тост, пане полковник? – спросила, криво улыбнувшись, пани Елена.

– Считай его, пани, тостом за Речь Посполитую! – отбился Головацкий.

– Слушаем тебя, пане сенатор, – сказал гетман, заметив, как ерзает на своем месте Адам Кисель.

– Его величество король польский и великий князь литовский, – начал Кисель уже без прежней спеси, – посылает ясновельможному гетману и всему войску Запорожскому свою королевскую милость.

Едва гетман Хмельницкий открыл рот, чтобы по дипломатическому этикету ответить Киселю, как его опередил генеральный обозный Чернота.

– За то, что мы его на трон подсадили? – едко спросил он.

– Король как король, – пробормотал полковник Золотаренко, – а вот вы, королевичи, все воду мутите. И ты, Кисель, кость от кости нашей, отщепился и пристал к панам-ляхам.

– Женушка моя дорогая, – перевел разговор Богдан Хмельницкий. – Ты не догадываешься, почему мои полковники сегодня такие злые? Чары порожние! Да и табаку, верно, надо натереть казакам!

Адам Кисель хотя и покраснел от злости, но продолжал все тем же проникновенным голосом:

– Богу угодно было, чтобы его королевская милость, светлейший король Ян-Казимир сменил заслуженный гнев на великую милость и оделил тебя, ясновельможный пане гетман, великими дарами. Светлейший король прощает тебе, пане гетман, все твои дела и проступки против Речи Посполитой...

– Речь Посполитая пусть у казаков просит прощения за то, что шляхта, ломая присягу, кровь нашу проливала! – снова выкрикнул обозный Чернота.

– Хуже, чем с псами, обращались с казаками! – добавил полковник Вешняк.

Пока раздавались эти возгласы. Адам Кисель нервно покусывал нижнюю губу, но затем продолжал еще более проникновенно:

– Его милость король польский и великий князь литовский будет печься о том, чтобы казаки и хлопы беспрепятственно исповедовали православную веру.

– Уже и богом распоряжаются магнаты! – буркнул полковник Небаба.

– До сих пор в реестр было занесено только шесть тысяч казаков. Мы согласны увеличить число реестровых до двенадцати-пятнадцати тысяч.

Гетман Хмельницкий, слушавший Киселя весьма рассеянно, на последние его слова криво улыбнулся и так же небрежно кинул:

– Зачем же так мало, если их может быть хоть сто тысяч? Столько будет, сколько захочу.

От этих слов Адам Кисель точно поперхнулся, особенно когда увидел, что гонец московский кивнул гетману головой. Но уже в следующую минуту Ки́сель выдавил на своем словно опухшем лице сладкую улыбку и продолжал:

– Его королевская милость согласен вернуть казакам права и вольности старинные. После договора, который поручено нам заключить, казаки, если желают, сами могут командовать своим войском!

Адам Кисель опустился в кресло с таким видом, будто бог весть как щедро одарил своих хлопов, и ожидал бурной благодарности. Но вместо этого полковник Небаба снова буркнул:

– Теперь вас не спросим.

А Джалалий укоризненно покачал головой.

– У нас же забрали, нам же и даруют, да еще и благодарить велят. Да ты не у пса ли, Кисель, совесть занимал!

Гетман молча продолжал есть. Адам Кисель снова вскочил.

– Будет справедливо, пане гетман, если ты, как верный слуга его королевской милости, в благодарность за такое королевское великодушие будешь стремиться в дальнейшем избегать смуты и кровопролития. Не станешь брать под свою защиту простых хлопов, а будешь внушать им послушание панам...

– Пусть польская шляхта и дальше сосет кровь православных, – ввернул Чернота.

– Теперь вы можете заключить с комиссарами Речи Посполитой договор, – закончил Кисель, все больше теряя гонор.

Гетман Хмельницкий после продолжительной паузы поднялся с кресла и, не скрывая иронии, сказал:

– За великие благодеяния, которых я удостоен через вас от его милости короля, за власть над моим войском и за прощение моих проступков, к защите моего народа направленных, – благодарю. Но незачем говорить впустую: из комиссии ничего не выйдет! В Переяславе нет всех моих полковников, а без них такие дела решать нельзя, так что и начинать не стану.

