Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

– Вашмость хочет попасть в лапы голытьбе?

– Я хочу, чтобы такие, как ты, не паскудили Речи Посполитой! Возьмите его!

Шляхтич не мог понять, почему за полковником Кречовским стоят татары, почему эти татары говорят на чистом украинском языке. И только когда его уже стащили с коня, он, видимо, что-то уразумел и вдруг закричал истошным голосом:

– То есть обман! Пан Кречовский не есть уже поляк!.. Я протестую!

– Такие, как ты, не есть поляки. Марш!

Это была первая стычка Кречовского в роли казацкого полковника. Он до сих пор был не уверен, что сможет вызвать в себе необходимую в бою ненависть к врагу. Но видя, как самоотверженно, не на жизнь, а на смерть бьются казаки, сам по-настоящему обозлился на польскую шляхту. Что еще заставляло ее, кроме жадности, нести свои головы на край света? Так пускай же платят своей кровью. Впервые за несколько дней он вздохнул полной грудью, и глаза его, печальные доселе, теперь весело заблистали. Его «татары» уже не алалакали, а молча рубили напуганных шляхтичей, которые без оглядки удирали в лагерь.

Богдан Хмельницкий остановился. В руках у него была уже булава. Поляки отступали. Среди поредевших рядов шляхты мелькало знамя с белым орлом: под знаменем удирал в свой лагерь гетманич Потоцкий; бежал уже и Чарнецкий, гонимый «татарами». С перепугу начала стрелять польская артиллерия, но ее ядра десятками калечили своих.

Чем плотнее сбивались поляки в воротах, стремясь поскорее протиснуться в лагерь, тем жарче горели глаза гетмана Хмельницкого, тем шире расправлялись плечи, тем выше поднимал он голову. У его ног лежало уже несколько знамен и значков польских хоругвей, а сзади стояли под охраной пленные начальники. Это было начало победы!

VI

Вечером пошел дождь, стало сыро и холодно; в польском лагере и без того было грустно и тоскливо: с поля боя не вернулись бесстрашные начальники – заслуженный поручик старосты скальского Балыка, поручик маркграфа и старосты гродецкого Врублевский, ротмистр Мелецкий, который спас жизнь рейментаря. На глазах у всех казаки потащили в плен знатного шляхтича, поручика королевской хоругви Стожара. От ран умирал Гнивош. А у скольких шляхтичей перебиты руки, ноги!..

Комиссар Яков Шемберг низко опустил седую голову и кивал ею в такт своим невеселым мыслям. С переходом реестровых казаков на сторону Хмельницкого силы уменьшились, но после сегодняшнего боя положение стало еще хуже. И все только оттого, что он согласился разбить войско на две части. В лагере можно еще отбиваться не один день, но казаки заморят их голодом.

Стефан Потоцкий с напускной бодростью сказал:

– Панове, наши потери не так уж велики, чтоб забывать об ужине.

– Только весь ров трупами завалили, – мрачно ответил полковник Чарнецкий, который сидел надутый как сыч.

– Во рву больше слуги, пане полковник. Зато мы почти уничтожили врага.

– Остается только храбро... отступить.

Стефан Потоцкий растерянно и беспомощно улыбнулся, а Чарнецкий продолжал:

– Но, пане рейментарь, мы теперь и это не вольны сделать: казаки уже окружили наш лагерь и выкопали рвы.

– Что же вы, вашмость, предлагаете? – сердито спросил Шемберг, уловив в словах Чарнецкого колкость по своему адресу.

– Прошу, панове! – перебил Сапега-младший. – С голытьбой должен быть один разговор: предложить немедленно сдаться на милость рейментаря.

– Правильно! – подхватил Сапега-старший. – Пусть выдадут начальников, а там будет видно!

– Если хотят, чтобы им простили...

– Как на Солонице! – добавил Станислав Потоцкий.

На Солонице его брат, Николай Потоцкий, будучи тогда гетманом польным, обещал восставшим казакам полную неприкосновенность, если они выдадут своих старши́х. А когда казаки поверили панам на слово и выдали атаманов, шляхта вырубила весь лагерь до последнего. Намек на Солоницу вызвал у всех ехидную улыбку, а Стефан Потоцкий восторженно выкрикнул:

– Так и сделаем!

