Текст книги "Клокотала Украина (с иллюстрациями)"

Автор книги: Петро Панч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)

Кобзарь всюду был желанным гостем: он по свету ходит, что делается, слышит и расскажет об этом словом или песней. Многих кобзарей знал казак Верига даже по имени, но этого видел впервые. Он успел уже успокоиться: кобзарь – божий человек, не причинит зла, а следы вьюга заметет.

– Помогай бог! – густым басом произнес дед еще с порога.

– Рады гостю в хате, – учтиво поклонился Верига.

– Дозволит ли пан хозяин?

– Абы с добром, человече, а мы всегда с радостью.

– С радостью встречай, казаче, по уму слушай, а провожай по заслугам. – И кобзарь начал раздеваться.

Положив свою запорошенную снегом одежду и кобзу на лавку, он присел на подставленную скамеечку поближе к печи и протянул высохшие руки к огню.

Христя благоговейно слушала их чинный разговор, а когда кобзарь умолк, вспомнила о соседях. Накинув на плечи свитку, она побежала известить их о божьем человеке. Верига присел к столу и с интересом стал разглядывать лицо кобзаря, показавшееся ему как будто знакомым.

Кобзарь смахивал на кудесника: высокий, сухой, с седыми волосами, которые спадали на хмурое чело и впалые щеки. Глазные впадины были темны, как ночь, на них нависали мохнатые брови. Тонкие запекшиеся губы прятались под длинными, с проседью, усами.

– Или я тебя, человече, не узнаю, или так-таки никогда не видел? – спросил Верига.

– Человек без глаз – что дом без окон, – и кобзарь неторопливо повернул свою голову незрячими глазами к свету.

В этом движении было что-то знакомое Вериге, но давно забытое. Как на волне морской, заколыхались перед Веригой лица, все товариство Сечевое. Он пристальнее вглядывался в гостя, перебирал забытые лица, но они расплывались перед его взором, и памяти ничего не удавалось ухватить. Даже лицо побратима ускользало, тонуло в тумане, а думал – никогда не забудет.

– Может, ты, человече божий, случаем, слышал о таком? – спросил Верига, взволнованный воспоминаниями. – О побратиме своем спрашиваю. Вот был казак: рослый, в плечах широкий, а силы такой, что вепря кулаком убивал. Татарина или турка, бывало, вырвет из седла, схватит за ноги и начнет молотить им басурманов. Дубасит, пока не останутся в руках одни копыта. И меня он так от верной погибели спас. Человек десять их насело, душегубов; рубил я их, рубил, и левой, и правой, – уже и руки занемели, уже мне туго приходится, а турок обступает и обступает... Вот тут он подскочил да турчанина за ноги... С тех пор мы стали побратимами, крестами обменялись, как положено, и евангелие в церкви целовали на братство... Может, неохота слушать? – спохватился Верига. – Мы тут как волки живем, вот и рады случаю язык почесать. Лучше расскажи, человече божий: что сейчас на Украине деется?

– Сказано в священном писании: «Где же содеется грех, тамо будет и покаяние». Слышу, не один о том вспоминает.

– Это что – о вере католической?

– Казак о воле печалится.

– А что казакам – ветер запрета не знает!

– Не туда дует ветер: кто ухватился за бунчук, достатки себе копит, отчий дом забывает.

– Говорят, запорожцы с турком на войну снаряжаются? Бей его, сила божья, пойду тогда и я.

Ярина стояла около печи, затаивши дух. При последних словах она встрепенулась и впилась в отца большими серо-голубыми глазами.

Он невольно оглянулся на дочь и умолк на полуслове.

– Ты что, еще не отведывал соленой воды? – спросил кобзарь.

– Это почему не отведывал? – вдруг рассердился Верига. – А где ж я ухо оставил, когда не на галере? Гололобый как рубанул, так я ухо в кармане принес.

– И Максим Кривонос там был? – неожиданно для себя спросила Ярина, но сразу же смутилась и опустила глаза.

– Максим, говорят, тогда ходил гишпанцев воевать, – сказал Верига, удивленно взглянув на дочь.

– А что ты о побратиме говорил?

– Это в том году и было, когда мы с Самойлом побратимами стали.

Кобзарь снова повернулся к хозяину.

