Текст книги "Цитадель Гипонерос (ЛП)"

Автор книги: Пьер Бордаж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 38 страниц)

Он посчитал, что необходимость диктует, чтобы он вначале явился в монастырь. Шари рассчитывал уйти сразу после того, как заберет сына, но истерзанные тревогой лица матрион заставили его изменить свои планы. Он понадеялся, что викарий, запертый в комнате Оники с кардиналом и миссионерами, не до такой степени потеряет рассудок, что исполнит свою угрозу. Махди принял меры предосторожности и захватил волнобой, который вручил ему Жек и которым он собирался воспользоваться, если священники станут мешать ему увести Оники. Теперь он высвободил его из-за пояса штанов, снял предохранитель и направил на дверь.

– Не стойте посреди комнаты, – приказал он матрионам. – Залягте в пролетах!

Они без звука рассыпались, устремившись к маленьким винтовым лесенкам, которые вели в пролеты амфитеатра, и улеглись в узких промежутках между сиденьями и вертикальными деревянными стойками. Муреми хотела взять Тау Фраима за руку, но мальчик увернулся и изо всех сил ухватился за ногу отца.

– Ваш сын не хочет за мной идти, – сказала старейшина, тревожно поглядывая в сторону двери. За быстро расширяющейся щелью в опталиевых дверях она уже различала серые с белым фигуры.

– Идите и укройтесь, – сказал Шари. – Он останется со мной.

Старейшина в знак протеста открыла было рот, но он властным жестом руки от нее отмахнулся. Она, хрипло выпалив неразборчивую тираду, с видимым сожалением вскарабкалась на несколько маршей по ближайшей лестнице и залегла на пол.

Внутри Шари вдруг объявилась неведомая сила – животная энергия, которая с пронзительной ясностью связала напрямую его мышцы и мозг, отчего возросла его сила, обострилось зрение и ускорилась реакция. На какие-то секунды ему почудилось, словно он прощается со своим человеческим телом, вселяется в длинное извивающееся существо, скользит по узким и темным галереям, ползет под краснеющим глазом карликовой звезды и бирюзовым оком голубого гиганта.

Он глядел, он слышал, он себя ощущал как коралловая змея. Шари наклонил голову и увидел, как с улыбкой смотрит на него Тау Фраим. Именно он, его сын, проживший первые три года своей жизни в великом органе, дал ему силу и скорость гигантских рептилий. Его язык заскользил меж открытых губ, завибрировал, издал резкое шипение.

Мумифицирующий луч, прошедший через опталий, без особых трудностей разрезал дверь, отталкиваясь от получившейся бреши, по всему периметру – составляющие структуры сплава отслаивались, как нити от полотна. Обе створки с оглушительным грохотом рухнули, и в зал ворвались трое наемников. Свет настенных бра заискрился на направляющих, вживленных в их предплечья, на дисках, выступавших из-под закатанных рукавов.

Они рассчитывали найти горстку напуганных пожилых женщин да ребенка, и не принимали никаких особых мер предосторожности, вторгаясь в зал заседаний Тутты, тем более что ожидание только подстегнуло их нетерпеливость. Притивы осознали свою ошибку, когда им в грудь или горло прилетели прямые и ровные светящиеся трассы. У одного из них сработал рефлекс – прежде чем потерять сознание, он вытянул руку в направлении человека, стоявшего в центре комнаты, и спустил пружину своей дисковой пусковой установки. Диск промахнулся мимо цели и с таким неистовством ударил в деревянную стойку, что ушел в нее полностью.

– Назад! – рявкнул искаженный полостью маски голос. – Там вооруженный человек!

Шари (или змеиный инстинкт, который в нем поселился) почувствовал, что противникам не следует давать времени прийти в себя и перестроиться. Он широким шагом устремился к зияющему отверстию, двигаясь с поразительной, сбивающей с толку, чуть ли не пугающей его человеческий разум скоростью. Такого рода движение не имело ничего общего с мысленным перемещением, которое сводилось к нематериальной вспышке и, говоря вкратце, предлагало другое видение пространства и времени, другой способ подхода к материи.