– Пане рейментарь, – проскрипел Шемберг, обращаясь к нему, как к ребенку, надоевшему своими выдумками, – это можно сделать лишь в том случае, если мы оторвем от Хмельницкого татар.

– Это мысль!

– Подожди, вашець. Я предлагаю сейчас же послать послов к перекопскому мурзе – пусть пообещают, что Речь Посполитая заплатит татарам дань, которую им задолжала, а Тугай-бею посулят богатые дары – только бы татары перешли на нашу сторону. А не захотят переходить, пусть хоть покинут Хмельницкого. Татарам самое важное – кто больше даст.

– Так и сделаем! – снова выкрикнул Стефан Потоцкий.

Старшим послом назначили подкомория [Подкоморий – придворный советник] черниговского Хребтовича. Но он резонно спросил:

– А это? – и потер концами пальцев у них перед носом. – Гельд, гельд – как говорит мой шинкарь.

Денег, как всегда, в войсковой казне не было.

– Пообещайте, пане Хребтович, скажите: «Честное слово шляхтича дороже золота».

Хребтович почесал затылок и отправился с пустыми руками. Слуга рейментаря вызвался незаметно провести послов прямо к шатру татарских начальников: он еще днем заметил конский хвост на древке возле одного шатра.

– Трудно! – сказал Шемберг, проводив послов. – Коронного хорунжего судить надо: не умел уладить; умей казнить. Если бы сразу отрубил голову этому хлопу, мы сейчас не месили бы чернозем в степи, а сидели у себя по поместьям и славили пана бога, что не обходит нас своими милостями.

– Сейчас надо думать, – сказал Чарнецкий, – как нам пробиться назад.

– Что вы, пане полковник, все пробиться да пробиться! – вскипел Шемберг. – Слава богу, один польский рыцарь – это уже хоругвь!

– Вы, вашмость, знаете: с кем сегодня татары, с тем и победа!

– Вот она и будет с нами!

– Об этом только и думаю. Но там хоть и хлопы, а пользуются любой оказией так, что и Юлию Цезарю впору; Хмельницкий наделает нам еще больше неприятностей, если объединится со сбродом Кривоноса. А тот, говорят, уже чуть ли не переправился через Днепр.

– Где, кто? – завертел головой Шемберг. Наконец он увидел начальника разведки и уставился на него своими зеленоватыми, кошачьими глазами. – Я вас спрашиваю, пане Улинский, что делает наша разведка? Где этот Кривонос? Сколько у него людей?

– Пане комиссар, – начал, заикаясь, Улинский, – я имею точные сведения, что у Кривоноса не больше сотни оборванцев. Они шатаются где-то у Черкасс.

– Из-за этой «сотни», как вы говорите, пане Улинский, Иеремия Вишневецкий до сих пор не смог выбраться из Посулья, – криво улыбнулся полковник Чарнецкий. – Ничего не знает ваша разведка. А паны гетманы о нас вовсе забыли.

– Наверно, казаки перехватили наших гонцов.

– А где гонцы от них?

Дождь, не переставая, стучал по шатру, уже не согревало вино, и шляхта все больше волновалась. Начали терять надежду и на возвращение послов.

– Наверное, заметила стража, и ждать больше нечего, – сказал Чарнецкий, собираясь идти. – Еще трех шляхтичей подарили Хмельницкому.

– Прошу, панове, это уже превышает мое терпение! – чуть не задохнулся Шемберг. – Пане рейментарь, мне уже наступают на ноги, меня уже учат уму-разуму!

Перебранка вспыхнула, как пламя, шляхта схватилась за сабли, но в это время сторожевая охрана известила, что явились послы от казаков. Все посмотрели на Шемберга, комиссар и сам стоял, выпучив глаза, явно не понимая, с чем могут прийти послы при настоящем положении дел. Первым опомнился Стефан Потоцкий.

– Что, панове, не говорил ли я? Этого и следовало ожидать. За победу! – крикнул он радостно.

На лицах присутствующих сначала робко, потом смелее начали проступать улыбки. А когда молодые шляхтичи высоко подняли бокалы и закричали: «Да здравствует пан рейментарь!» – старшие тоже поддержали: «Слава! Слава!»

– Значит, татары уже бежали!

– Умен все же пан Хребтович. Сумел-таки уговорить татар и без денег!