– Верно, верно! – закричали полковники.

– Всему злу и кровопролитию есть началом и виной польская шляхта. Довольно было времени для переговоров со мною, когда Потоцкие искали меня на Днепре и в плавнях, было время на Желтых Водах и после Корсуня. Было время и при Пилявцах. Теперь уже время прошло. – С каждым словом гетман все повышал голос, лицо его наливалось кровью. – Я добился того, о чем никогда не думал, а теперь добьюсь того, что задумал. Освобожу из ляшской неволи народ украинский! Поможет мне в этом вся чернь до Люблина и Кракова, она от меня не отступится, и я не отступлюсь от нее, ибо народ – это правая рука наша.

– Правда твоя, пане гетман, правда! – поддакивали полковники.

– Знаю, о чем помышляют магнаты, – продолжал гетман. – Прибрав к рукам хлопов, ударить по казакам... Не бывать тому! Теперь терять времени не буду ни под Львовом, ни под Замостьем – это были напрасные надежды на панский разум. Пойду к Белой реке, а став над Вислой, скажу дальним панам: «Сидите и молчите, паны-ляхи!»

– Верно, верно! – кричали полковники.

– Магнатов и князей туда загоню, а будут брыкаться – найду их и там. Мы еще этим клинком поиграем на их толстых шеях. – И он наполовину выдернул саблю из ножен. – Тут, на Украине, и ноги не останется ни одного князя или шляхтича. Довольно пить нашу кровь! А если кто пожелает с нами хлеб есть, пусть будет послушен войску Запорожскому!.. По благословению божию отныне и до скончания веков под властью королей ваших и у вас в подданстве быть не желаем и не будем. А даст нам бог государя благочестивой христианской веры! – И он бросил взгляд на московского гостя. – Через две, может, через три недели начинаем войну! А вам, паны комиссары, завтра же – вот бог, а вот порог!

Комиссары Речи Посполитой опустили головы и уже не поднимали их до окончания обеда.

Полковник Силуян Мужеловский с есаулом и тремя знатными казаками прибыл в Москву вместе с патриархом иерусалимским Паисием в феврале тысяча шестьсот сорок девятого года. Полковник должен был, как об этом говорилось в памятной записке гетмана Хмельницкого, известить царя московского о победе войска Запорожского над польской армией и об избрании короля Яна-Казимира, который, еще не будучи коронованным, обещал казакам оставить все, что они саблей отвоевали. А если это обещание будет нарушено – снова начнется война. В записке была просьба, чтобы царь московский пришел на помощь войску Запорожскому против врагов православной веры, чтобы украинский народ мог воссоединиться с русским.

Посла войска Запорожского поселили на съезжем дворе, где располагались послы и других держав. Москва еще находилась под впечатлением восстания, которое вспыхнуло прошлым летом. Началось с недовольства тяглого населения непомерными налогами, разными службами, частыми поборами. Кроме того, крупные феодалы, не только светские, но и духовные, все больше прибирали к рукам торги и промыслы, с которых жили посады. От них не отставали и купцы. Они разоряли мелких торговых людей, превращали их в своих слуг либо пускали по миру. Повышение цен на соль усилило гнев обнищавшего люда. Недовольны были и дворяне, которых крупные феодалы также разоряли.

Посадские начали собираться возле церквей, советоваться. В эти дни царь Алексей Михайлович возвращался в Москву с богомолья; посадские остановили его на улице, хотели вручить ему челобитную. Царская стража разогнала жалобщиков плетями, а нескольких арестовала. На второй день разъяренная толпа ворвалась уже в Кремль. К посадским присоединились ратные люди. Перепуганные бояре освободили всех арестованных, даже выдали начальника Земского приказа, которого толпа вытащила на Красную площадь и тут же убила палками. Тем временем в городе начался разгром боярских дворов; в трех концах одновременно запылала Москва, и за два дня от Петровки, Неглинки, стрелецких слобод остались только черные трубы. Восстание перекинулось на Сольвычегодск, в Козлов, Воронеж, Курск, до самого Чугуева. Московский царь и бояре поспешили созвать Земский собор для составления нового судебника.

