Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

За продолжение наступления была вся присутствовавшая на раде старшина, но говорили о нехватке оружия, пороха, даже хлеба.

– Московская земля, спасибо ей, помогла уже оружием, – сказал Хмельницкий, – к ней снова обратимся. А царя московского надо просить принять Украину под свою руку!

На этой же раде утвердили универсал ко всем способным владеть оружием, чтобы собирались на конях под Белой Церковью – воевать панов-ляхов.

– Допиши, пане Зорка, – сказал Хмельницкий, прочитав универсал, – «на добрых конях».

– А где посполитые возьмут этих «добрых коней»? – недовольно спросил Кривонос.

– Кому взять негде – пускай на земле работают.

– Истинно разумно! – подхватил Золотаренко. – Кто же будет сеять, косить, если все оказачатся?

– Если все станут казаками, есть будет нечего! «На добрых конях...» Теперь правильно. – И подписался: «Зиновий Богдан Хмельницкий, гетман славного войска Запорожского и всея по обоим берегам Днепра сущей Украины Малороссийской».

Когда старшины уже расходились, Хмельницкий задержал Максима Кривоноса и спросил:

– А ты как бы сделал, Максим?

Максим долго молча тянул себя за ус, наконец проворчал:

– К земле бы ухо приложил, Богдан.

– И я не о себе пекусь. Мне бы и одного Суботова хватило, а для народа земли до Белой Церкви – и то мало. Но это уже – держава: всему надо толк дать, и о малом и о старом подумать... Постой, тебя поздравлять надо?

– Поздравляй! Скоро и Волынь освободим от польской шляхты. Залили сала за шкуру: в Полонном мещане сами ворота отворили.

– Да ты, человече, о себе-то думаешь когда? У тебя же, я слышал, жена нашлась?

Кривонос смутился.

– Если бы ты, пане Богдан, увидел, как она гнала Ярему Вишневецкого! Казак, а не баба: знай свое твердит – давай мушкет, буду воевать.

– Хорошо, коли баба стала казаком, плохо, коли казак бабой становится.

Максим Кривонос покраснел до ушей. Это был намек на него! Пусть они сейчас и не на Сечи, куда не имеет права ступить женская нога, но ведь он же не перестал быть запорожцем. А между тем Ярина с ним! А куда ей податься? Возвратиться на опустевший хутор Пятигоры?

Ехать к свекрови, которой она еще никогда не видала? Да и жива ли еще свекровь? А у него разве не стынет сердце от одной только мысли, что они снова могут разлучиться? Хмельницкий увидел на лице Кривоноса страдание и перевел разговор на прежнюю тему:

– Так, говоришь, Волынь скоро освободим? И в Галиции то же говорят.

– Восстает народ, – громче, чем нужно, ответил Максим Кривонос, тронутый чуткостью Хмельницкого.

– Туда нужно наших больше посылать, особенно во Львов. Пусть рассказывают простому люду, почему восстал народ на Украине, за что бьется.

– Это можно. Посылаю на Покутье обоз за солью, и их подвезут.

– Обязательно пошли. Только знаешь – хлоп больше действует в лоб, а тут иногда и женская хитрость нужна.

Сердце Кривоноса вдруг больно сжалось.

– Раз жена у тебя такая боевая, Максим, – продолжал Хмельницкий, – пошли ее во Львов! Знаешь, тут слово, там слово... И с тамошними повстанцами нужно нам наладить связь. Может, и с польскими удастся. Известно мне, что не в одном селе бунтуют польские хлопы, а это помощь нам. Таких будем поддерживать. Поймет ли это твоя жена?

– Поймет, Богдан... Она у меня... – И Кривонос снова покраснел, как юноша.

– Вот и на человека стал похож, – улыбнулся Хмельницкий. – А у меня Тымош из Крыма вернулся. – Его лицо засветилось отеческой лаской. – Приходи вечером с хозяйкой: наслышан много, хочу посмотреть!

III

Мусий Шпичка на одном возу, Ярина на другом двинулись из Чигирина, как только стало рассветать. Возы были нагружены рыбой.

Если бы у Мусия и Ярины стали допытываться, кто они и откуда, нужно было отвечать, что из челяди киевского войта пана Ходыки, а что он торгует солью, о том хорошо знали на Покутье.