Казалось, наемники двигались в замедленной съемке. Они с удивленным видом распрямлялись, вытягивали руки и жали на спусковые крючки, вживленные во впадины их ладоней. В три или четыре раза превосходящий в скорости своих противников Шари с обескураживающей легкостью уклонялся от дисков, даже если в его направлении летело несколько одновременно. Его необычайно чувствительное обоняние улавливало множество запахов… запахи обугленной плоти, запахи страха, далекие запахи крови. Он добрался до двери, меткой очередью поразил две серо-белые тени, опрометчиво сунувшиеся в проем, выскользнул в холл.

Махди уловил скрип дисков, скользящих по направляющим. Он во мгновение ока оценил ситуацию – расположение своих противников, топологию поля боя: двое мужчин за дезинтегрирующей пушкой, трое слева от него (прижались к стене), черный силуэт овата справа от него, группа серых теней чуть дальше (у входа в холл). С серией щелчков распрямились пружины дискометных установок. Он понял, что не все диски были нацелены в него: некоторые из них неслись к Тау Фраиму, который в свою очередь проник через зияющий проем в броневой двери.

*

Деревянная панель тряслась от глухих ударов. Викарий приставил дуло своего излучателя к виску Оники. Он больше не контролировал свои телодвижения, и металлическое жерло регулярно билось в висок молодой женщины.

– Уберите оружие! – прорычал кардинал д’Эсгув. – Позиции силы уже не для нас, и лучше договориться о капитуляции. Довольно пролилось крови.

– Только откройте дверь, и я вам разнесу череп! – выкрикнул Грок Ауман.

– Вы только оттягиваете срок расплаты, – возразил кардинал. – Приготовьтесь предстать перед Крейцем как достойный солдат Веры.

– Я предстану, когда сочту нужным! – завопил, выпучивая глаза, викарий. – Как можно позже! Эта маленькая шлюшка будет моим живым щитом. Они пришли спасать ее, они не посмеют в нее стрелять.

– Ваше сердце так же черно и воняет, как дырка в вашей заднице, Грок Ауман!

– Дырка в моей заднице совершенно невинна, Ваше Преосвященство, а вот от вашего языка так и несет вульгарностью!

Вырезанная из палисандрия – чрезвычайно твердого дерева – дверь до сих пор сопротивлялась ударам тарана, но шарниры, прикрученные к стене, начали вылазить из гнезд.

Грок Ауман схватил Оники за запястье и грубо вытащил ее из постели. После страшного падения сквозь коралловой щит она в первый раз вставала на ноги, и подкашивающиеся ноги ее едва держали. Викарий позволил ей прикрыться шелковой простыней, затем встал позади нее, обхватил рукой вокруг шеи, а свободной рукой уставил волнобой ей в щеку.

– Я приказываю вам отпустить эту женщину! – загремел кардинал.

– И как же вы меня заставите ее отпустить, Ваше Преосвященство? – огрызнулся Грок Ауман. – Силой?

– Именем Крейца.

Викарий язвительно хихикнул:

– Оставьте, бога ради, Крейца в покое! Прошло пять тысяч лет, как он мертв!

От прикосновения священника Оники зазнобило – не от страха, от отвращения. У нее было чувство, как будто тьма его души окутывает, марает, унижает ее.

Дверь слетела с петель и повалилась на пол. С десяток эфренцев, которых подвело внезапно поддавшееся препятствие, рухнули по инерции внутрь палаты, словно кегли. Толстый железный брус, который они использовали как таран, выскользнул из их рук, прокатился по полу и с силой ударил в изножье кровати. Путаясь друг в друге, они быстро – насколько позволила небольшая комнатка – поднялись на ноги. Некоторые из них, вероятно, пулоньеры или рыбаки, были вооружены гарпунными ружьями, прочие – топорами, длинными кухонными ножами или садовой утварью. Их руки и лица застыли, когда они обнаружили странную пару, состоящую из викария и бывшей изгнанницы, одетой всего-навсего в шелковую простыню.