– А раз уж так быстро казаки явились просить прощения, то, значит, татары не только бросили Хмельницкого, но и перешли на нашу сторону.

– Ну, что теперь скажешь, вашмость? – уже примирительно спросил Шемберг.

– Подождем, увидим, – ответил Чарнецкий, не поддаваясь обшей радости.

– Фома неверующий. Зовите этих Семенов!

– Только никакого прощения мерзавцам! – закричала шляхта. – Хмельницкого выдать живым.

– И пана Кречовского!

– По кусочку буду резать!

– А остальных посечь на капусту!

В шатер ввели трех казаков – высоких, плечистых, чисто побритых, нарядно одетых.

– На колени перед его вельможностью паном рейментарем! – выкрикнул Сапега-младший.

– На колени, казаки! На колени! – впервые подал голос и подкоморий Белзский, заразившись воинственностью Сапеги.

Казаки удивленно подняли брови, улыбнулись.

– Простите, панове, но у нас серьезное дело, – сказал Вешняк, выступая вперед.

– Никакого прощения! – не успокаивался Сапега.

– Мы есть послы ясновельможного гетмана войска Запорожского пана Хмельницкого к пану рейментарю и пану комиссару. Готовы ли, панове, выслушать?

– Что, что? Быдло! Я вас покойниками сделаю! – закричал Стефан Потоцкий, у которого самонадеянная воинственность Сапеги уже возбудила зависть.

– Прошу пана рейментаря, – сказал Шемберг, которому стало неловко за поведение шляхтичей, – пусть говорят. С чем пришли, панове казаки?

– Так разговаривать – себя не уважать, – сказал укоризненно Вешняк. – Послы всюду есть особы неприкосновенные, а к тому же среди пленных немало высокородной шляхты, в случае чего...

– Посмейте только!

– Слушаем, слушаем! – уже раздраженно закричал Шемберг. – О чем вы просите?

– Сообщаем, что казаки не хотят напрасно кровь проливать и согласны на переговоры! – Вешняк поклонился и сделал шаг назад, показывая, что на этом его миссия окончена.

Это совсем не вязалось с тостом, который только что был провозглашен рейментарем, и Шемберг, открыв глаза от удивления, шлепнулся в кресло. Стефан Потоцкий переводил растерянный взгляд с одного на другого. Сапега-старший тупо уставился на кусок ветчины, торчавший у него на вилке. Только Сапега-младший высокомерно направился к выходу.

– Я не привык, чтобы при мне хлопы разрешали себе разглагольствовать.

Чарнецкий нахмурился и ненавидящим взглядом сверлил казаков.

– Больше ничего не скажете?

– Это все, пане Чарнецкий!

– Хорошо, выйдите, нам надо посоветоваться.

– Мы свое дело выполнили, вашмости.

– Нам нужно посоветоваться, – повторил Чарнецкий, избегая обращения.

Когда казаки вышли, в шатре долго еще царило молчание, наконец Шемберг произнес:

– Вам понятно, панове?

Теперь заговорили все сразу, не помня себя от возмущения.

– Какая наглость, какая наглость!

– Уверяю вас, панове, – кричал Стефан Потоцкий, – через час они будут ползать перед нами на коленях! Все это только хитрость казацкая!

– Они еще ничего не знают о татарах.

– А вы знаете? – сердито буркнул Чарнецкий.

– Панове, мне кажется, что мы чересчур беспечно относимся к нашему положению, – сказал Шемберг. – Тут нужно серьезно подумать. Если бы казаки чувствовали себя нетвердо, они бы так быстро не бросились нас просить. Я их знаю: сначала сто раз прибегнут к хитростям. Но они к тому же ничего не просят и не требуют.

– Посмели бы еще требовать! – фыркнул Стефан Потоцкий.

– Кто сумеет, тот и посмеет, вашець. Через три дня нам нечего будет есть, а лошади и сегодня уже без корма. Нам необходимо выведать, о чем думает этот Хмельницкий. Я предлагаю послать к нему послов.

– Что, что? Пане комиссар, это вы, вашмость, предлагаете направить послов к бродяге, которого следует посадить на кол?

– Если удастся заполучить его, пане рейментарь. Марс не помог – пусть помогают дипломаты.