Соль завозилась на берега Днепра из Галичины, из-под самой Трансильвании. Там добывали из колодцев ропу [Ропа, рапа – вода, насыщенная солью] и вываривали ее лепешками в дюйм толщиной и в два дюйма длиной. Соль хотя была привозная, но дешевая. Употребляли также и коломыйскую соль из ольховой или дубовой золы, та была еще вкуснее.

Сколько ни ехали они Киевщиной и Брацлавщиной, ни в селах, ни в местечках польских панов уже не было. Поместья и корчмы стояли пустые, а то и сожженные. Ночевать остановились в селе Кущинцах. Пахло свежеиспеченным хлебом и дымом.

– Что это, и здесь у огонька грелись? – спросил Мусий у старого казака, единственного встреченного им на улице.

– Эге! Попалили к дьяволу панские скирды. Вот хлеб святой так и пахнет.

– И люди погорели? Что-то не видно.

– Тоже выдумал! К Хмелю подались. Показачилось все село. Кабы не болезнь – удушье, ты бы и меня здесь не застал.

– Заезжий двор в местечке есть?

– Да есть, только хозяин тоже пошел казаковать. Даже на двух конях. Такой уж бравый казак!

– Так где ж переночевать можно?

– Заворачивай ко мне во двор, коли есть охота. Конюшня свободная: сыны тоже поехали казаковать. Как в пустыне стало.

Мусий поставил возы посреди двора.

– Закати, казаче, под поветь.

– А что такое? Ведь ясно?

– То-то и оно, дождь будет. Видишь, как воробьи к земле припадают. Идите себе в хату, а я сам с конями управлюсь.

– Иди, Ярина, я тут лягу, – сказал Мусий.

– Ты что, может, за кладь боишься? – вдруг обиделся старый казак. – Плюнь тому в глаза, кто нас зовет ворами. Чтоб они им повылазили, как у сынов чертовых, на лоб! Я тебе говорю по правде по казацкой, а ты мне поверь по-своему, хоть по-рыбацки: пускай бы твои возы были насыпаны червонцами, а тронет их какой вражий сын – я первый обломаю руки-ноги...

Мусий видел, что, пожалуй, конца этой ругани не будет, повернулся и пошел в хату. Казак был зажиточный.

В светлице на одной стене висела фузея и кривая сабля, на другой – «Мамай» – картинка с подписью: «Всяк се может скажет, что я со рыбы родом. Нет бо, – от пугача дед мой плодом». Пол был устлан травой, пахло свежей зеленью.

Старенькая хозяйка обрадовалась гостям.

– Недаром я ложку забыла на столе. Какое же вы молоко любите, парное или топленое? – и через минуту уже принесла и того и другого.

Ярина такими глазами смотрела на хозяйку, как будто уже где-то видела ее. Наконец глубоко вздохнула и сказала:

– Как вы похожи на мою тетку Христю!..

– А мать где?

– Матери не помню, говорят, дозорцы замучили.

– Сиротка, значит. Так пей, пей, серденько.

На второй неделе пути, уже где-то за Збручем, Мусий и Ярина встретили обоз. Люди ехали верхом и на возах. Передовой одет был в коричневый расшитый сардак [Сардак кафтан] внакидку поверх вышитой сорочки, на голове – шапка с павлиньим пером, на ногах постолы из сыромятной кожи. Он был еще молод, с серыми глазами, продолговатым лицом и русыми усами. Так же было одето и большинство парубков, ехавших следом за русым вожаком. У каждого из них на шапке торчало если не павлинье перо, то хоть зеленая веточка.

Ярина, еще издали заметив встречных, пересела на второй воз. Всю дорогу она была печальна и молчалива: сама не ожидала, что так тяжела будет разлука с Максимом. Пока была рядом с ним, не так боялась за него, а сейчас ни о чем другом думать не могла: все ей чудилось, что Максим уже зарублен или застрелен. А она видела собственными глазами, как он пренебрегает опасностью. И тяжкий вздох вырвался у нее из груди. Мысли ее прервал голос Мусия:

– Ты не бойся, Ярина, я им зубы заговорю.