– Видите, пан полковник, – сказал думный дьяк, принимая от Мужеловского верительные грамоты, – у нас и своих бунтарей довольно.

Мужеловский видел, что этот старый дьяк до сих пор еще не отделался от страха, нагнанного местными восстаниями, и ответил, криво улыбнувшись:

– Жаль, пане дьяк, что ты так понимаешь войско Запорожское! Оно ведь только отстаивает свои права и вольности перед польской шляхтой.

Через три дня после этого патриарх Паисий в Чудовом монастыре служил обедню, на которую прибыл царь Алексей Михайлович. На этой обедне был и полковник Мужеловский с казаками. Неожиданно он увидел здесь много киевских монахов. Их вызвал патриарх московский для исправления книг священного писания. Были тут и киевские монахи, воспитывавшие боярских детей, и другие люди из Киева. Правительство московское начало уже выписывать с Украины опытных садовников, виноградарей, маляров. Их известность возрастала в Москве с каждым днем. Доброжелательно народ встречал и послов гетмана. После обедни царь прислал к полковнику Мужеловскому своего думного дьяка Волошенинова спросить казацкого посла о здоровье.

Наконец полковнику Мужеловскому с казаками приказано было явиться ко двору царя московского. Полковнику были поданы ковровые сани из царской конюшни, что вызвало нескрываемую зависть не только у крымского, но даже и у турецкого посла. Для сопровождения посла приехал тот самый думный дьяк, который принимал от Мужеловского верительные грамоты, но сейчас он уже низко кланялся и льстиво улыбался.

Посла войска Запорожского царь московский принял в золотой палате. Он сидел на белом резном троне из слоновой кости, в парчовом платье с золотыми узорами и островерхой, шитой золотом шапке с меховой оторочкой.

Юное лицо его с большими прозрачными глазами напоминало картину хорошего письма. На лавках по обе стороны сидели князья и бояре в длинных шубах и высоких шапках, а еще дальше стояли думные дьяки. Отдельно сидели послы иноземных держав. За троном выстроились стрельцы с пищалями. Своды и стены палаты были расписаны серебряными павлинами и золотыми жар-птицами, лавки и пол устланы яркими коврами. Солнечные лучи проходили сквозь разноцветные стекла окон. Полковник Мужеловский, как того требовали дипломатические обычаи, ударил челом царю московскому, после чего Алексей Михайлович приказал говорить думному дьяку Волошенинову. Дьяк произнес:

– «Великий государь, наше царское величество, гетмана войска Запорожского Богдана Хмельницкого и вас жалуем, милостиво восхваляем и ныне отпускаем тебя к гетману Богдану Хмельницкому. Мы же посылаем с тобою вместе от нашего царского величества к гетману о наших державных делах дворянина нашего...»

Послом царя московского был назначен Григорий Унковский, уже пожилой человек, из Посольского приказа, а с ним подьячий Семен Домашнев. На другой день по глубокому снегу посол выехал на Украину и через две недели прибыл к пограничному городу Путивлю.

У двора путивльского воеводы вся улица была забита людьми, санями, возами. Стоял разноголосый шум: крики женщин, плач детей, мычанье коров.

– Что это такое? – спросил Унковский у писаря воеводы.

– Купцы за подорожными грамотами. Везут продавать хлеб гетману казацкому.

Путивльский воевода Плещеев в этот день был озабочен: задержали трех боярских детей, которые уходили к гетману Хмельницкому.

– Вот, батюшка, что творится! – сказал он, увидев Унковского. – И так ежедневно. Тут бы посадить весь Посольский приказ. От гетмана идут письма, мы отвечаем, а читать по-ихнему не умеем. Видел, какая толкотня во дворе? Буду писать царю, пусть даст подьячего, который понимает украинский язык.

– Ты, батюшка, дай нам покамест своих стрельцов для сопровождения. К гетману запорожскому послом иду!

– Для такого дела коней не пожалею. Но более сорока не дам!