– Задумали тогда на Сечи в море идти, турок потревожить, а у казаков давно уже сердце кипело против султана из-за татар: сколько той ясыри [Ясырь – живая добыча, мирные жители, захваченные в плен татарами] перетаскали басурманы!

И Верига стал рассказывать об одном из таких походов.

В то время Польша заигрывала с Турцией и строго-настрого запрещала казакам выходить в море. Но и в том году, как это всегда бывало, королем не были выплачены причитающиеся казакам деньги, а у казаков был уговор ждать только до дня святого Ильи. Однако казаки стали съезжаться на Сечь уже в конце июня, сразу же после Ивана Купала: кто с Луга, кто с поля, а кто из лесу. Тысячи три человек собралось, и на раде первым делом избрали атаманом Хмеля молодого, Михайлова сына: и казак был отважный и по-турецки умел балакать, в самом Царьгороде [Царьгород – современный Стамбул] два года в плену пробыл и научился. Стали сбираться в поход. Кошевой приказал казацким хуторам везти на Сечь припас – порох, свинец и сухари, – а тем временем на Днепре строили челны. За две недели полсотни с лишком чаек смастерили да на каждую чайку по четыре, по шесть фальконетов поставили.

– А фальконеты какие! – увлекшись, воскликнул Верига. – Один, бывало, как пальнет – рыба на воду всплывает, а как шесть разом – на версту камыш поляжет. С такой арматой [Армата – артиллерия] хоть на Царьгород можно было двинуть. Но на этот раз решили наведаться только к анатолийским берегам.

Чтоб не пропустить казаков в море, турки день и ночь охраняли устье Днепра, да ведь казака не учить, как турка обдурить. Дождались новолуния, когда стоят самые темные ночи, двинулись вниз по Днепру и стали ждать в протоке. А как наступила ночь такая, что хоть глаз выколи, атаман пустил один челн под правый берег, да так, чтоб слышно было повсюду. А когда подошел ближе, казаки подняли такой шум, словно там было полсотни лодок. Турки из всех пушек – туда, а остальные казаки тем временем потихоньку, вдоль другого берега, порвали цепь, протянутую поперек Днепра, и двинулись к Большому Лиману. А через два дня миновали Очаков, вышли в море и запели:

Гей, не знал казак, не знал Софрон,

Как славы добиться,

Гей, собрал войско, войско запорожцев,

Да пошел с турком биться.

– Хотя мимо Очакова и тихо проплыли, но турки заметили-таки. А уж как покажутся казаки в море, – Верига даже головой покачал, – по всей турецкой земле тревога пойдет. Посылает турецкий султан гонцов и в Анатолию, и в Болгарию, и в Румелию: «Стерегитесь, бережане, в море казаки». А казаки поднимают паруса и плывут на юг, чтобы на третий день к ужину в Синоп поспеть.

– При добром ветре и на обед поспевали, – вставил кобзарь.

– Ага. Так в тот раз повстречался нам в море турецкий корабль, а с ним еще и две галеры. Да ты, человече, и сам небось в походах бывал? – спохватился Верига. – Что же я тебя рассказами угощаю? Ярина, гости, может, голодные.

Ярина стояла все на том же месте, словно зачарованная.

– Рассказывайте, тату, – промолвила она смущенно, – вот и люди послушают.

В землянку вошло сразу несколько человек. Поклонившись хозяину, те, что постарше, сели на лавку, а молодые остались у порога и молча разглядывали кобзаря. Он, словно кого-то поджидая, беспокойно прислушивался к каждому шороху. Верига, извиняясь, кивнул соседям.