Ярина при виде всадников точно ожила. Она с удивлением смотрела на их расписные уборы. Парубки одеты были не роскошно, как шляхтичи, напротив – даже бедно, но в то же время и чрезвычайно живописно. Точно все они вырядились в церковь, под венец. И хотя в руках кое у кого были не только дубинки, но и мушкеты, выглядели они, однако, ничуть не воинственно. Дорогу обступал густой лес, но Ярина нисколько не испугалась этой ватаги. От толпы отделился один верховой и поравнялся с ними:

– Куда едете?

– Во Львов, – спокойно ответил Мусий.

– Кто такие?

– Челядь киевского пана войта.

– Киевского? – обрадовался парубок.

– Пана Ходыки.

– Что везете?

– Рыбу продавать.

– А где ты встречал казаков?

– На Подолье с ними не разминешься. Это, богу хвала, у вас тихо, а там поместья жгут, панов убивают, католиков режут.

– Погоди, погоди. Пане атаман, это хлопы из Киева, иди-ка скорее, послушай.

– А вы кто такие будете? – строго спросил Мусий.

Ярину удивила их речь, отличавшаяся от надднепровской. Она вопросительно подняла на них глаза. Всадники переглянулись.

– Ого, какие файные дивчата в Киеве!

– А вы нас не бойтесь: мы есть опрышки [Опрышки – повстанцы]. Мы убиваем только панов да католиков, – сказал русый, видно, их атаман.

– А мы и не боимся, – горделиво отвечал Мусий.

Опрышки смотрели на Мусия с любопытством.

– Что делается на Украине? Правда, что казаки разбили панов-ляхов под Корсунем?

– Разве что на четвереньках кто уполз.

– Ой, файно! Значит, правда? – обрадовались опрышки.

Они уже все собрались у возов.

– И в Киеве уже нету панов?

– Не только в Киеве – и на Киевщине. Повстанцы гонят всех панов подряд, чтобы духу их не осталось на Украине.

– И к нам придут казаки?

– Еще и до Варшавы доберутся. Они такие.

– Тогда мы все станем казаками!

Мусий уже удостоверился, что перед ним кияки, как называли галицийских повстанцев. Они почти все были с увесистыми дубинками – «киями». Он тихонько перекинулся словцом с Яриной и уже громко сказал:

– Хотел вам поведать об одном деле, да не знаю, кто вы? Как бы еще в беду не попасть.

– Что за дело? Говори! – приказал русый, выделявшийся своей гордой осанкой. – Я – Семен Высочан. Слышал о таком?

И Мусий и Ярина с любопытством посмотрели на него: Кривонос не раз поминал ватажка повстанцев на Галичине Семена Высочана и даже посылал к нему людей для связи. Только люди эти почему-то не вернулись назад. Ярина тут же хотела о них спросить, но Мусий перебил ее:

– Верно, Высочан? Тот, что водит повстанцев на Покутье?

Атаман невольно приосанился.

– Что имеешь сказать? Он самый!

– Про универсал гетмана, пана Хмельницкого, слыхали? Зовет всех в казаки.

Повстанцы ничего еще об этом не знали, тогда Мусий вытащил спрятанный на возу завернутый в тряпочку листок синей бумаги и стал читать вслух. Опрышки зашумели, загомонили, наконец один возбужденно крикнул:

– Под знамена гетмана Хмельницкого! Под знамена!..

Призыв этот пришелся опрышкам по душе, они кидали в воздух шапки, обнимали друг друга, хлопали Мусия по спине.

– Вот он, Киев! Такие файные дивчата, такие разумные хлопы! – кричал опрышек, первым подскакавший к возу Мусия. – Я сразу догадался. Чтоб мне провалиться, если я не поеду в Киев! Пане атаман, веди нас под знамена Хмельницкого!

Опрышки поехали дальше, но Высочан повернул обратно, подъехал к возу Ярины и прямо спросил:

– Ты, девушка, что-то хотела мне сказать. Не ошибся?

– Где наши хлопцы, которых атаман Кривонос посылал к тебе? – в свою очередь спросила она, нахмурив брови.

– Ко мне? – удивился он, но тут же заметил: – Кто-то едет... Где вас искать?

– Еще не знаю: мы впервые...

– Поезжайте на Кисельку, к казаку Трифону. Я через три дня наведаюсь, сестрица! – И он поскакал к своей ватаге.