– Чтоб и этих арестовал Хмельницкий?

– Я думаю, что пан Хребтович и остальные скоро возвратятся.

И правда, послы вернулись раньше, чем шляхтичи успели разойтись из шатра рейментаря. Хребтович был разозлен: выше чауша [Чауш – татарский чиновник] никто с ним не стал разговаривать, а под конец и вовсе вышел конфуз.

– Нет, папове, – сказал он, хлопнув о стол мокрой шапкой, – хитрая бестия этот Хмельницкий. Его голыми руками не возьмешь.

– Но ведь вы же, вашмость, имели поручение к мурзе...

– Оставьте! – раздраженно отмахнулся Хребтович. – Вы лучше послушайте, что случилось. Пахолок не обманул: провел нас прямо к татарскому шатру. Заходим. На кошме сидит какой-то идол в чалме вот с такой бородой, – и он провел рукой по животу. – Мы к нему: «Кошголды!» Отвечает на чистом татарском языке: «Добрый день, панове!» Мы тогда к нему по-турецки – понимает еще лучше. Стали выкладывать нашу просьбу, кивает, идол, своим чурбаном, соглашается, только сам решить не может. «Нужно, говорит, к мурзе». Ну, веди к мурзе, к нему же мы и пришли.

– А кто же это разговаривал с вами?

– Чауш, – ответил второй из послов.

– Приводит нас этот чауш в очень скромно обставленный шатер – походная кровать, медвежья шкура на земле, а у порога тканая дорожка. Мы только сели на стульчики, как вдруг выходит из-за полога – кто бы вы думали?

– Ага, ага! – понимающе закивали головами и остальные послы.

Но шляхте, видно, лень было думать, так как никто не ответил.

– Сам Хмельницкий! – выкрикнул Хребтович с расчетом на эффект.

Действительно, все вздрогнули, как от выстрела, а Стефан Потоцкий даже переспросил:

– Хмельницкий? Быть не может!

– Собственной персоной, пане рейментарь!

– Гетман! – произнес и второй посол.

– Так и обратился к нему бородатый идол. «Пане гетман», – говорит.

– Уже на русском языке, – добавил третий посол.

– Говорит: «Пришли к его вельможности пану Тугай-бею послы от рейментаря польского войска уговаривать татар переметнуться к полякам или хотя бы отступиться от тебя, ясновельможный пане гетман».

– Так и сказал Хмельницкому?

– Словно нас тут и не было, – подтвердил второй посол.

– Сидим уже ни живы ни мертвы, думаем: позовет сейчас своих Семенов и прикажет изрубить нас на капусту. Но Хмельницкий только бровью повел, а бородатый идол кланяется да все выкладывает: и что мы обещаем и сколько обещаем, только говорит: «Решить это чаушу самому нельзя, а твой брат Тугай-бей, пане гетман, велел, когда его нет, к тебе, вашмость, обращаться».

– Какой-то полоумный этот чауш, – сказал третий посол, – все время руку к сердцу прикладывает, а вторая, наверно, выбита. А кланяется, как крымскому царю.

– Хмельницкий и впрямь стоит, как царь. «Говорите, что вам угодно?» – уже нас спрашивает. – «Не понял, говорим, ваш чауш: мы пришли просить Тугай-бея передать хану крымскому, что уже послали дань за все четыре года. Хотим и дальше жить в дружбе».

– Ловко вывернулся, вашмость! – крикнул Сапега.

– Попробовал бы пан не вывернуться! – огрызнулся Хребтович.

– Хмельницкий будто мысли твои читает, даже спросил: кому такая глупость в голову пришла? Он хотя и простого роду, а умная голова у него на плечах.

– Не то что у пана Хребтовича, – язвительно сказал Шемберг. – Чем же эта голова поразила вас?

– Говорит: «Татары больше получат выгоды от поляков, имея их противниками, нежели наоборот. А дани вы никакой не посылали, потому что не из чего. Идите, говорит, назад и передайте комиссару Шембергу и пану рейментарю: пусть не пытаются обмануть Хмельницкого. А не хотят по-честному – пускай тогда на себя пеняют».

– Его нужно было зарубить на месте! – выкрикнул рейментарь.

– Хитро же обвел он вас, панове, вокруг пальца, – укоризненно покачал головой Шемберг.