– Металлическая вещица, что у меня в руке – это волнобой! – зарычал Грок Ауман. – Сделаете один угрожающий жест, и я разнесу вдребезги череп вашей драгоценной Оники Кай!

Эфренцы переглянулись.

– Отдайте нам Оники, и мы гарантируем вам жизнь! – сказал один из них – дородный мужчина, одетый в традиционный комбинезон капитанов Пулона.

По бескровному лицу Грока Аумана расплылась жуткая усмешка.

– Не держите меня за болвана, капитан! Если я приму ваше предложение, вы меня прикончите, стоит мне перейти этот порог.

– У вас не остается выбора, викарий. Ваших скаитов, чтобы вас защитить, тут больше нет.

– Вы как-то связаны с их пропажей? – спросил кардинал.

– Она пришлась нам наруку, но отношения к этому мы не имеем никакого, – ответил капитан. – Чистое совпадение, Ваше Преосвященство. Мы планировали забросать их жидкой пеной и были удивлены, не увидев ни одного в храмовых коридорах, а когда обнаружили их пустые бурнусы – смекнули, что они куда-то делись.

– Почему вы выступили раньше, чем планировалось?

– У меня были подозрения насчет одного из моих людей, Кэла Пралетта. Мы проследили за ним, увидели, как он выходит из храма, и решили сдвинуть вперед время операции. Я Саул Арнен, и тех наемников, которых вы отправили по моему адресу, встретили с почестями по их заслугам: их распятые тела украшают ворота портовых складов. А теперь, викарий, отпустите эту женщину!

Саул Арнен вскинул гарпунное ружье к плечу и прицелился в голову Грока Аумана. Оники отчетливо ощутила, как напряглась на ее шее рука викария.

– Я вам даю пять секунд, чтобы убраться! – взвизгнул Ауман. – А потом я спущу курок, и я не бросаю слов на ветер!

Саул Арнен опустил ружье и, коротко кивнув, приказал своим людям выполнять. Неохотно, яростно сверкая глазами, сжимая челюсти и кулаки, они медленно пошли к дверному проему.

Грок Ауман удовлетворенно ухмыльнулся, и, подталкивая Оники коленом в поясницу, вынудил ее двинуться вперед.

– Скажите своим людям, чтобы они очистили коридоры и лестницу в подвал!

– Кто мне гарантирует, викарий, что вы не убьете эту женщину, когда добьетесь своего? – спросил Саул Арнен прежде, чем выйти.

– Придется тебе удовольствоваться моим словом, паритоль! Что ж, Ваше Преосвященство, я расчистил путь; вы проследуете со мной?

– Конечно! – ответил прелат.

И он совершенно неожиданно бросился, как дикий медвигр, на своего секретаря. Сначала он схватил его за вооруженную руку и с силой задрал ее вверх. Из дула оружия вырвался сверкающий луч и врезался в потолок, оставив большую дыру с черными дымящимися краями. От удивления Грок Ауман ослабил другую руку, Оники мгновенно этим воспользовалась, чтобы ринуться на пол и вырваться из хватки своего похитителя. Она нырнула на четвереньках под кровать, где как могла поправила вокруг тела простыню.

– В ад я с тобой проследую, Грок Ауман! – взревел кардинал.

Двое сцепившихся мужчин упали на кровать. Пружины старой сетки заскрипели все разом. Викарий ухитрился засунуть дуло своего оружия под подбородок противнику и нажать на спусковой крючок. Ослепительная вспышка света осветила исхудавшее лицо прелата. Его затылок разлетелся, а мозг, вырвавшись из зияющего отверстия, влепился в стену позади. Викарий бешено оттолкнул его плечом, и он повалился на паркет. Грок Ауман огляделся в поисках заложницы, и по сошедшимся в одной точке взглядам окаменевших миссионеров понял, что она укрылась под кроватью. Он распрямился, и в этот момент его шею пронзил пущенный из дверного проема гарпун. Викарий отпустил свой волнобой, схватился обеими руками за металлическое древко, и отчаянно попытался вытащить его из горла. Сипя, с застилающей глаза мутной пеленой, он сделал несколько нетвердых шагов, прежде чем рухнуть на стул. От удара гарпун погнулся и разорвал ему шею.