На четырнадцатый день Мусий Шпичка и Ярина подъезжали ко Львову. Первое, что они увидели, была кладбищенская церковь на Лычаках, дальше, по правой руке, – дворец. Ярина позднее узнала, что это был замок Вишневецких, а рядом францисканский костел святого Антония, затем дворец Бисикирских, костел и монастырь капуцинов [Капуцины – католический монашеский орден], а по левую руку – бонифратов [Бонифраты – католический монашеский орден]. Тут дорогу преграждали первые оборонные валы. За ними был костел и монастырь бернардинок. Потом они обогнули большой костел и монастырь бернардинцев, обнесенный высокими стенами. За монастырем лежал город Львов, также обнесенный каменными стенами с бойницами, валами и рвом, наполненным водой. Через стены были видны шпили костелов, ратуши, валашской церкви, высокие дома. Над зубчатыми стенами подымались башни а вышки.

Каменные дома были в два и в три этажа, тоже с маленькими оконцами, напоминающими бойницы в башнях.

Над городом возвышалась одна гора голая, обрывистая, а другая с башней, обнесенной стенами. Вокруг зеленели сады и левады, из зелени выглядывали то кресты костелов и монастырей, то беленькие хатки пригородных жителей, то роскошные дворцы.

Мусий решил сперва распродать товар, а потом уже искать казака Трифона и потому направил лошадей по деревянному мостику к Галицким воротам под огромной круглой башней с зубцами и бойницами, но его остановил страж с алебардою.

– Квиток есть?

– Какой тебе еще квиток, я рыбу продавать везу!

– Ну и вези на старый рынок. Разогнался, как к себе во двор!

– А отчего же нет?

– Так ты, хлоп, хочешь переночевать в яме?

Мусий нахмурился и повернул лошадей.

– Скажи хоть, куда ехать?

– Ты не с Днепра ли? Какой важный! Поворачивай направо, вдоль валов, выедешь на Краковское предместье, там сам увидишь.

Краковское предместье было побольше иных городов на Киевщине, а базар напоминал настоящую ярмарку. Мусий обрадовался, что не придется долго возиться с рыбой, и уже нацелился куда стать, когда тиун, собиравший мытовое, остановил коней.

– Куда едешь?

– Ты не видишь?

– Квиток есть?

– Нет на вас погибели! – уже обозлился Мусий. – Какие еще тебе квитки? Мы люди православные, у себя дома. Я хочу рыбу продать. Геть с дороги!

– Так ты, схизмат, не знаешь, что вам не дозволено, когда вздумается, продавать? Поворачивай обратно! Будет ярмарка, тогда и продашь!

Ближайшая ярмарка должна была быть только через месяц. Мусий озабоченно поскреб затылок, но не успел еще повернуть лошадей, как к возу подбежал рыжий человек с окладистой бородой, в черном кафтане и бесцеремонно сунул руку под рядно.

– Рыба? Чебак? Сколько?

За ним подбежало еще несколько перекупщиков и начали рвать чебака на куски, нюхать, пробовать на вкус. Потом закричали, перебивая друг друга:

– Пхе, ну и соленая! Покупаю. Сколько?

У Мусия не было нужды зарабатывать на рыбе, а потому и назвал он совсем дешевую цену.

– Пять коп чохом!

– За дохлую рыбу? Я даю две копы.

Мусий обиделся за свою рыбу и презрительно сказал:

– Сам ты дохлый, хотя и краснорожий. Я еще православный, не стану обманывать бога. Дохлая рыба?! Пускай рука у того отсохнет, кто положил на этот воз хоть одну рыбину, которой не захотелось бы закусить после чарки оковитой. Пускай глаза у того повылазят...

– Ну, хорошо, я даю три копы.

Но Мусий как будто его и не слышал и все продолжал клясться.

– Я даю четыре!

– Он дает четыре, – возмутился рыжий покупатель. – Он миллионер, князь Заславский! Приехал из самого Бара, навез заложенного ему добра, а теперь будет вырывать у меня изо рта кусок хлеба. Я ее еще вчера купил! – Он вскочил на воз, схватил в руки вожжи и погнал лошадей к своей лавке, оставив посреди улицы споривших перекупщиков.