– Это я о том, как мы турка в море воевали. Корабли на Царьгород путь держали. Должно, из Кафы [Кафа – город на юге Крыма – огромный невольничий рынок, современная Феодосия] … Фу ты, я же о побратиме еще не сказал. Сейчас скажу. Мы еще издалека заметили огоньки на мачтах, а на море буря поднялась – все челны поразбросало к чертям. Они-то не потонут, кто бывал на море, знает, а вам я скажу: по борту каждого челна были привязаны валки из камыша. А вот команды атамана из-за ветра не слышно. Но на каждом челне был свой атаман, и он уже должен был знать, что делать. Слышим, пальнул один фальконет, ударил другой, загремело и на галере, и первое же ядро шлепнулось рядом с нами. У атамана аж шапка с головы слетела. «Придется, панове товарищи, – говорит атаман. – Турку глаза отвести. Есть охочие?» Мой побратим, слышишь, человек божий... – Кобзарь закивал головой. – Мой побратим, говорю, первым вызвался. Надо было и мне откликнуться – таков уж казацкий обычай. Глянул я на море, а оно ревет пуще, чем здесь вьюга в степи, челн швыряет, как щепку, и, признаюсь, помедлил я какую-то минутку. А парубок один из Ольшаны, забыл уже, как его звать, меня опередил. Хоть я бы и захотел – так третьему некуда примоститься. Спустили они на воду липовую колоду с фонариком спереди, сели оба на нее верхом и поплыли в сторону от челна, а мы на челне огни погасили. Турки думают, что это челн на волнах кидает, направили туда пушки и стреляют по огоньку. А мы тем временем подобрались к кораблю. А уж когда казаки доберутся до корабля – ему не уйти. Вмиг обшивку просверлили буравами, потом натыкали просмоленной пакли и подожгли. А на корабле полным-полно добра. Там и золото и дорогие материи, а всего больше полонянок для султанского гарема.

Вскарабкались мы на палубу, а с другой стороны лезут еще наши братчики, ну и начисто вырубили басурманов. Едва успели полонянок на челны перевести, как корабль стал тонуть. Принялся я после того разыскивать своего побратима. Его среди казаков нет и на воде не видно. Зажгли огни на челнах, звать начали – не отзываются. Атаман говорит: «Они к другому челну прибились, двигать пора». А я чуть не плачу – прошу еще поискать. Да атаман был строгий. Прошли мы саженей полтораста, может и больше, и вот видим – огонек между волн. Колоду нашли, а людей на ней не было. Видать, попал-таки проклятый турок.

– Не попал, – сказал охрипшим голосом кобзарь.

В комнате стало тихо. За стенами землянки выла вьюга, огонь в мечете притух, и лицо кобзаря потемнело, стало зеленоватым от лампадки. Он было приподнялся, протянул руки, но снова сел и повторил:

– Не попал, пане товарищ, это уж я верно знаю.

Прибило их колоду волнами к турецкой галере. Видят они – и челн с казаками приближается. Надо бы подождать, да молодость раньше делает, чем думает. Вскарабкались они на галеру, а галера как раз начала удирать, и челн не успел перекинуть абордаж, а может, и не осмелился. Оказались они только вдвоем среди турок, а тех до полусотни было. Бились, бились, трупами галеру завалили, уже и братчики стали цепи разбивать, а турок было все-таки больше, осилили они нас и привезли в Кафу продавать.

– Матерь божья! – отшатнулся, как от привидения, Верига. – Неужто это ты, Самойло? Люди, да это же его голос! – И он в полной растерянности шагнул к кобзарю, перекрестился и подошел к нему, как к святой иконе.

Кобзарь смутился и тоже встал.

– Хоть и не узнал ты меня, Гнате, но все-таки давай поцелуемся. Встречал я твоего побратима, и он о тебе спрашивал. А меня Кирилом люди зовут, я и есть тот парубок из Ольшаны, что вызвался на колоду вместе с твоим побратимом.

– Кирило Кладинога? Братику мой! Как же я тебя не узнал? Ну, а побратим мой как же?

– Тоже был на Кафе, камень ломал, а мне довелось-таки волю добыть.

– Сам или еще как? – спросили с лавки.

– Есть у меня побратим Покута, до скончания живота благодарить буду, он и выкупил меня.

Верига покраснел: вот и люди слышат – забыл о побратиме, а Покута, может, потому и в поход ходил, чтоб своего побратима разыскать. Он виновато посмотрел на соседей, на свою саблю – сколько лет висит без дела, а хозяин уже вовсе гнездюком стал, гречкосеем. От горькой обиды даже головой покрутил Верига и тяжело вздохнул, словно говоря: была бы у дочери мать – давно бы возвратился на Сечь.

Ярина сидела, все еще завороженная рассказом отца. Верига посмотрел на нее и залюбовался. Случись казак – девка уже в самой поре, а за гречкосея негоже такую казачку выдавать. Тогда бы вместе с зятем – на Сечь. Гей, море, играй, море, играй! На душе у Вериги стало сладко и привольно.