Саул Арнен помог Оники встать. В палату набились множество эфренцев, и по коридору и лестницам понеслись крики радости. В общем ликовании не участвовали только окаменевшие, прижатые к стене миссионеры.

– Вы свободны, дама Оники! – провозгласил Саул Арнен.

Его улыбка увяла, когда он заметил трагический взгляд молодой женщины. Нетерпеливым взмахом руки он велел эфренцам замолчать.

– Я слышала, как они говорили, что наемники из Притива атаковали монастырь, – прошептала она.

– Они не смогут проникнуть за заборы Тутты. Система клеточной идентификации не…

– С ними были скаиты-стиратели. С заданием заставить администраторш отключить идентификатор.

– Надеюсь, они пропали вовремя, – вздохнул Саул Арнен.

Он повернулся к остальным, взмахнул своим гарпунным ружьем и заорал:

– В монастырь!

– В монастырь! – воскликнули сотни голосов.

*

Тау Фраим проворно и грациозно уворачивался от шипящих дисков наемников. Время от времени Шари поглядывал на сына, чтобы убедиться, что того не задело. Сначала рефлекс понуждал махди вытолкать ребенка за ту сторону двери и держать подальше от вестибюля, но вскоре он понял, что Тау Фраим гораздо лучше его самого приспособился к рептильной энергии, темпу, остроте зрения, искажению пространства-времени. К тому же он осознал, какие преимущества дают отвлекающие маневры этой подвижной, недосягаемой цели: она вдвое уменьшила количество снарядов, от которых он должен был уклоняться сам, и позволила сосредоточиться на собственных выстрелах.

Он перескочил через пушку-дезинтегратор и в прыжке открыл огонь по двум наемникам, присевшим за постаментом. Затем он гибко приземлился, развернулся, шагом в сторону уклонился от трех дисков и выпустил очередь в сторону овата. Последний молчком упал, схватившись руками за живот. Прочие не догадывались, что нет смысла тратить время и энергию на Тау Фраима. До них, раздраженных легкостью, с которой этот ребенок играл с их снарядами, не доходило, что он безоружен и потому не может ударить в ответ.

Когда они наконец решили сосредоточить свои усилия на Шари, таком же неуловимом, как и ребенок, но вооруженном волнобоем, их оставалось четверо. Четверо наемников, которые отступили к выходу, не переставая отстреливаться дисками. Теперь они понимали, что имеют дело не с обычными противниками, а со странными полу-животными, полу-мифическими существами, причем в любом случае – существами непобедимыми; и, хотя их всегда школили в духе достойной максимы «победа или смерть», они избрали отступление. Они безусловно потерпели провал, они не сумели захватить ребенка тутталки-изгнанницы; они знали уставной порядок в случае неудачи – им надлежало с честью покончить с собой, но их овата, чтобы проследить за исполнением устава, здесь больше не было, а дисциплина с момента провозглашения империи Ангов и наделения властью организации Притива ощутимо ослабла. Притивы, изначально просто группа отщепенцев, вышвырнутых из рыцарей-абсуратов, выросли в тени планетарных правительств, которым требовались молчаливые исполнители для выполнения грязной работы. По сути, они жили в ночи, как равнинные хищники, чьи глаза светятся во тьме, как убийцы, воры, заговорщики, жиголо, однако при свете дня их руководство, конечно, истинную их природу отрицало. Союз с Ангами Сиракузскими и скаитами Гипонероса, безусловно, позволил Притиву сразить своего исконного врага, Орден Абсуратов, но этот триумф парадоксальным образом повел Притив к его закату: оковы бдительности и скрытности ослабли, и Притив превратился не более чем в обычную армию. Его сжег блеск Сиракузы, как опаляют крылья насекомые в лучах светошаров. Он отбросил Орден, ненавистного прародителя, в тень, и, следуя беспристрастному круговороту бытия, свет отбросил его самого обратно в ничто. Вот по каким причинам четверо выживших наемников предпочли бежать, а не сойтись с этими двумя странными противниками (считая ребенка!) в смертельной схватке.