Пока Мусий торговался, Ярина глядела по сторонам. С беззаботным видом проезжали поляки; паненки, окруженные кавалерами, весело щебетали, шляхтичи бесцеремонно расталкивали мещан, которые ходили перепуганные, собирались кучками посреди улицы и с тревогой поглядывали на площадь, где в муках умирали посаженные на кол верховоды восстания в Каменке-Струмилевой – колесник Яцько, плотник Мартын и овчинник Гопка.

В каждой кучке кто-нибудь рассказывал об ужасах, которые пережил, либо о которых слышал от других. С каждым днем во Львов прибывало все больше и больше беглецов. Раньше они бежали с Украины, с Днепра, но в последние дни начали прибывать уже из Польши. И это нагоняло на горожан еще больший страх. Видно, один из таких беженцев и собрал вокруг себя огромную толпу. Он размахивал костлявыми руками и кричал:

– Пускай украинский хлоп воюет против католиков, но ведь мы же поляки, одной истинной, римско-католической веры. Вы Липницу Гурну знаете, на Подгорье? Два дня как я оттуда. Мало того, что там через одну стоят пустые халупы, убежали хлопы в Венгрию с женами и детьми и весь скот угнали. Так те, что остались, такой себе закон взяли: пана ни в чем не слушать, барщину и отработки не отбывать. Что же это, я сам должен работать, как хлоп? Может, и не пошел бы с ними иной – угрожают кто будет слушаться пана – бить того, из халупы выгонять, а то и вовсе жечь с халупой вместе.

– Посполитые Бохни уже шесть недель не хотят отрабатывать барщину, – сказал второй. – Поймали на базаре казака...

Отдельной группой стояли евреи, тоже встревоженные и растерянные, и слушали, что происходит на Украине.

– Боже отцов наших, воздай за смерть сыновей своих! – молитвенно произнес старый еврей, воздев руки к небу!

– Вижу, и нам уже нужно подумать, – в тон ему сказал второй, – уже и у нас начинается. Поместье пани Козловской в Гуминском знаете? Ну, так его уже погромили хлопы.

– Хромой Герш вчера еле вырвался живой из Княгинина, а шляхтичей мещане поубивали и разграбили.

– Что значит Княгинино, когда повстанцы захватили уже Луцк, Клевань, Олеку!

– Луцк далеко еще, а вот уже под Львовом, в Трембовле, в Сокале жгут дворы. На большаках панам хоть и не показывайся – калечат и убивают.

– Надо бежать, евреи.

– Какой пан нашелся! Куда? Верно, не слыхал, что в своем универсале пишет галицкий подкоморий.

– Барабанщик объявлял: из-за Днестра и из Молдавии бездельники тоже толпой идут. А может, на Белой Руси тихо? Так вы, значит, глухие!

Ярина хотела услыхать что-нибудь о ватаге Семена Высочана, но все говорили о каком-то попе Грабовском, который собрал около четырех тысяч повстанцев, захватил Калуш, разрушает замки.

Когда возы были опорожнены. Мусий стал озираться по сторонам.

– Может, что купить хочешь? – спросил лавочник.

– Смотрю, где тут улица, на которой православному переночевать можно.

– Нам, хлоп, и без тебя тесно. Поезжай на хутора – вон Киселька за Лысой горой.

– Вот так русинский город! – покачал головой Мусий, когда они выехали с рынка. – Как собаку, гоняют православных... А говорят, что казаки лютые!

Казак Трифон жил хутором возле прудов Кисельки. Хата, комора, хлев радовали глаз своими белыми стенами, ровно обведенными красной глиной, и петушками над окнами. На огороде высились мальвы, пестрели гвоздики, чернобривцы, переливалась шелковая трава. Все это своими руками посадила Трифониха. Но эта Трифониха неделю назад заболела и третьего дня померла.

Трифон услышал, что люди просятся переночевать, и крикнул из хаты:

– Пускай ночуют, может, хозяйка их накликала: она всегда рада была чужим людям. – Он уставился выцветшими глазами в стену и закачал головой: – За шестьдесят лет и причастия святых тайн не удостоилась.