– Что пан комиссар хочет сказать? – окрысился Хребтович.

– А то хочу сказать, пане Хребтович, что вы, вашмость, выложили Хмельницкому все наши тайные мысли.

– По вашему приказанию я излагал их татарам.

– Вы их и в глаза не видели. Где тот пахолок, который провел вас к татарскому шатру?

– Должен был вернуться.

– Никто не возвращался, вашмость. Это, верно, был шпион Хмельницкого, а бородатый только чалму татарскую нацепил.

– Уж не тот ли, что утром дразнился? – добавил Чарнецкий. – Нужно было окуляры надеть, пане Хребтович.

– Хорошо, панове, – ехидно ответил Хребтович, помолчав. – Возможно, я ошибся, но это было ночью, а вы и днем казаков приняли за татар. Стоило им крикнуть «алла, алла», и уже...

– Довольно! – сердито сказал Шемберг. – Что же, панове, все ясно, иного выхода нет – будем звать казацких послов!

Ему никто не ответил, тогда он сам хлопнул в ладоши. Вошел слуга.

– Прикажите... задержать казаков до утра!

VII

Богдан Хмельницкий вставал рано. В шесть часов он уже выслушивал своих начальников и есаулов. Сегодня первым докладывал Лаврин Капуста. Разведка донесла, что оба гетмана коронного войска с главными силами дошли уже до Чигирина. Рады, что близко нет запорожцев, и весело пируют. О битве у Желтых Вод еще ничего не слышали, оба гонца были перехвачены.

– А услышат, двинутся на подмогу, – сказал Хмельницкий. – Надо кончать. Какие вести о Максиме Кривоносе?

– Ночью прибыли гонцы. Говорят...

– Я сам послушаю, позови.

Лаврин Капуста передал приказ посыльному и снова вернулся в шатер.

– Тугай-бей волнуется.

– Запахло жареным?

– Так точно, ваша милость. Говорит, надоело ждать.

– Хороший нюх у перекопского мурзы.

– Волосы рвал на себе, что вчера не поживился.

– Выжидал, чья возьмет! Я уже послал приказ – сегодня может спустить на них своих татар. Что пан Шемберг думает?

– До самого утра думал, как из поражения сделать победу.

– На это паны-шляхтичи мастера.

– А когда увидел утром, как голодные кони опустили головы, стал уговаривать рейментаря приступить к переговорам.

– Почему же я до сих пор не вижу послов?

– Носы задирают вельможные.

– Может, и моих послов обижают?

– Уже начали панами величать.

– А надо, чтобы еще и улыбались им. Пане Петренко, прикажи, вашмость, своим пушкарям разбудить панов, а то так и царствие небесное проспят. Пане есаул, что-то и наши казаки заспались сегодня. Чтоб все время висели над польским лагерем.

– Заходите! – крикнул Капуста через порог.

В шатер сначала вошел Петро, а за ним вконец смущенный Саливон.

– Челом бьем, ясновельможный пане гетман! – от волнения громче, чем нужно, выкрикнул Петро.

Саливон повторял за ним только концы слов, стараясь не отстать. Оба они были стройные, лихие хлопцы.

– Добрые казаки у Кривоноса! Как чувствует себя пан атаман?

– Пан атаман, ваша милость, в добром здоровье и велел кланяться вашей милости, – и они оба размашисто поклонились.

– Издалека прибыли?

– А теперь уже близко, ваша милость, так что через три дня наш атаман со всем войском здесь может быть.

– Только где мы расположимся? – наконец подал голос Саливон.

Хмельницкий разгладил пальцами усы и с улыбкой взглянул на старшин.

– Уже для них и степи мало.

– Ну да. Сейчас нас десять тысяч, считаем, а сколько еще за два дня пристанет? Люди прибывают, как вода в половодье.

– Наверно, все с вилами да с косами? – насмешливо сказал Сомко.

– Не только с вилами, пане полковник, – ответил Петро обиженным тоном, – в Переяславском замке забрали три пушки, в Бужине – пять да в Каневе – две. У вас тут половина пеших, а у нас все на конях.

Насмешка сошла с лица Сомко, а у других старшин от удивления поднялись брови, только по лицу Хмельницкого продолжала пробегать улыбка.