Первого посла от московского царя всюду, начиная от порубежного города Конотопа, встречали и провожали полковники, сотники, атаманы и есаулы – конные со знаменами, пешие с мушкетами. Стреляли из пушек, а жители выражали свою радость приветственными криками. Наконец, через месяц после выезда из Москвы, когда на реках уже тронулся лед, посол прибыл в Чигирин, где находился гетман Хмельницкий. За пять верст до Чигирина Унковского встретил полковник Мужеловский и хорунжий гетмана – они передали ему приветствие от гетмана. А еще через две-три версты, на берегу реки Тясмин, посла встретил сын Хмельницкого – сотник Тымош в сопровождении есаулов, сотников, атаманов и двух писарей, а на другом берегу чернела большая толпа жителей.

Гетман Хмельницкий был болен, но московского посла принял на второй же день. Он встретил его на пороге светлицы, одетый в красный жупан, с саблей на боку и с булавой за поясом. Посол был в длинной шубе, в мягкой островерхой шапке и с посохом в руках. Подьячий нес впереди царскую грамоту и сразу же вручил ее гетману. Хмельницкий приложился к большой сургучной печати на тесемках и передал генеральному обозному Черноте. Возле гетмана слева стояли его сыновья Тымош и Юрась, справа – полковники: Чигиринский Вешняк, корсунский Мозыря, нежинский Шумейко, поодаль еще несколько старшин.

Посол вышел на середину комнаты и, отставив посох, плавным движением головы поклонился гетману.

– Божьей милостью великий государь и царь и великий князь Алексей Михайлович, всея России самодержец и многих государств государь и владетель, его царское величество жалует тебя, гетмана Богдана Хмельницкого, полковников и все войско Запорожское православной христианской веры, велел спросить о вашем здравии.

Гетман ответил, что он, полковники и все войско Запорожское на его царского величества милости бьют челом, поклонился сам, поклонились и все присутствующие, и в свою очередь спросил о здоровье царя Алексея Михайловича и царевича Дмитрия Алексеевича.

Закончив эту процедуру, посол одарил от царя соболями гетмана и всех полковников, а также сыновей гетмана. Меха были пушистые, нежные и легкие, как первый снег. Хмельницкий поблагодарил царя за подарки, вопросительно посмотрел на Унковского, с нетерпением ожидая, что скажет посол.

Передав меха, посол еще более торжественно сказал:

– Великий государь наш за твое, гетман, и всего войска Запорожского доброхотение, что его царское величество себе в цари желаете и хотите под его рукой быть, похваляет!

Гетман и все полковники дружно поклонились.

– Желая быть в помощь казакам, великий государь писал к радным панам польским, чтобы междоусобную брань усмирили...

– Мы и сами их усмирили! – выкрикнул полковник Гладкий.

– А раз через вражду и гонение веры православной, – продолжал посол, – вам у короля польского в подданстве быть немочно и вместе быть немочно, а желаете быть у великого государя в подданстве, то, без нарушения с нашей стороны вечного договора, его царское величество тебя, гетман, и все войско Запорожское жалует и под свою руку принять изволит.

Гетман облегченно вздохнул, и по лицам присутствующих пробежала улыбка удовлетворения, только полковник Гладкий пробормотал:

– Царь московский всегда так скуп на помощь?

По лицу Хмельницкого пробежала нервная дрожь, суровым стало и лицо посла. Он повернул голову в дальний угол и сказал:

– Такие речи говоришь ты, пане полковник, не помня великих царских милостей к войску Запорожскому. Паны радные Короны Польской присылали к великому государю нашему, чтобы дал на вас помощь своими ратными людьми, но царское величество о том и не помыслил. А как царскому величеству известно стало, что у вас, в Запорожской земле, хлеб не родился, да еще и саранча поела, а соли из-за войны ниоткуда провоза не было, и от войны разруха в земле Запорожской сталась, царское величество войску Запорожскому хлеб и соль и разные товары беспошлинно покупать в Московщине разрешил. Люди в селах, то ведомо нам, заявляют: «Если б не царь московский, мы б все с голоду померли». И против поляков из-за неурожая вам бы стоять было невмочь. И это есть, мыслю, войску Запорожскому большое поможение!

Полковники бросали на Гладкого укоризненные взгляды и поддакивали послу: «Так, так, это правда!»

Гетман Хмельницкий поднял булаву.