Трифон казаковал еще при гетмане Петре Сагайдачном. И хотя гетман приписал его, как и всех запорожцев, к Братскому монастырю в Киеве, но Трифону дела не было до религии, пока униаты не захватили православной церкви Иоанна Крестителя. После этого Трифон стал первым врагом униатов. Вот и сейчас из-за них жена умерла без причастия, из-за них нельзя и похоронить ее по-человечески.

Ярину Трифон приметил на следующий день, когда она возилась вместе с соседками у печи, как водится на похоронах. Потом она пошла доить коров, натаскала воды в корыто. Все это делала быстро, ловко и без лишней суеты. Трифон вспомнил свою хозяйку и замигал мокрыми ресницами. У него было два сына, старший уже женатый. Он покуда жил вместе со стариками. А теперь невестка может сказать: «Зачем это мне работать на всех?» Надо искать хозяйку, и Трифон снова загляделся на хлопочущую Ярину. Вот бы найти такую работницу, может, не так бы заметна была и смерть жены?

– Кабы ты, девка, стала ко мне на работу! – сказал он просто, когда Ярина подошла к покойнице снять нагар со свечей. – Ты чья будешь?

Ярина не ожидала такого вопроса и смешалась, а Трифон продолжал тихим, смиренным голосом:

– Ты, как, бывало, хозяйка моя, царство ей небесное: без суетни, а все складно. А работа какая – приглядеть за коровами, овцами, накормить свиней, сварить поесть, обстирать, ну и молоко утром разнести по панским дворам. Им чтоб чистенько.

Старый казак ей понравился: он чем-то напоминал ей отца, и она даже покраснела, когда пришлось соврать:

– Да будет ли мне какая корысть: я у киевского войта получаю десять злотых в год и черевики.

– У меня будешь иметь пятнадцать да еще запаску! Ты как, мужняя жена или белая голова?

– Кто бедную дивчину захочет сватать!

– Мы тебя тут сразу замуж выдадим!

Ярину всю дорогу грызла мысль, где она найдет во Львове пристанище, чтобы, не обращая на себя внимания, иметь возможность бывать среди людей. Хутор казака Трифона в этом отношении был вполне подходящим, а работа ее ничуть не пугала. И если так – не нужно будет перед Трифоном сразу открываться, и Высочану бывать здесь сподручно. Ярина охотно дала согласие.

IV

В Варшаве собрался конвокационный сейм [Конвокационный сейм – польский сейм созывающийся в особо важных случаях]. Смерть короля, пленение обоих коронных гетманов, крестьянские восстания требовали принятия неотложных мер. Сейм был высшим правителем, законодателем, судьей. Он состоял из двух палат: сената, где заседали все епископы с примасом [Примас – старший архиепископ] архиепископом гнезненским во главе, все воеводы, каштеляны и министры, и посольской палаты – из послов уездных сеймиков. На сейм съехалась также масса жадной к банкетам и слухам окраинной шляхты. Каждый такой шляхтич притащил с собой, кроме надворной милиции, еще и кучу пахолков. Варшава стала похожа на муравейник – опьяневшая от вина, от музыки, от блеска!

Казацкие депутаты прибыли за неделю до начала сейма, их никто не встречал, никто о них не заботился.

– Оно и лучше, – сказал Вешняк, когда они расположились в небольшом домике, арендованном на время сейма. – Меньше будут знать о нас – головы сохранней. Видели, какими глазами нас на улице провожают?

– Не все ли равно, – сказал Болдарт, человек флегматичного характера.

– А мне это, что перец к оковитой, – смеялся Лукиан Мозыря. – Я бы нарочно их дразнил, пускай у магнатов печенка пухнет.

– А не думаете вы, что нас не захотят выслушать?

– Тогда сразу посадили бы на кол.

– Еще успеют, панове, не тревожьтесь, – пытался шутить Мозыря.

На следующий день послы отправились нанести визит канцлеру великому, пану Осолинскому, однако принял их только подканцлер.

– По какому поводу? – проскрипел он, как немазаное колесо.

– Приехали изложить перед сеймом прошение, – сухо отвечал Вешняк.

– Чтоб не всех сразу вешали?

– Это наука нетрудная, пане подканцлер!

Подканцлер метнул на Вешняка гневный взгляд.

– Оставьте адрес. Вас вызовут.