Слушай, Кирило, чую на себе вину, будь теперь и ты мне побратимом: вот тебе пристанище, и хата, и хлеба кусок. Я при людях говорю тебе, Кирило!

Кобзарь закивал головой.

– Благодарю на слове, пане добродию. Божьему человеку где горбок, там и домок, а вот люду православному негде голову приклонить. Как у Маслова Става отобрали у казацкой старшины пушки и клейноды, так еще хуже, чем при турецкой неволе, стало: выписчиков сделали посполитыми, а посполитым по четыре, по шесть дней на неделе барщину отбывать; людей от веры православной в унию загоняют, а церкви в аренду сдают.

– Правду кобзарь говорит, – зашумели на лавке. – Истинное слово: уже в Немирове церковь под унию забрали.

– Да чтоб я ходил кланяться рендарю, – сказал Мусий Шпичка, – да еще и дудек [Дудек – польская монета] платил за то, что разрешит ребенка окрестить?..

– А будете сидеть да молчать, так и придется платить, – продолжал кобзарь. – Поляки хотят искоренить Украину, земли забрать, церкви отдать под унию...

– Отрыгнет им земля народную кровь.

– Отрыгнет. Слышу, как гудит уже землица...

Воцарилась тишина. Казалось, все прислушивались...

Наконец Ярина сказала просительно:

– Сыграйте, дедушка!

Кобзарь взял со скамейки кобзу, тронул руками струны и под их говорок, словно про себя, промолвил в раздумье:

– Ой, загудит земля от тысячи и еще тысячи ног! – Потом резко вскинул голову, так что чуб рассыпался по лбу, лицо его заострилось.

Струны уже рокотали, но густой бас покрыл их рокот:

– Будет еще братцы...

...Будет вечно слава,

Будет с казаками,

Будет с друзьями,

Будет с рыцарями,

Будет с добрыми молодцами.

От слов этих защекотало в горле Вериги. Увлажненными глазами он обвел хату. Хлопцы у порога зашевелились, потихоньку заговорили между собой.

– Чего загоготали, ровно гуси! – прикрикнул на них Гаврило. – Человек беду вещает, а вы радуетесь. Лихо б ее задавило, ту войну! Перехватишь или недохватишь – все волкам пожива.

– А сами, вишь, и волков не побоялись, когда пробирались на край крещеного света, – сказал Гордий Недорезанный, с искалеченной рукой и кривым глазом. – Да что там волк! Зверь с голоду нападает – его головешкой можно отогнать, а вот с татарином повстречаешься – на аркане будет гнать до самого до Перекопа. И все равно народ в степь подается.

– Земли тут не мерены, не паханы, – отозвался Гаврило.

– Были и там земли тучные, хлеба богатые. Нет, все-таки воля зовет человека.

Гаврило и сам потому оказался на хуторе Пятигоры, но не любил, чтобы младшие учили его уму-разуму. Не зная, что ответить Гордию, он только махнул рукой.

– Сегодня воля – завтра неволя. Нет, вижу-таки, не знали покоя деды, и дети наши не будут его знать!

– На том наша сила и слава держится, – сказал Верига, – а то бы давно уже либо турком, либо поляком назывался.

Христя пригласила гостей к столу. На нем уже дымилась гречневая каша со шкварками, стояла колбаса с чесноком, кендюх [Кендюх – коровий или бараний желудок] и коржи с маком.

Верига, налив из круглого кумана [Куман, куманец – кувшин для вина] добрую кружку калгановки [Калгановка – водка настоенная на корне калгана], сказал:

– Мы еще своей пользуемся, а уже где паны-ляхи стали, там и водку гнать запрещено. Пью за то, чтобы нога пана никогда сюда не ступала, чтобы дети их здесь солнца не видели, чтобы скот у них не плодился и трава чтоб не росла, где ступит нога постылого. – Поднял кружку и поклонился кобзарю.

– Не только здесь, но и по всей Украине, – добавил Кладинога. – Да будет так!