– Спасибо, хлопцы, за вести! Как-нибудь найдем местечко и для вас, – и он снова широко улыбнулся.

– А вот что к нам всякие другие пристают, вы дозволите? – спросил Саливон, уже собравшись было идти.

– Какие такие другие? – поднял брови Хмельницкий.

– Ну, не наши, – валахи, литвины, московские... Которые на панов работали.

– И много их?

– Может, сотня наберется. И поляки хотят с нами бить панов, да их не принимают. Говорят – все они пришли сюда кровь нашу пить. Так какой будет наказ, пане гетман, насчет поляков?

Хмельницкий нахмурил лоб, подумал, сказал:

– Кто честно взялся за саблю, чтоб сбросить панское ярмо, тот не будет спрашивать дозволения. А мы таким будем только рады!

В это время загремели пушки, ударили органки [Органка – пищальная батарея], из ворот выскочила конница и загарцевала на зеленом лугу.

Петро и Саливон впервые видели военный лагерь, настоящую битву. Их даже дрожь пробирала от желания и самим поиграть саблей по вельможным спинам. Но из польского лагеря никто не выезжал даже на поединок. Казаки начали задирать поляков словами, вперед выбежал Пивень со штанами в руках, а за ним плелся и Метла, подвязанный платком.

– Узнавайте, паны, чьи штаны! – закричал Пивень, подняв их на саблю.

– А где ты их взял? – спросил Метла хриплым, глухим, как из бочки, голосом.

– На лугу: так удирали паны, что потеряли и штаны.

Казаки подхватывали его слова, добавляли от себя и от хохота хватались за бока. Поляки стреляли в насмешников, но за вал никто не отважился выйти.

Около полудня прибыли послы. За старшого у них был полковник Чарнецкий. И без того сухой и жилистый, за эту ночь он весь почернел. В колючих глазах горел злой огонек, который еще больше разгорался оттого, что ему приходилось соблюдать вежливость с казаками. Богдан Хмельницкий встретил послов как добрых знакомых и желанных гостей.

– Челом вашей милости, челом, пане полковник дорогой, и вы, панове! Рад приветствовать вельможное панство в своем убогом шатре. Прошу, панове!

На радушие Хмельницкого полковник Чарнецкий не ответил даже притворной улыбкой. Он с присущей ему резкостью и надменностью сказал:

– Мы пришли сюда, пане Хмельницкий, не для того, чтобы радовать вашу милость. Пан рейментарь и комиссар войска коронного хотят знать: когда сотник его королевской милости войска Запорожского прекратит произвол и станет снова подчиняться власти его королевской милости? Или придется войску коронному саблей учить казаков послушанию?

– Казаки послушны, вашмости, только их никто не слушает. Но такие дела обсуждать нужно хотя бы с сенатором. Нет у вас такого в лагере – так незачем зря и время терять. Прошу к столу, а поссориться мы еще успеем.

– Пан Хмельницкий уже поссорил казаков с короной.

– Пане Чарнецкий, тут не о чем говорить, корона только то и делает, что затевает ссоры с казаками, со всем народом. Не удивительно, что народ гневается. А будет корона действовать благоразумно, то и помириться можно.

– О чем пан Хмельницкий просит?

– Отпустить моих послов.

– Они оставлены заложниками.

– Стало быть, вы отвечаете за них своей головой.

Полковник Чарнецкий начинал теряться. Взятый им тон не произвел никакого впечатления ни на гетмана, ни на старшину, присутствовавшую при этом. Но заговорить иным тоном Чарнецкому не позволял шляхетский гонор, а еще больше ненависть к казакам. Другие послы хотя и не говорили ничего, но держали себя еще более спесиво.

– Мы уверены, – продолжал Чарнецкий все так же высокомерно, – панове старшины понимают, что, чем дольше они будут сопротивляться, тем тяжелее придется отвечать перед Речью Посполитой, а потому мы предлагаем немедленно сложить оружие, выдать армату и распустить сброд. Тогда пан рейментарь и пан комиссар обещают ходатайствовать перед его королевской милостью о помиловании бунтовщиков. Сколько панове старшины просят времени на размышления?

Богдан Хмельницкий бросил на старшину вопросительный взгляд.

– Что на это скажут панове старшины?