– За великую милость, – сказал он, – его царскому величеству бьем челом, что его царское величество изволил по милости своей нашей Украине из своего государства запасами разными помочь. Великую радость привез ты, пане посол, войску Запорожскому и всему народу нашему, что его царское величество в нашей просьбе быть под его рукой не отказывает. Никакого нарушения вечного договора не будет: денно и нощно думая, чтобы объединилась Украина и Россия, новому королю Речи Посполитой ни я, ни войско Запорожское присяги не давали и давать не будем!

– Вам вольно посылать к государю бить челом, – сказал посол.

– Посылай послов, гетман! – закричали полковники.

Хмельницкий продолжал:

– Имеем надежду, что его царское величество, царь православный, своими милостями нас не оставит и все войско Запорожское, весь народ наш православный пожалует, под свою высокою руку принять велит! Для этого с тобой, пане посол, к его царскому величеству, к царю московскому, посылаем наших послов!

– Посылай, пане гетман! – говорили полковники. – Волим под царя православного христианского!

Через неделю московский посол, щедро одаренный гетманом, возвращался назад. Вместе с ним в Москву ехал посол войска Запорожского полковник Федор Вешняк, а с ним трое старшин и пять казаков. До реки Тясмин их проводил сын Хмельницкого Тымош с полковниками, а за ними толпой шли жители Чигирина. Дальше сопровождал посла московского до самого Киева полковник Мужеловский с казаками.

За Черкассами послы встретили длинный обоз плотно увязанных возов. На возах сидели, московские люди. Они были одеты еще по-зимнему, а на берегах Днепра уже расцветала весна. Значит, ехали они издалека.

– Откуда, братцы? Что везете? – спросил полковник Вешняк.

– Из Москвы! Везем пушечный припас для гетмана Хмельницкого! – ответило несколько голосов.

Полковник Вешняк признательными глазами посмотрел на посла, положил свою широкую ладонь на его теплую руку и взволнованно сказал:

– Спасибо! Спасибо народу московскому!

В поле дул теплый ветер, а в небесной синеве жаворонки славили весну.

КРАТКИЙ ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Аир – болотная трава.

Антиминс – церковное покрывало с картиной, изображающей «положение Христа во гроб».

Арианин – последователь так называемой «арианской ереси» в христианском вероучении.

Армата – артиллерия.

Байда – добрая душа, душа парень.

Байдак – большой речной челн.

Банит – лишенный прав.

Бардзо – очень, весьма.

Баши – старшина, начальник у татар.

Бернардинцы – католический монашеский орден.

Бискуп – католический епископ.

Бонифраты – католический монашеский орден.

Бунчук – конский хвост на древке, воинский значок.

Бургграф – начальник замка, крепости, города.

Валахи – наемные солдаты, набиравшиеся в Валахии.

Вартуй – стереги, слушай.

Ваць, вашець, вашмость – сокращенное «ваша милость».

Вовгура, вовгур – нелюдимый, бирюк.

Войт – сельский староста, городской голова.

Выписчик – исключенный из списков реестровых казаков.

Гайдуки – надворная стража.

Галаган – бездельник.

Герлыга – посох, палица.

Гетман польный – командующий войсками Речи Посполитой, главнокомандующий.

Глория – слава.

Гнездюк – запорожец, осевший на хозяйство.

Гонт – дранка, тонкие дощечки для покрытия крыши.

Горлица – здесь: народный танец.

Гунцвот – негодяй.

Диаманты – драгоценные камни.

Диссидент – раскольник, отступник.

Джур, джура – ординарец.

Довбыш – литаврщик.

Драбант – наемный солдат.

Дуван – здесь дележ добычи.

Дудек – польская монета.

Дудочка – здесь: народный танец.

Жолнер – солдат.

Запаска – род женской юбки.

Инфамис – осужденный.

Калгановка – водка, настоенная на корне калгана.

Канчук – плеть.

Капуцины – католический монашеский орден.

Кармазины – так называли запорожских казаков, носивших красные жупаны.

Кварцяное войско – польское войско, оплачивавшееся поквартально.

Келеп – палица с металлическим обухом.

Кендюх – коровий или бараний желудок.

Керсетка – женская кофта, безрукавка.

Кирея – бурка с капюшоном.

