Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Поступившая в начале июля новость об объединении Польши и Великого княжества Литовского в Речь Посполитую решимости нашей не поколебала и была благополучно проигнорирована. Ну а Царь в письме Сигизмунду по этому поводу не удержался от именования последнего еще короче, чем было: «Сигизмунду, князю Литовскому». Новость есть, толку на нее реагировать нет: Армия-то не удвоилась, а так, чуть-чуть окрепла, и то не из-за объединения, а тупо от подготовки к войне за наследие Киевской Руси, что в принципе сводится к противостоянию Ивана Васильевича и Сигизмунда за право носить титул «Князь Киевский», а через него – «Государь всея Руси».

Поход начался еще до физического выхода армии из Москвы и ее округи – с многолюдных молебнов за победу, длившихся весь август. Молебны перемежались гулянками, те – вновь молебнами, и новый, наступивший первого сентября 1557-й год Москва как-то на этом фоне встретить совсем забыла, даром праздничек не шибко заметный. И вообще – праздники праздниками, молебны молебнами, а уборку урожая никто не отменял.

Запахи хлеба, пирогов, кислого пива, дымов костров, музыка и людской гомон за этот месяц стали для столицы привычным фоном существования, и многие радовались не тому, что праздник продолжается, а тому, что он наконец-то подошел к финалу.

Того же, первого сентября, что весьма символично, Государь Всея Руси оказал милость своим верным холопам, лично обратившись со ступеней Успенского собора и пообещав вернуться со скорой победой, после чего уселся на лошадку и под ликование толпы выехал с территории Кремля, символически положив начало походу. В этот момент с висящих над городом воздушных шаров вниз полетели цветные ленты и крупы. «Отбомбившись», шары при помощи «тележных якорей» вальяжно поплыли по небу на Запад, чтобы приземлиться в полях, «свернуться» и отправиться догонять нас и ушедшую вперед уже пару недель как основную армию.

– Выходи-и-ила на берег Катюша… – горланили стрельцы и конники свежий хит, разученный аккурат к началу похода.

Нескладно, но очень громко и радостно.

– Ох, жмутся друг к дружке псы шелудивые, боятся Руси Святой! – а такого характера бодрые крики из рядов наших воинов исчерпывающе передавали зашкаливающий боевой дух.

Мы с Государем, «избранниками», малой дружиной и отборными стрельцами прошлись от Кремля по заполненным кланяющимися, крестящимися и плачущими (кто от радости и умиления, а кто и просто от накала праздника, усиленного хмельным) людьми улочкам и выбрались за пределы города. Тишина ударила по ушам, и сразу стало как-то грустно, как всегда и бывает, когда покидаешь радостную толпу.

Почти сразу в голове всплыла доселе успешно заглушаемая праздником мысль «зачем я здесь?». Командовать – не умею, «огневики» и «авиаторы» мои в моем кураторстве не нуждаются, Киев – больше, чем уверен – и без меня возьмут… Бессмысленная трата времени.

От навалившейся апатии я ненадолго утратил контроль над лицом, и Иван Васильевич это тут же заметил:

– Чего смурной такой, Гелий? Али не рад делу большому да богоугодному?

– Делам всегда рад, Государь, – ответил я. – Только большому делу, где без меня и так управятся, радуюсь меньше, чем малым, за которые один я отвечаю.

– Понимаю – забот у тебя нынче много, и в своем доме, и в моем, – покивал Государь. – Но куда мы без тебя, Гелий? Голова у тебя золотая. Вот, пущай лучше ко мне поближе будет.

Ох и не понравился мне ответ Государя! Намек тоненький, как сама кромка Никитиной сабельки!

Иван Васильевич начал смещаться к Курбскому, а мне на прощание оставил подколку:

– Забыл что ли, как на Руси говорят? «Идет Грек, богатства несет». А кто ж богатства без пригляда оставляет?