IV

В последних числах июня, перед самыми жнивами, установилась хорошая погода. Легкие облачка, как перышки, проплывали в голубой вышине. Черными крестиками висели в небе ястребы, чайки с печальным плачем проносились над волнами седого ковыля, и над безбрежной степью струилось марево. Казалось, из прозрачного озера подымались в этом мареве зеленые холмы, покрытые душистым чебрецом, дикой морковью и столистником.

На хуторе Пятигоры стояла сонная тишина. В раскаленном воздухе только звенели комары, да над зеркалом пруда порой всплескивалась рыба, по воде расходились тугие круги. Потревожив розовые облачка, потонувшие в воде, они замирали под густыми вербами.

В этой тишине вдруг раздался лай собак, почти тотчас показалась свора сухоребрых борзых, за которой ковылял тощий казак. Собаки с высунутыми красными языками, почуяв воду, изо всех сил потянули к пруду. Покрытый пылью человек, спотыкаясь, едва поспевал за ними.

На берегу он упал на траву, устало вытер потное лицо рукавом серой от пыли рубахи и, глянув на сбитые постолы [Постолы – род обуви из сыромятной кожи], сокрушенно покачал головой. На вид ему было лет за тридцать. Давно не бритые щеки его покрывала бесцветная щетина, а под хрящеватым носом, как клочья соломы, свисали длинные усы. Казацкая шапка-кабардинка, накинутый на плечи жупан, рубаха и штаны были ветхие и рваные. Через плечо висел кошель, а у пояса – кисет с табаком и кресалом.

Собаки, напившись воды, разлеглись на травке и захлопали ушами, отгоняя надоедливых мух. На пруду, казалось, вспыхивали, гоняясь за мошкой, серебристые верховодки, проносились белые мотыльки и сизокрылые стрекозы, ласточки прошивали синеву, в которой черными клубами играла мошкара.

Тощий казак злыми глазами посмотрел на борзых, дернул за сворку и потянул их ко двору.

Возле порога он привязал псов к рассохе, увешанной кувшинами, и вошел в хату. В чистой светлице не было никого, только звенели у окошка сонные мухи да бился в стекло желтый мотылек. Пахло васильками, натыканными за матицу, и татарским зельем, которым был посыпан чисто вымытый пол. На столе, покрытом скатеркой, – миска с окрошкой, кувшин топленого молока, полхлеба под полотенцем и нож рядом.

Казак заглянул в боковушку, но и там никого не было. Он перекрестился на образа и с жадностью принялся за окрошку.

Когда в миске и в кувшине уже ничего не осталось, казак снова перекрестился, вышел наружу, нашел палочку и, сделав из нее крестик, воткнул в щель пола посреди комнаты: хозяин увидит и будет знать, что в доме был прохожий человек и отведал хлеба-соли. Потом тощий казак забрал борзых, проворчав: «Чтоб вы подохли!» – и двинулся дальше, в степь.

На хуторе снова наступила тишина, только на плотине, купаясь в пыли, чирикали воробьи да на берегу попискивали желтые утята, спеша за уткой в воду. И вдруг громко затопали по мостику конские копыта.

Всадников было семеро. Один подскакал к Веригиной хате, крикнул по-польски: «Хлоп, поди-ка сюда!» – и, не дождавшись ответа, ускакал назад [Хлоп – селянин, мужик вообще или крепостной]. Остальные уже сошли с коней и, громко разговаривая, осматривали с мостика пруд, усеянный пушинками осины.

На всадниках были короткие жупаны, широкие шаровары, на головах – шапки с малиновым верхом и султаном спереди. За плечами виднелись мушкеты и сабельки на боку, а у седел – деревянные ведерки. На одном из верховых, с пушистыми усами, поверх жупана была еще черкеска с откидными рукавами, а на ногах красные сафьяновые сапожки.

– Ну и хлоп – каким добром владеет! – сказал гайдук [Гайдуки – надворная стража], возвратившись со двора.

У Вериги была уже настоящая хата, рубленая камора из дубового леса, плетенные из хвороста хлева, на пруду шумела водяная мельница.

– Прошу пана ротмистра, можно там расположиться.

– Думал, верно, славно запрятался, вовек будет на свободах, – сказал усатый ротмистр, – но у меня нюх на хлопов.

Гайдуки угодливо засмеялись.

– Прошу пана, за такой подарок стражник коронный должен вельми благодарить пана ротмистра, сюда ведь не один хлоп удрал.