Такой прием не сулил казакам ничего хорошего. Каково будет решение сейма – им было безразлично, все равно казакам с ним не согласиться. Но если и дальше так пойдет, можно ожидать чего-нибудь и похуже. Даже перед носом короля шляхта не стеснялась размахивать саблями.

Наконец долгожданный день настал. К Мазовецкому замку двинулись сенаторы и послы, за которыми следовала их челядь, по тысяче и больше всадников. Надворное войско магнатов тесным кольцом окружило Мазовецкий парк, а шляхта заполнила приемные покои замка.

Сейм открыл примас, восседавший на королевском кресле. Речь его была коротка:

– Панове сенаторы, панове послы! Богу всевышнему угодно было забрать от нас в лоно свое возлюбленного короля Речи Посполитой, Владислава Четвертого. Покарал нас бог и его святые страсти еще и казаками: плебс [Плебс – простой народ, простонародье] восстал по всей Украине, закона народ не соблюдает и верноподданство панам своим ломает. Дым геенны огненной смрадом своим мутит разум посполитых уже и на Червонной Руси и в Литве, достигает порога и столицы нашей. Вознесем же молитвы ко престолу всевышнего, чтоб даровал он нам короля мудрого и послушного, чтоб он помог нам загасить страшный пожар, пламя коего грозит поглотить корону. Да поможет нам бог!

С первых же выступлений сенаторов и послов стало ясно, что при королевском дворе существуют две непримиримые партии. Одну из них возглавляет канцлер Осолинский. Он изложил свою позицию, обрушившись на тех, кто непомерными поборами, гордыней и недомыслием раздразнили казаков и хотят впредь их дразнить.

– Казаки и далее могут оставаться покорными королевской милости, владычеству Речи Посполитой! – сказал Осолинский. – Хмельницкий прислал депутацию просить у его королевской милости прощения. Неужто слепая жажда мести затмит нам разум и мы не воспользуемся случаем снова вернуть в послушенство хлопов наших по обе стороны Днепра?

– Вернем их огнем и мечом, пане канцлер! – выкрикнул Иеремия Вишневецкий и взбежал на трибуну.

Шляхта уже прослышала, как он удирал от повстанческого полковника Кривоноса под Махновкой, и встретила его холодно. Раздражала магнатов его спесь. Князь охранял свои поместья и не оказал помощи коронному войску. А теперь он истерически выкрикивал:

– Никакого замирения с казаками быть не может! Когда хам посягает на священные права шляхты, ему надо голову рубить, а не умащать оливою, как предлагает пан Осолинский. Одно из двух: либо унижение шляхетской республики, либо уничтожение казаков. В Немирове я посадил на кол десять казаков, тринадцати отрубил головы, шестерых повесил, а скольким выкололи глаза, отрубили руки, ноги – и не считал.

В зале страсти разгорались: одни одобрительно кивали, другие возмущались.

– А меня за это сожгли дотла! – проскрипел киевский воевода Тышкевич.

Но князь Вишневецкий, любуясь собою, продолжал:

– Пусть ребелизантов слушает на сейме пан канцлер, а князь Вишневецкий будет их сажать на кол!

– А где был пан Вишневецкий, когда Хмельницкий топтал наши знамена? – с озлоблением крикнул князь Доминик Заславский.

Вишневецкий сделал вид, что не слышит, и под смешанный гул зала сел на свое место.

Похвальба Вишневецкого своей расправой над казаками вывела из себя чашника волынского Лаврентия. Это был седой уже человек, говорил он хотя и мягко, но язвительно:

– Милостивые паны, братья! Когда бы не столь значительная опасность угрожала государству, не стал бы я отвечать на слова князя Вишневецкого и на его дела, а их и с делами деспотов восточных равнять невозможно. Но я по убеждению совести и натуры, будучи избран от братии моей в послы, должен возвестить сейму то, чего ныне требует благо республики. Панове, не большую ли часть ратников призываете вы из народа греко-российской веры, народа, который, ежели не будет он доволен, не может на защиту вашей державы грудью встать? Кто же, о боже живой, не видит, какие великие утеснения и нестерпимые обиды сей старинный русинский народ терпит? Начну с Кракова. Что принесла новоизмышленная уния? В больших городах церкви запечатаны, церковные имения разграблены, в монастырях вместо монахов скотина стоит. В Могилеве и Орше церкви закрыты, попы разогнаны, в Пинске то же. А не есть ли то утеснение народа русинского, что творится во Львове? Кто греческого закона и к унии не привержен, тот в городе проживать, торговлей промышлять и в ремесленные цехи принят быть никак не может.