Хотелось Царю «напомнить», что у него в оригинальной истории казну с этими самыми «богатствами» сперли, но он же все равно не поймет. Ну а Курбский… Для него это классическое «последнее дело перед пенсией», то есть многолетней возней с догнивающей Белой ордой за Сибирь. «Сибирская торговая компания» уже учреждена, люди боевые в нее за зарплатой и приключениями валом прут. Все готово, осталось только начать, и Курбский своими мечтами о том, как круто будет в Сибири мне уже все уши прожужжал – часто на Дворе тусуется, мешает всем спокойно работать.

В отличие от прошлого похода, этот я имел сомнительное удовольствие наблюдать в стадии зарождения – составления плана кампании по картам, и последние оказались примечательными.

Если потомки однажды найдут пачку использованных нашим средневековым «генштабом» карт, в учебниках рискует появиться строчка про «гражданскую войну». На картах сих Смоленск, Чернигов и ряд объектов помельче уже принадлежат Москве. Бумага все стерпит, и карты сии – не объективное изображение реального положение дел, а скорее «это вот по праву наше, а что не наше прямо сейчас, то временно утрачено и будет возвращено». Ну и вообще, карта-то старинная, по заказу предыдущего Государя изготовлена, аккурат к «прирезанию» тех же Смоленска с Черниговом, которые потом утратили в 1522 году. Ну не заказывать же в честь поражения обновленную? Подождали себе спокойно – и вон, пригодилась, а скоро и опять актуальной станет. Удобно.

Я от такого немного выпадаю в осадок, но, уверен, некоторые упакованные в мундиры любители «красить карты» из последующих веков такой подход бы одобрили. Ну а я свое удивление от планирования кампании по картам тридцатилетней давности унес с собою в недра Двора, честно признавшись, что нихрена в планировании военных походов не понимаю, зато доверяю мастерству «ближников». Сами стрелочки рисуйте, а я лучше дальше смету считать да технологические карты блюд упорядочивать буду.

– Да ты не грусти, Гелий, – подкатил ко мне любимый «старший брат» Данила, ловко держа уздечку своей «клешней». – Нужен ты. И нам, как друг сердечный, и войску Государеву. Иные-то припас огневой прямо в дороге варить не умеют.

Можно поспорить, что это не я, а отлаженное до совершенства «дорожное производство», но зачем? Данила от сердца меня утешает, не для проформы.

– Спасибо за слова твои добрые, Данила, – благодарно кивнул. – Милы они мне. Просто натура такая у меня – на месте сидеть слаще меда, а за тридевять земель ходить что ножом по сердцу.

– Знаю сие, – кивнул Дворецкий и хохотнул. – На месте сидеть слаще меда, а стены строить так и не научился!

Здесь без намека – просто напоминает о том, как хорошо сработали против степняков укрепления, о которых он мне все уши тогда прожужжал.

– Горит в сердцах у нас Любовь к земле родимой… – грянул свой до фанатизма в глазах любимый гимн артиллеристы.

А остальные пока завидуют и пытаются сочинять гимны для собственных родов войск. Ну и подпевают – хорошей военной песне грех не подпеть!

Обоз, который мы догоним дня за два, нынче выгодно отличается от прошлого похода. Я в ратном деле чайник, но здесь же не стратегические маневры, а формат хозяйства. Забавно, но я бы и в степную жизнь нормально смог бы встроиться, обрастая в вечном движении производством. Ближники с улыбками, но уважительно зовут мой обоз – точнее, интересную его часть – «конным ремесленным двором», и в целом такое название подходит.

Широкие, приземистые телеги с низким центром тяжести – основа. Колеса толще обычного, с частыми, мощными деревянными «спицами» выдерживают вес даже кузнечного горна с кузнецом и его наковаленкой. Имеется возможность установить «стены» и «крышу», спрятавшись от дождя.

Ох и отвалил я за лошадок да корм для них – ход у такой телеги на удивление легкий благодаря качественно выточенным ступицам и обильной пропитке жиром и воском, но даже с этим приходится использовать много «лошадиных сил» – не тяжеловозов и больших боевых коней, а степных почти-поняшек, которые живучи, неприхотливы, но жрут, собаки ненасытные, столько, словно им латника на себе весь день таскать.