– Благодарность – тот же табак: бери, когда угощают, но о своем позаботься, – поучительно сказал ротмистр.

– Но тут пану будет на чем погреть руки.

– А как ты думаешь, Юзек, в пруду много рыбы?

– Проше мосьпана [Мосьпан – польское обращение, сокращённое «милосивый пан»] посмотреть, как караси играют – видать, их превелико!

– Мосьпан любит, чтобы караси на сковородке играли, а не на воде, – крякнул ротмистр и разгладил белёсые усы, как бы уже готовясь полакомиться рыбкой.

Гайдуки предупредительно засуетились на берегу, разыскивая бредень. Они, как гусаки, вытягивая шеи, заглянули и в камыши и под вербы, сунулись под мостик. Туда через створы с шумом падала прозрачными полотнищами вода. Но бредня нигде не было.

– Пусть пан руками ловит! – предложил один гайдук другому.

– Но тут много воды!

– Ее можно выпустить. Вода ничего не стоит!

Двое гайдуков побежали к створам и подняли их воротом. Вода с ревом ринулась вниз, в пруду ее становилось все меньше, а уже через какой-нибудь час осталось едва по колени. Остановилось колесо мельницы. Встревоженная рыба, оказавшись на мелководье, теперь ходила почти поверху. Вода от нее, казалось, кипела.

Гайдуки быстро разделись, взяли по длинной палке и полезли в илистый пруд.

– Прошу пана, да это королевская охота! – крикнул один и ударил по воде палкой. На поверхность всплыл серебристый карп с локоть длиной и перевернулся брюшком кверху. Гайдук схватил его и швырнул на берег, туда, где сидел поляк с корзиной.

Остальные гайдуки тоже захлопали палками. После каждого удара на воду всплывал оглушенный карп, карась или окунь.

– А птица – разве плохая снедь? – сказал другой гайдук и погнался за стаей домашних уток, которые полоскались в ряске.

Утки громко закрякали и бросились к берегу. На их крик появилась между вербами девушка верхом на коне. Русые косы венком лежали на ее голове, продолговатое лицо и тонкий нос с горбинкой были покрыты загаром. Но сильнее всего привлекали в ней большие серо-голубые глаза, затененные ресницами, влажные и прозрачные, как степные озера в ясный день. На девушке была вышитая сорочка, собранная на вздержке вокруг высокой округлой шеи. Тонкий стан обвивала красная окрайка [Окрайка – подпояска, пояс].

Девушка сидела в седле свободно, ловко, совсем как казак. Конь был горячий и нервно натягивал поводья.

Подскакав к берегу и увидев голых людей в пруду, девушка от удивления растерялась и целомудренно опустила глаза. Гайдуки тоже, заметив девушку, от неожиданности замерли с палками в руках, а кое-кто даже стыдливо прикрылся. Первым опомнился пучеглазый Юзек с приплюснутым носом.

– Пан Езус! – прогнусавил он. – Такая краля!

– Иди-ка сюда! – крикнул другой.

– Молчать, быдло! – гневно крикнул ротмистр, быстро застегивая крючки. – Пани, верно, имеет дело до милиции.

– Откуда бы здесь пани взялась? – уже растерянно сказал Юзек.

– Так небось тут уже шляхтич сидит. Прошу, пани...

Девушка, увидев на берегу оседланных лошадей и усатого ротмистра, поняла наконец, что перед ней происходит. Ее глаза потемнели, брови сошлись, и лицо вспыхнуло гневом.

– Вы что тут безобразничаете, будто разбойники! Пруд выпустили! – закричала она, подаваясь всем станом вперед. – Тут вам не хлопский двор! Вон из воды, душегубы!

Ротмистр, будто кот, пойманный в погребе, при первом решительном окрике девушки съежился и начал подавать знаки гайдукам, чтобы те с глаз долой ушли, но вдруг, что-то сообразив, выпрямился, подкрутил усы и насмешливо захохотал.

– Так то ж русинка! Але какие очи, какие уста!

– А стрекочет, как сорока, – добавил Юзек.

Прочие гайдуки тоже опомнились и хохотали уже во весь голос, а в угоду ротмистру еще и заулюлюкали. Девушка ничего больше не сказала, повернула коня и, словно вспугнутая горлинка, вспорхнула и унеслась в степь.