Старшины стояли с непроницаемыми лицами: только этикет заставлял их сдерживать свои чувства. За всех ответил полковник Золотаренко.

– Ясновельможный пане гетман, тебя войско Запорожское избрало старшим, тебе и решать нашу судьбу.

– На том согласны! – закричали и остальные.

Хмельницкий, уже не обращая внимания на послов, стал ходить тяжелыми шагами по шатру, глядя себе под ноги, а когда остановился перед Чарнецким и поднял голову, глаза его горели уже неприкрытой ненавистью.

– Даю вам, панове, два часа!

Чарнецкий даже попятился.

– Я вас не понимаю, пане...

– ...гетман, – выразительно подсказал Сомко.

– Пане... – замялся Чарнецкий.

– ...гетман! – еще более выразительно подсказал на этот раз Золотаренко.

– Не понимаю, пане гетман, – через силу произнес Чарнецкий, будто его заставили проглотить кусок недопеченного хлеба. Он наконец уразумел положение и заметно побледнел, но с деланным спокойствием переспросил: – Казаки просят два часа на размышление?

– Зачем говорить попусту, пане Чарнецкий? – уже раздражаясь, сказал Хмельницкий. – Победа в моих руках!

Чарнецкий стал белее полотна.

– Чего панове казаки хотят? – наконец произнес он.

– Какой мерой мерите, такой и воздастся вам; условия капитуляции, спасибо, вашмость, вы сами подсказали: сложите оружие, выдайте пушки, и вас пальцем никто не тронет. Идите себе ко всем чертям! Мы не хотим напрасно проливать кровь.

– Это был бы неслыханный позор! – крикнул Чарнецкий.

– Помилуй, господи! – в один голос произнесли два других посла.

– Позор? – разразился гневом Хмельницкий. – А когда на Солонице вельможное панство растоптало свое честное слово, это был не позор? А что после ординации казаков превратили в хлопов, приставили к печам, к собакам, это не позор? А что чаплинские могут посягать на жизнь любого именитого казака, а сенат не только не защитит, а еще и насмехается над казаком, это не позор? Что еще имели казаки за свою верную службу Речи Посполитой? Но сегодня, панове ляхи, мы уже не те, что вчера. Через два часа казаки начнут наступление. Идите!

Послы еще не успели выйти из шатра, как вдруг вбежал атаман сторожевой сотни и тревожно выкрикнул:

– Пане гетман, ваша ясновельможность, поляки начали всем лагерем отступать!

– Отступать! Себе на погибель! А вы, пан Чарнецкий, значит, только зубы нам здесь заговаривали?

– Видит бог!.. – воскликнул вконец растерянный Чарнецкий.

– Да, видит бог, не хотел я этого. Трубите к бою!

Петро и Саливон должны были ехать обратно к своему отряду, но то, что началось на поле боя, заставило их забыть об отъезде. До сих пор за рекой по лугу гарцевали отдельные казацкие сотни. Они то тут, то там налетали на польский лагерь, но, встреченные мушкетным огнем, а то и огнем органок, откатывались назад и нападали в другом месте. Но прорваться в лагерь, окруженный девятью рядами возов, не могли. Когда именно тронулись с места поляки, хлопцы не заметили. Они сначала услышали сигнал трубы в казацком стане, потом барабанную дробь, крики атаманов. Весь стан вмиг превратился в растревоженный муравейник. В ворота начала выскакивать сотня за сотней конница, потом двинулись пешие отряды; они быстро переправились через реку и, как мухи кусочек сахара, облепили со всех сторон польский лагерь. Только теперь лукомльские хлопцы заметили, что лагерь поляков как стоял, так и двинулся четырехугольником по долине к лесу. За стрельбой, ржанием коней, бряцаньем сабель, воинственным криком казаков, за беспорядочной командой польских начальников, за стонами раненых невозможно было расслышать собственный голос.

Лагерь врага катился все дальше, не изменяя своей формы. И вдруг в одном месте будто кто-то воткнул между возов гигантский кол. Цепь возов разорвалась, и в этот промежуток ринулась казацкая конница. Передние падали, как трава под косой, но на их место врывались другие. Крик с каждой минутой усиливался. Теперь в польском лагере, казалось, командовали все, даже слуги, все тонуло в выкриках и в воплях. А лагерь продолжал катиться дальше на север. Поляки бросились в лес, надеясь под его сенью найти спасение, но навстречу им по всей степи разнеслось наводящее ужас: «Алла, алла, алла...»