Весь «ремесленный двор» разделен по направлениям: кузнечный, пороховой, плотницкий (в основном колеса да ступицы точат, они в походе один из главных расходников), швейный и «общехимический», где мои алхимики огонёк варят. Присутствует и полный набор стандартных обозных штук: запасы провианта, медицины, оружия, моих пушек, инструментов и вообще всего, включая мою серебряную (потому что у Царя золотая) ванну для «полевого мытья».

Всё, что даже теоретически может сломаться, максимально стандартизировано и имеет «запаски». Колоссальнейший опыт годового похода, когда мне с моими мужиками и собраться-то толком не дали и многое пришлось «рожать» на ходу, был нами аккуратно осмыслен и направлен на устранение узких мест и купирование самых частых проблем.

Телеги – это здорово, но главное – люди. Год назад со мной в полную неизвестность захотело пойти на удивление много народу, и нам с Климом (а он ведь тоже очень хотел пойти) пришлось решать архисложную задачу: забрать тех, кто полезен, не обескровив проект «Слобода 2.0». Хорошо, что к тому моменту к нам успело перебраться много мастерового люда, и не только перебраться, но и понять, как оно устроено у меня, то есть на уровне пусть не XXI, но крепкого начала XX века.

Ехали мы тогда как умели, и обилие работы тяжким грузом легло на плечи совсем не готовых к этому людей. Мужики выдержали, в процессе обретя поразительную для Средневековья универсальность. Много было набито шишек в самом начале, поменьше в середине, а из Крыма, обогатившись к тому времени мастеровыми да грамотеями из пленных и «трофейных», мы уходили уже совсем другими, и шишек от этого уже не было совсем, один лишь стабильный рабочий процесс. Эх, скорее бы обоз свой догнать – не ради ванны серебряной, но ради ощущения хоть какого-то дома.

Дорога всегда одинакова. Сначала – бодрость и воодушевление, потом песни и гомон сменяются разговорами и смехом. Последние со временем становятся тише и реже, и в какой-то момент остается лишь монотонное движение огромной массы уставших людей.

Этой фазы мы еще не достигли, настроение приподнятое, а за моей спиной, метрах в двадцати, за нами шумно едет следующее поколение элиты. Маловаты ныне царевичи, в поход брать нельзя, а посему мой Ураз в «дружине отроческой» де-факто самый важный, и поэтому неожиданно для себя пребывает в центре внимания. В бой, ясен пень, никого из них не пустят, идут с нами учиться ратному делу «настоящим образом» и прокачивать репутацию. Всем понятно, что подросток сам Киев не штурмовал, но здесь главное причастность к событию.

Крепко бояре с купцами все-таки сыновей воспитывают: подростки старались держаться плотнее к Уразу, внимательно его слушали, смеялись шуткам громче, чем следовало, и вообще пробуждали в пасынке подавленного после смерти биологического отца княжича. Вот теперь он там, где должен, и мне от этого тревожно: не зазнался бы пасынок, не потерял берега. Ничего, я рядом, а значит смогу присмотреть.

Одетый в синий кафтан, сидящий на потешно большом для подростка жеребце темно-гнедой масти младший Строганов светился как солнышко. Вместо строгого папки с его складами и бочками настоящий военный поход даже большей, чем Царьград, значимости. Пободаться за право зваться Римом лично Ивану Васильевичу очень приятно, но не настолько образованным русичам это сложно и не понятно. Ромея, Кубань, Крым – это все здорово, но очень далеко и почти сказочно, а Киев… О Киеве всю жизнь русичи от попа своего слушают, и через личные да торговые контакты с тамошними людьми общаются.

Младший Шуйский в хороводе вокруг Ураза не участвует, словно тень следуя за «дружиной отроческой» в десятке лошадиных шагов. Он теперь всегда такой – даже самый умелый поп от такой чудовищной травмы не вылечит. Жалко пацана, но время, прости-Господи, и не такое лечит.