Они пробежали по коридору, пронеслись по галереям внутреннего сада, где стоял стойкий запах крови, перескочили через трупы администраторш на караульном посту и выбрались из монастыря через черный ход.

Шари, хоть и был быстрее, не стал их преследовать. Он печально взглянул на окровавленные тела тутталок, разбросанные в траве, на дорожках и по цветникам в саду. Синий свет Ксати Му подкрашивался багрянцем Тау Ксир. Он засунул волнобой за пояс своих штанов, взял Тау Фраима за руку и вернулся в зал заседаний, где матрионы снова собрались вокруг кресла настоятельницы.

– Опасность миновала, – объявил он. – Вы можете выходить.

– Сколько наших сестер…

У залившейся слезами Муреми застряли в горле слова. Тау Фраим выпустил отцовскую руку, подошел к ней и обватил за ноги. Старейшина склонилась над ним и нежно погладила по волосам.

В этот момент в притихший зал проникли отголоски шума.

Шари, Тау Фраим и матрионы поспешно пересекли сад (когда перед Муреми открылось ужасное зрелище застывших в вечном сне ее дочерей, она расплакалась еще горше) и вышли на улицу, которая спускалась к порту Коралион и мосту, ведущему к лифту в главной опоре. Внизу они увидели колонну эфренцев, с громкими криками поднимающихся к Тутте. Группа мужчин, вооруженных гарпунными ружьями, преследовала четырех оставшихся в живых наемников, которые прорвались через лесок и устремились к океану. Сами того не зная, беглецы загнали себя в тупик: скоро эфренцы прижмут их к черной воде Гижена, и у них не останется иного выбора, кроме как принять смерть, к которой обязывает суровый долг.

Шари сразу узнал закутанную в белую ткань фигурку, возглавляющую толпу. Он поднял Тау Фраима, посадил его на плечи и огромными шагами (животная энергия коралловых змей его покинула, но с ним все еще оставалось ощущение полета), устремился к Оники. Матрионы поотстали, и повстанцы, словно сообразив, что должны пустить бывшую изгнанницу встретиться с ее принцем один на один, замерли тоже.

Шари и Оники, приближаясь друг к другу, неприметно замедляли шаги. Им не хотелось лишней резкостью движений испортить момент, о котором оба мечтали больше трех лет. Над Коралионом и его окрестностями царила глубокая торжественная тишина, и только эхом отдавались далекий рокот волн и глубокие долгие ноты органных труб. Лучи двух звезд, красного карлика и синего гиганта, сошлись, окаймив контуры всего вокруг роскошной лилово-розовой оторочкой.

Когда их разделял всего лишь метр, они остановились и молча вгляделись друг в друга; в любом случае – эмоции не дали бы им выговорить ни слова. Он нашел ее еще прекраснее и желаннее, несмотря на тонкие шрамы, исчеркавшие правую сторону лица. Он снова видел, как она возникает из облака пара и выходит из душа в своей келье, обернув грудь махровым полотенцем: в ее лице все так же проглядывала красота ее души (хотя в этой красоте сквозила теперь нота углубленности), и песнь любви эхом отозвалась в нем с неслыханной силой. Она же вспомнила его, худого и грустного, с щеками, заросшими многодневной щетиной, в порванной тунике, и ей снова, больше, чем когда-либо, захотелось принадлежать ему, полностью слиться с ним.

– Мой принц, – прошептала она голосом, прозвучавшим, словно музыка. – Шари…

Шари ссадил Тау Фраима на землю, охватил ее плечи и нежно привлек к себе.