– Юзек, ходзь сюда! – позвал ротмистр пучеглазого гайдука, который гнался за девушкой до самых верб. – Поедешь ко двору пана стражника коронного. Пусть он узнает, сколько будет иметь здесь добра.

– На такое добро наш пан охочий, особливо когда оно беленькое, как гусенок.

Ротмистр подкрутил усы.

– Хорошая дивчина, а пану и так достанется добрый кусок. Скажешь – восемь дворов.

Юзек взял цидулку, и скоро шапка его скрылась в зеленых волнах степи, по дороге на север.

V

За буераком желтела рожь. В этом году хлеба стояли буйные, колосистые. Такому урожаю мог позавидовать любой хозяин на волости. Там шестой год подряд не родит земля, а прошлый год налетела саранча черной тучей, на три версты вширь. Солнце закрыла – аж день почернел; где села, там через час уже лысой стала земля. Такой шум стоял, словно плотину прорвало. А как погнало ее ветром дальше, деревья остались точно обгорелые, и в воздухе стоял нестерпимый смрад.

Косари, сбежавшиеся со всех концов, дивились, слушая казака с тремя борзыми, а в сторонке кучкой стояли вязальщицы и сочувственно кивали головами.

– И народ стал похож на обгорелые головешки, – продолжал казак. – Вовсе голод вокруг. А паны свое требуют.

– Панам нет дела до людского горя, – сказал Мусий Шпичка. Он стоял, опершись на рукоятку косы, голый до пояса. – Все они людской кровью живут. Что-то и казаки обленились, смирными стали, – и глянул из-под брыля на казаков.

Трое казаков стояли возле своих коней, а четвертый сидел на снопе и сосал люльку.

Казаки вынырнули из ковыля, как из-под земли. На них были запыленные жупаны и бараньи шапки с красными шлыками, а за поясом торчали пистоли. У двух на боку сверкали насечкой турецкие сабли.

Верига был взволнован появлением гостей и любовно смотрел на казака с люлькой: острые глаза его, как ножи, сверкали из-под нависших бровей, а по обе стороны крутого подбородка двумя упругими змейками спускались усы.

– Вот ты каким стал, Максим, – сказал Верига. – Встреть я тебя на дороге – не узнал бы. Где ж ты пропадал? Спрашивал я у людей. Одни говорят – на Сечь подался Кривонос, другие – будто аж во Франции воюет. Правда это?

– Правду говорили люди.

– И во Франции был?

– Гишпанца воевали в Дюнкирхене. Казаки и прогнали гишпанца, хотя нас было всего две тысячи. А француз до сей бы поры возился.

– Почему так?

– Не умеет сердиться француз – нрава веселого.

– Как же ты сюда, на хутор, попал? Мы думали, нас только птицам видно, потому до сих пор ни один дозорец не набрел.

– Кирила Кладиногу встретил, кобзаря.

У Вериги с надеждой забилось сердце.

– Может, сватом приехал, – сказал он будто в шутку, хотя у самого даже дух захватило.

Вместе с Кривоносом прибыл казак, по всему видно – именитый. Он был моложе Максима, но такой же высокий, стройный и гибкий, с насмешливыми глазами. Опершись на седло, казак иронически улыбался тонкими губами. От каждого движения под жупаном играли тугие мускулы.

Кривонос не то не расслышал, не то не понял вопроса, и Верига снова спросил:

– В науку на Сечь везешь?

– Остап еще других научит.

– Чужой?

– Не узнаешь Бужинского семени?

Верига вспомнил шляхтича, который одно время казаковал, и сказал:

– Вот какого рода! Такому казаку нужна и казачка под пару. Или, может, женат?

– Для казака сабля на боку – верная жена, – ответил Кривонос и залюбовался Остапом: статный парубок!

Мусий Шпичка снова спросил:

– А что ж это, паны вовсе верх взяли, что уже реестровых к собакам приставили?

– Ведь сила-то у них, – сердито пробормотал тощий казак с борзыми.

– Бегите, как мы, – посоветовал Гаврило. – Свет велик, поля много.

– А они жену и детей на виселицу потащат.

– Мало еще таскают, коли терпите, – вставил хмурый джура, стоявший у коня.