Поля сменялись лесами, деревнями, вновь полями и лесами, пыльная дорога стелилась под копытами лошадок, стихли песни, замолчали музыканты, солнышко начало катиться к закату, и мы остановились на ночлег на подмосковном боярском дворе Глинских с прилегающим к нему селом. Печные трубы на всех домиках дали Глинскому возможность показать Государю, что он «в тренде».

Ужин был добротный, ничуть не хуже того, что раньше подавали на Государев стол. В тесной от людей горнице стояла духота из-за нас, свечей и лампад. Воспользовавшись случаем, я подарил Глинскому «керосинку» своего производства, и по реакции из смеси любопытства с восторгом («Ишь как ярко!») понял, что получил еще одного клиента. Не надо Грека бояться, надо у Грека продукт покупать!

Глава 17

– Брони у нас здесь, – показывал я Глинскому свой обоз.

Москва и Подмосковье давно остались позади. Тридцатый день похода. Через седмицу-полторы доберемся до Чернигова, первой нашей большой цели. Эмиссары Государевы подарками лучшим людям города поклониться уже сходили, и вернулись с обнадеживающими вестями: ежели Иван Васильевич Царьград брал (так оно в головах отложилось, без критически важных нюансов), значит лояльной Сигизмунду части городских элит рассчитывать совсем не на что. Будут встречать освободителей хлебом-солью, и это позволит нам сохранить немало сил на будущее. Большой он, Чернигов, и всю жизнь свою считай на фронтире провел, переходя из рук в руки, сгорая и восставая из пепла.

К этому моменту уже успело помереть немало народу. В абсолютных числах – сотни, а процента и одного не набралось. Мужиков жалко, но я доволен: мытье рук и запрет на сырую воду отлично работают, и основные «санитарные потери» у нас временные, от сбитых ног, сырости и усталости. Ветераны цареградского похода, что логично, «санитарными» почти не становятся, и я недавно подкатывал к Царю и Курбскому со статистикой: в тех подразделениях, где «Цареградцев» много, «санитарных» кратно меньше, после чего с удовольствием понаблюдал ротацию, в ходе которой «новичков» постарались размазать слоем потоньше, чтобы учились уму-разуму, а не сбивались в свои кучки, пренебрегая чужим опытом.

– Добротные, – оценил Иван Михайлович аккуратные стопки бронелистов для тегиляев, вложенных друг в дружку панцирей и полукруглых наручей. – Сказывают – молот у тебя на силе водяной сие кует?

Ни глава рода Глинских, ни прямой наследник в прошлый поход не ходили, выставив положенную такому уважаемому человеку группировку воинов и не постеснявшись оную удвоить относительно феодальной «нормы». Это – нормальное явление, и никто на них не обижается. «Большие» Глинские бы и в этот поход не пошли, полагаю, но – увы и ах – кровь рода берет свое начало в Литве, а я как-то многовато наболтал Государю о национальных государствах и национальных же элитах. Иван Михайлович, второй де-факто Глинский по значимости, здесь со своими людьми отдувается за всех.

Этот Глинский мне нравится. Он при Дворе на пирах бывает, но блестяще при этом отрабатывает «генеральную линию рода»: демонстрировать лояльность и демонстративно держать дистанцию от интриг. Глинская Ивана Васильевича родила, Глинские регентство держали, но сейчас эти времена позади, и единственное, что удерживает их от судьбы Шуйских – это любовь Царя к своей маме и отсутствие повода подходящего размера. Ну а конкретно этот Глинский у нас по характеру «хозяйственник». Долго он меня прощупывал – то тут при удобном случае и под благовидным предлогом подойдет, то просто типа мимо проходит с вежливым поклоном, а теперь вот решил «дружину свою усилить, чтобы Дело Государево сподручнее давалось». Ну а в этот момент уже начал торговаться.

– Молотом на водяной силе, – кивнул я. – Удивлен, если честно, тем, как мало их на Руси. Вроде и деньжата есть, и инженеры, и понимание рачительности такого ремесленного инструмента, а все вместе как-то плохо собирается.