Клейноды – знаки отличия, атрибуты в части.

Клуня – амбар для хлеба в снопах.

Кныш – ячменный хлебец.

Кобеняк – верхняя одежда вроде тулупа.

Кодак – польская крепость на Днепре.

Коляда – здесь: подать.

Комора – амбар для зерна.

Конвокационный сейм – польский сейм, созывавшийся в особо важных случаях.

Кошара – сарай, загон для овец.

Кресало – огниво.

Куман, куманец – кувшин для вина.

Кунтуш – верхняя одежда, кафтан.

Лайдак – бродяга, бездельник.

Лановой – надсмотрщик за полевыми работами,

Лугари – низовые запорожцы, проживающие в плавнях.

Луг. Великий Луг. Низ – старинные названия местности неподалеку от устья Днепра.

Маестат – величие, державность

Маетность – имение, поместье.

Маркитантка – мелочная торговка (преимущественно съестными припасами), сопровождавшая армию в походе.

Маршалок – дворецкий.

Мечет – очаг.

Миля – старинная мера длины.

Мисник – настенный шкаф или полка для посуды.

Мосьпан – польское обращение, сокращенное – «милостивый пан».

Мытное – подать, податной сбор за продажу товаров.

Намитка – головной платок, повязка.

На слободу, идти на слободу – переселяться на вольные земли.

Негодзивый – гнусный, подлый, негодный.

Оковитая – водка.

Окрайка – подпояска, пояс.

Опрышки – повстанцы.

Органка – пищальная батарея.

Ординация – определение прав и обязанностей.

Оселедец – чуб на бритой голове запорожца,

Официалист – должностное лицо.

Паланка – укрепленное поселение.

Пахолок – слуга.

Пенёнзы – деньги.

Пернач – знак полковничьего достоїнства.

Плахта – домотканая (обычно шерстяная, в крупною клетку) юбка, сосюящая из двух полотнищ.

Плебс – простой народ, простонародье.

Подкоморий – придворный советник.

Подскарбий – казначей.

Подымное – налог с дыма, дымовой трубы.

Посессор – арендатор.

Послушный – крепостной.

Посполитое рушение – всеобщая мобилизация.

Посполитые – крестьяне.

Постолы – род обуви из сыромятной кожи.

Потурнак – отуречившийся.

Привилей – привилегии.

Примас – старший из архиепископов.

Прощальник – казак, прощающийся с друзьями перед уходом в монастырь.

Пшепрашам – по-польски прошу прощения, извините.

Радник, райца – советник.

Ребелия – здесь: бунт.

Ребелизант – бунтовщик.

Региментарь, рейментарь – военачальник.

Рейтары – конные наемные немецкие войска.

Рендарь – арендатор.

Респект – уважение, почтительность.

Речь Посполитая – старинное название Польского государства.

Ропа, рапа – вода, насыщенная солью.

Саджак – правитель турецкой провинции.

Сала маха – род кушанья из хлеба, соли и чеснока.

Салтык – лад, склад, образец.

Сардак – кафтан.

Сволок – матица, балка, поддерживающая потолок.

Скарбница – касса, сокровищница.

Спорыш – трава.

Старшина – собирательное название казацкой верхушки, командования.

Субтильная – нежная, хрупкая, слабая.

Сулейка, сулея – посуда для вина.

Схизматы – так поляки, католики, называли православных.

Тиун – сборщик податей.

Товариство сечевое – население Сечи Запорожской, связанное законами и обычаями товарищества и дисциплины.

Уния – насильственное объединение православной и римо-католической церкви под властью папы римского.

Уроджоный – родившийся благородным, родовитый.

Урядовец – должностное лицо.

Файно – хорошо, красиво.

Халупник – безземельный крестьянин, живущий в чужой хате.

Хоругвь – здесь: воинская часть.

Чауш – татарский чиновник.

Черная Рада – казацкое вече, собранное против воли старшнны, гетмана.

Чинш – оброк, налог за право пользования землей.

Чумбул – отряд татарской конницы.

Элекционный сейм – сейм, на котором избирали короля.

Янычарка – турецкая сабля.

Ясырь – живая добыча, мирные жители, захваченные в плен татарами.