– Раз право только для шляхты, так ничего тут не поделаешь: хочет – милует, хочет – казнит.

Максим вынул изо рта люльку и повел глазом.

– Куда псов тащишь?

Тощий казак толкнул ногой борзую – та даже тявкнула.

– Чтоб они подохли вместе с панами: полковник черкасский хочет презент уманскому сделать, а ты глотай стыд, ноги труди. Счастье еще, что сейчас тепло; других в такой холод посылает, что птица на лету падает.

– Это еще добрый полковник, хоть верхом на вас не ездит.

– А в Лубнах уже, говорят, ксендз запрягает хлопов православной веры, чтобы его возили, – сказал косарь.

– Почему же и не ездить на дураках?

Женщины даже перекрестились и уже тревожно посматривали на казаков. Переглянулись и косари. Вериге стало неловко за гостей. Казаки издавна недолюбливали гнездюков-гречкосеев, но в неучтивости их обвинить нельзя было. Разве уже на Сечи стали забывать казацкий обычай? Воцарилось тяжелое молчание. Гордий Недорезанный раздраженно сказал:

– Что же ты поносишь нас, пане атаман? Мы неоружны, а может, и умишка не хватает, а вот как вы допустили, чтобы Конецпольский гетман свернул шею казацкой вольнице? Слыхали мы, что он послал свое войско на Запорожье и Кодак-фортецию поставил, чтобы вы на волость и носа не казали...

– А еще над нами насмехаетесь, – колко добавил Шпичка, почуяв поддержку. – У самих уже не хвост, а одна репица.

– Вы теперь без дозволения шляхты даже татар пугнуть не смеете. А сюда паны не отважатся прийти – тут земли вольные, народ сердитый.

Максим попыхивал люлькой и только поглядывал то на Шпичку, то на Гордия, но Остап даже в лице изменился.

– А кто подвел Павлюка под Кумейками или Остряницу под Лубнами? – сказал он гневно. – Гречкосеи первые благим матом закричали, испугались. Устояли бы на реке Старице, не дошло бы до ординации. Может, и все двенадцать тысяч имели бы в реестре.

Гаврило скривил пересохшие губы и неприязненно посмотрел на Остапа.

– Хотя бы и дважды двенадцать, милостивый пане, – а что из того посполитым? Как были быдлом у панов, так и остались. Ни Павлюк, ни Остряница – никто из них не встал на защиту нашего брата мужика. Вот вы какие рыцари!

– Не поноси, хлоп, казаков! – уже с угрозой выкрикнул Остап. – Казаки всегда боролись за православную веру, за вольности наши!

– За вольности? Для кого? Было ли нам оттого легче? Так уж повелось: паны дерутся, а у мужиков чубы трещат.

Верига с опаской взглянул на Кривоноса: за казацкую честь он мог и саблей проучить нехитрых гречкосеев. Чтобы прекратить спор, от которого насупились косари, он примирительно сказал:

– Зачем же этак говорить? Вы пашете, вы сеете – вот ваше дело, а казак животом рискует. А то как же?

Нынче я сплю на подушке, а прежде, бывало, – на кулаке.

– А вы бы меньше спали да больше бы о нас беспокоились, – буркнул Гаврило.

Кривонос чему-то улыбнулся, хотя лицо его от этого не стало веселее. Упруго поднявшись на ноги, он шагнул к разгневанному Гаврилу, который, видно, не все еще высказал, и положил ему руку на плечо. Гаврило опасливо втянул голову в плечи и вопросительно посмотрел из-под мохнатых бровей.

– Когда кликну, человече, – заговорил Кривонос, раскачивая Гаврила, который старался устоять на ногах, – хватай саблю, вилы, косу – что случится под рукой – и бей выродков. И ты тоже, – Максим перенес руку на плечо Шпички, отчего Мусий смутился. – Вижу, чем вы дышите. Будем биться за свободу трударей, пока не оставят нас в покое паны, сто чертей им в глотку!

Мусий глянул на запорожца уже веселыми глазами.

– Вот это песня на наш голос, ваша милость! Не один Мусий пристанет к такому делу. Против панов хоть с косой пойду, а не будет косы – голыми руками душить стану. – И он, поднявшись на носки, обнял Кривоноса жилистыми руками за плечи.