– Не глупость сие, Гелий Далматович, просто людишки опоры крепкой под собою не чуют, – поделился мнением Глинский. – Колесо ставят там, где уверены, что будут жить долго. А когда то татарва, то поляки… – он развел руками.

– Справедливо, – согласился я.

– Сказывают, и в поместье твоем первом, том, что сожгли, тож колесо было. Первее стен было, – напомнил он.

– Первее, – признал я. – Но не потому, что я блажной, а потому что от колеса не только молот, но и лесопилка питается. Частокол строить с нею быстро и приятно. Пожгли поместье степняки, но людишек-то Бог уберег. Тех, кто колесо строили и с ним жили.

– Набили руку, стало быть, – кивнул Глинский. – По чем брони твои «водные»?

– Не «водные», а из железа доброго, – улыбнулся я в ответ на вторую уже попытку сбить цену заранее. – Панцири – два рубля, пластины тегиляйные – восемьдесят копеек, наручи – тридцать.

– А почему пластина так дорого? – удивился Глинский. – Дешевле наручей!

– За пачку цена, – пояснил я. – Одной такой на весь тегиляй хватит.

Забыл уточнить просто.

– Все одно дорого, – поморщился Иван Михайлович. – С-под молота-то водяного.

– В слободе я бы тебе панцири по полтора рубля предложил, пластины – по пятьдесят копеек. Нету у меня сейчас при себе того молота, а запас маловат. Иным бы и вовсе не продал, Иван Михайлович. Это – для себя запас и людей моих.

«Только тебе, чисто как своему!»

– И молот не сам по себе стучит – его вода движет, и тоже не сама: плотину подсыпать надо, части изношенные менять. Костыль, что молот движет, например, раз в три дня менять надо – трескается. Да и молот сам через седмицу работы в переплавку пускать приходится. Но даже так, сам видишь, я тебе сейчас руки не выкручиваю.

– Не выкручиваешь, – вынужден был признать Глинский. – Панцири те ж о четырех-пяти рублях идут. Нужно было в слободе твоей прикупить, – улыбнулся, показывая, что торгуется по большей части для удовольствия.

Знаю – денег у него много.

– Надо было мне поболее цену называть, – утрированно вздохнул я.

Посмеялись, и я вручил Глинскому пластину:

– Ты погляди, Иван Михайлович. Железо доброе, крепкое. Болта арбалетного не сдержит, но даже мои работники да крестьяне в тегиляях с этакими пластинами орду степняков вместе со мной и Данилой крепко держали, стрела да сабля пластины не берет. А главное – все они одинаковые, а значит заменить негодную можно быстро и легко.

Пока я говорил, Глинский крутил образец в руках – пытался согнуть (и получалось, это ж не арматура большого сечения, а относительно тонкая пластинка), стучал пальцем, разглядывал, но найти даже крошечный изъян не получилось. Его просто нету.

– И все ж дороги пластинки-то, – продолжил он торг другим способом. – Одно Дело Государево делаем.

– Не хошь – не покупай, – пожал я плечами. – Дело делаем одно, согласен с тобою. Не люблю, когда русичи помирают, люблю я их всей душой. Мог бы – всех бы в латы добротные одел, но нет у меня их столько, – развел руками.

Иван Михайлович задумчиво покрутил пластину в руках, покачался с ноги на ногу, повздыхал с видом «ух, капиталист проклятый!» и решился:

– Ладно! Сорок пачек пластин возьму, десяток панцирей, и наручей полсотни.

– Приятно иметь дело с людьми, для которых жизнь и здоровье людей важнее железа, пусть даже серебра, – улыбнулся я и протянул руку.

Глинский пожал, уточнив механизм расчета:

– Казну в поход малую взял, но тебе, Гелий Далматович, думаю, в походе серебро лишнее тож не к чему. Распоряжусь, чтоб в Мытищи привезли.

– Правильно думаешь, Иван Михайлович, – согласился я.

Руки разжались, и Глинский попытался выторговать чего-то сверху:

– Смотрю на брони сии, и глаз радуется. Хочу себе тоже колесо водяное завести теперь. Твои помочь смогут?