Похоронив своих мертвецов, эфренцы организовали большое торжество, чтобы отпраздновать сразу и обретенную ими свободу, и свадьбу Оники с Шари. Они развесили по городу флаги, украсили экипажи и устроили торжественную процессию с бывшей изгнанницей, махди и их сыном. На Оники была старинная эфренская одежда – белое платье, расшитое океанским жемчугом, подчеркивающим ее красоту. Шари надел поверх туники светлую жилетку почетного гражданина Коралиона. Что до Тау Фраима, то его нарядили в шерстяной костюмчик и пятнистые башмачки, в которых он явно чувствовал себя не слишком уютно. Вдоль всего пути стояли ликующие эфренцы и бросали в их повозку лепестки роз, и цветочные ароматы растворялись в соленых запахах, приносимых порывами ветра.

Матрионы решили не устраивать перерыва на траур. Они передали тела убитых сестер их семьям и немедленно переформировали смены очистки. Небесные лишайники, которые уже забили второстепенные трубы, быстро скапливались в главных трубах, и тутталкам следовало любой ценой не допустить, чтобы Коралион затопила темная и холодная ночь. Поэтому они мобилизовали всех уцелевших небесных чистильщиц и отправили их в великий орган. Иногда, когда шум утихал, до Оники долетало далекое пение ее сестер, и в ее теле пробуждались пьянящие ощущения карабканья по кораллам.

Она больше не видела своих родителей: ей сказали, что они умерли от горя через несколько недель после ее высылки на Пзалион. А ее братья и сестры, уставшие читать укор в глазах встречных прохожих, предпочли переселиться в небольшие городки эфренского континента.

Пулон предоставил в распоряжение новобрачных свое лучшее здание – дом, возвышавшийся над портом. Его отмыли сверху донизу, превратили верхние офисы в спальни, а нижние – в банкетный зал, украсили его цветами, морскими звездами и ракушками.

Тутту на банкете представляла одна Муреми, и ее присутствие мотивировалось главным образом причинами политическими и практическими. Прежний магистрат вошел в сговор с крейцианами, потерял всякое доверие, всякое влияние на народ, и Эфрен на время остался без правительства. Одетая в официальную мантию Муреми пользовалась авторитетом среди патрионов Пулона, и за трапезой попросила их активизировать работы по укрепления опор, поврежденных гигантскими серпентерами, а также обдумать ее предложение о создании нового правительства, которое состояло бы на треть из патрионов, на треть из матрион и на треть из городских советников, избранных населением.

– Равновесие на Эфрене в значительной степени зависит от наших двух корпораций, – заявила она. – Эпизод с серпентерами показал, что мы должны уделять приоритетное внимание решениям, касающимся кораллового щита и опорных пилонов.

– Вы не опасаетесь, что наша работа пострадает от того, что слишком сильно будет привязана к политической жизни? – возразил какой-то патрион.

– До сих пор она в основном страдала от недостатка связи с политической жизнью, – ответила старейшина. – И цена, заплаченная Туттой, слишком непомерна, чтобы оставить все как есть.

Она вышла из-за большого стола еще до окончания банкета, сходила попрощаться с Оники и Шари, поцеловала Тау Фраима и тихонько удалилась, горбясь от горя и тяжести лет.

Оники и Шари любили друг друга большую часть ночи. Он оказался крайне ласков, и она не чувствовала своих ран. Тау Фраим крепко спал в соседней комнате.

– Мы уйдем на заре Ксати Му, – прошептал Шари.

Голова Оники, покоящаяся на его плече, слегка приподнялась.

– Как?

– Ты будешь странствовать силой моей мысли. Человечество нуждается в нас троих. Потом, если ты захочешь, мы вернемся и поселимся на острове Пзалион.

– Я пойду, куда пожелаешь ты…

– Мои желания стремятся за твоими влечениями. Тебе нужен коралл, а мне нужна ты.

Она подалась вперед, и ее губы проворно поймали рот ее принца.