Петро и Саливон не успели опомниться, как очутились в самой гуще боя. Перед глазами мелькали объятые страхом шляхтичи – крылатые, закованные в броню, в дорогих жупанах, в коротких свитках. Прикрывая друг друга, Петро и Саливон выбирали, где спина пошире, шея потолще, и рубили их, кололи сколько хотели. Вдруг на Петра налетел косоглазый татарин с оскаленными зубами, забормотал:

– Башка, башка, – и замахнулся дубиной с белой костью на конце.

– Чего этот хочет? – оглянулся на Саливона Петро, и в ту же минуту татарин лыком связал ему обе руки. – Идол! – закричал Петро.

Саливон понял намерение татарина и проворно приставил клинок сабли ему к горлу. Татарин завизжал, как пойманный за ногу поросенок, крутнулся на своем гривастом бахмане и мигом исчез.

– Не разобрал, что ли?

– Ну да, «не разобрал»! Этот басурман, наверно, уже не одного казака в лес утащил. Ищи его потом в Царьгороде, на галере.

Татары рыскали по лагерю, как борзые за зайцами, хватали людей, коней, срывали седла, потрошили возы. Казаки рубили на выбор: кто из шляхтичей был лучше одет, за кем, как овцы за бараном, бегали слуги. Кое-кто из поляков пытался вырваться из лагеря, за ними пускались в погоню, и схватки уже завязались в широкой степи.

За какой-нибудь час от польского лагеря остались только разбитые возы, павшие кони, поломанные крылья гусар и шапки, потерянные жолнерами. В казацкий лагерь пронесли на носилках Стефана Потоцкого. Кровавый шрам тянулся у него через лоб до самого уха. Он лежал с закрытыми глазами, желтый, как воск, и даже уже не стонал. Взяли в плен и Шемберга. Он шел с поникшей головой, слезы текли по его худому лицу. За ним шагал полковник Чарнецкий, бросая злобные взгляды на опьяненных победой казаков. С ними были и братья Сапеги. Младший уже утратил свою воинственность и униженно просил казаков известить о его судьбе княгиню Вишневецкую – она даст за него любой выкуп. Потеряли свою спесь и другие пленные: теперь они радовались, что попали в руки казаков, а не татар. На их глазах рыжий шляхтич отдал татарину все деньги, которые имел при себе, дорогие нюрнбергские часы, саблю с серебряной насечкой – лишь бы отпустили его если и не на свободу, то – на худой конец – хотя бы в казацкий лагерь.

– Гетман мне родич, понимаешь – родич! – умолял он.

Татарин брал и деньги и вещи, но только вертел головой:

– Твоя моя не понимает.

Как раз в это время мимо них скакал разгоряченный боем Хмельницкий.

– Богдан! Пане гетман! – услыхал он позади душераздирающий крик и оглянулся: рыжий шляхтич уже стоял на коленях, растерзанный, с выпученными глазами, и протягивал к нему руки.

Хмельницкий остановился.

– Выговский, Иван?

– Я, пане гетман! Ради бога, спаси! Век буду слугой тебе и детям твоим...

– Сколько? – спросил Хмельницкий по-татарски.

Татарин жадно смотрел на гнедую кобылу под писарем Зоркой и что-то бормотал.

– Хорошо. Пане Зорка, я прикажу дать тебе лучшего коня, а кобылу отдай татарину за пана Выговского. Ну, пане Иван, запомни, сколько ты мне стоишь! – сказал он, улыбаясь, и поскакал дальше.

Шум боя стихал; кто не сложил голову, тот попал в плен, но ни один жолнер коронного войска не вырвался из-под Желтых Вод, разве что прикинулся мертвым, пока не стемнеет.

Богдан Хмельницкий ехал, окруженный лесом захваченных у противника знамен и значков. Что-то льстиво бормотал под самым ухом у него Тугай-бей. Но Хмельницкий его почти не слушал: на всю степь звучали победные крики его казаков, пели трубы, звенели бандуры и кобзы, гремел гром барабанов и не умолкали крики: «Слава, слава!» Они возглашали победу – пусть еще не большую, но блестящую.