Лаврентия сначала перебивали отдельные послы, потом стали перебивать епископы, а там уже гневный шум поднялся во всех концах зала. Лаврентий перевел дыхание и, повысив голос, сказал:

– Ежели не наступит на сейме сем полного успокоения и не излечены будут столь тяжкие язвы, то будем вынуждены вместе с пророком завопить: «Суди меня, боже, и рассуди прю мою!»

Чем дальше, тем резче сейм раскалывался на две части: одни предлагали мириться с казаками, выслушать депутацию Хмельницкого и послать к нему послов, другие и слышать не хотели о каком бы то ни было ублажении казаков, требовали самой суровой кары, готовы были стереть их с лица земли, чтобы даже имени их не осталось.

– Пускай с ними пан канцлер разговаривает. – Твердил свое Иеремия Вишневецкий, – а мы будем воевать!

Депутаты Хмельницкого с нетерпением ждали посланца из сейма, но он так до вечера и не явился. Обо всем, что там произошло, они узнали стороной, от Важинского, посессора пана Сенявского. Он явился к ним как старый приятель, хотя никто из них раньше с ним не был знаком.

– Здравствовать желаю, панове казаки! – шумно поздоровался он. – Не удивляйтесь, что шляхтич так просто приходит к вам. Тужу по Украине. Слово чести! Вы, понятно, ехали через владения пана Сенявского. Как там, много добра пожгли хлопы?

– Ехали через Сенявщину, – отвечал Вешняк, – но чтоб пожарища там были, что-то не заметили.

– Если бы сохранилось поместье, помог бы вам не только я...

– О какой помощи мыслит вашмость?

– Чтоб выслушали вас на сейме – это первое. Вы знаете, что сейм постановил начать войну с казаками, объявить посполитое рушение, чтобы собрать армию не менее чем в сто – двести тысяч.

– А Николай Потоцкий разве в игрушки играл, когда послал своего сына, гетманича Стефана, стереть с лица земли Запорожскую Сечь?

Важинский вздохнул.

– Да, был бы Николай Потоцкий, может, иначе бы все вышло. А теперь приходится трех рейментарей назначать вместо одного Потоцкого.

– Любопытно! Первый, конечно, Иеремия Вишневецкий?

– Не угадали, пане Болдарт! Первый – князь Доминик Заславский, из магнатов магнат, второй – Николай Остророг, подчаший коронный, весьма ученый человек, панове, а третий – ваш приятель, хорунжий коронный Александр Конецпольский.

– Передам гетману Хмельницкому о просьбе пана Сеняв...

– Важинского, – предупредительно подсказал посессор.

– ...Важинского и о его желании нам помочь, – закончил Вешняк. – Само собой, после того, как нас выслушают.

На другой день около полудня и в самом деле прибыл за ними правитель «великой канцелярии». Вешняк понимал, что теперь уже ничто не изменит решения сейма об объявлении войны, а потому положил воспользоваться своей миссией хотя бы для углубления раскола между двумя придворными партиями.

В боковом покое, где ожидали казацкие послы, сидели и прохаживались сенаторы, которым надоело слушать скучные речи провинциальных депутатов. Из зала долетали возгласы, смех, а чаще раздраженные выкрики. На казаков сенаторы поглядывали косо, но вместе и с любопытством. Наконец к ним, с подчеркнутой небрежностью, как бы между прочим, подошел молодой князь Любомирский и, подкручивая ус, спросил:

– Значит, хлопы решили разбоем промышлять? Шляхетских медов попробовать?

– Не так это, ваша светлость, – отвечал Мозыря, в свою очередь разглаживая усы.

Подошло еще несколько сенаторов.

– Да, врать вы умеете.

– Из уважения к ясновельможному панству я не скажу: с кем поведешься, от того и наберешься. Но простите, вашмость, кто хочет, пускай себе и так думает. Казаки если взялись за сабли, так на то была воля его милости короля.