Заказ большой, как таковой мне нафиг не нужный, но репутационно полезный, а посему можно и выдать бонус:

– Нынче Мытищам все нужны, и инженеры – особо, – покачал головой. – По лету следующему пришлю Сергея тебе моего, он все посчитает, расчертит и за стройкою присмотрит.

Еще одно рукопожатие, многословная благодарность Глинского, и мы попрощались, разойдясь по делам: он дружину обновками радовать, а я – проверять «химические» телеги, чисто на всякий случай.

* * *

Запах гари мы начали чувствовать за полдня ходу до Чернигова, а ощущение «маленькой победоносной войны» растеряли еще три дня назад. Шутки, песни и разговоры стали тише и короче, но это, к счастью, касалось только элит – в богоизбранность своего лидера костяк армии верит свято, и до первого разгромного поражения продолжит это делать несмотря ни на что.

Приблизившись к Чернигову, мы увидели потерявший силу, но продолжающий подниматься к небу столб дыма и разоренный, обезлюдевший посад, где не осталось ни кур, ни коров, ни даже собак. Редкие клочья тряпья, брошенные и нарочно сломанные телеги, мусор и трупы в колодцах. Унесли да увели всё, что смогли, а иное сломали из злости или приказа. Акт устрашения, довершенный тем, что мы увидели с холма с видом на Чернигов. Того, что когда-то было Черниговом.

– Своих же людишек пожог пёс бешеный! – выражал негодование Иван Васильевич.

Каменные стены вокруг пепелища выглядели бесполезными и лишь усиливали ощущение трагедии. Каменные, почерневшие стены детинца, храмов и редких зданий торчали из углей и обгоревших кусков домов, а потемневшее золото куполов дополняло вызывающий тоску, горечь, апатию и опасение пейзаж.

Другая, рациональная часть мозгов тем временем восстанавливала картину случившегося. Жгли не факелами да стрелами – если бы было так, уцелело бы гораздо больше. Жгли тем, что накрывает собой большие площади. Жгли тем и так, что не требует отправлять солдат под пушки и защитников на стенах. Жгли горшками из катапульт. Жгли моим Огнем…

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не «моим» огнем, а своим, польско-литовским! Я здесь вообще не виноват! Это – неизбежная цена прогресса: когда появляется что-то новое, оно рано или поздно распространяется по планете.

– Помнишь Астрахань, Гелий? – повернулся ко мне Государь.

Едва удержавшись от того, чтобы вздрогнуть – слишком хорошо помню! – я ответил:

– Помню. Огнем жгли, горшки метали. Не утаишь шила в мешке, Государь, – склонил голову, но не виновато, а с уважением. – Тысячи людей огонь мой видели, сотни наблюдали его варку и собирали селитру. Вот это, – указал на пепелище. – Было лишь вопросом времени.

– Знаю – не стал бы ты секрет свой Сигизмунду открывать, – не стал винить меня в предательстве Иван Васильевич.

Следят за мной и видными людьми моими, узнали бы о контактах с поляками да литовцами, и тогда разговор сейчас был бы совсем иной.

– С Сигизмундом теперь биться интересней станет! – с демонстративной бодростью заявил Курбский. – Города жечь – не в поле сходиться. Мы-то горшки метать да с шаров сбрасывать уже добро умеем, а поляки – нет!

Не без оснований бодрится – опыт применения «вундерваффе» в полевых сражениях у нас накоплен изрядный. Полагаю, совсем скоро ни один военно-политический актор в Европе сидеть в крепости не захочет, а полевые сражения станут единственно возможным способом нормально подраться.

В город армия Сигизмунда не заходила, поэтому акт геноцида завершили не до конца. Ворота и стены никто не охранял, поэтому нам пришлось самим открывать окованные железом ворота. Въехав в город «малой дружиной» во главе с Государем, мы молча, под карканье пирующего на том, на что не хочется смотреть воронья, проехали по покрытым пеплом и дотлевшими углями дорожкам туда, куда звал не столько разум, сколько сердце – к главному черниговскому храму.

Государь спешился, следом спешились мы, «избранники». Батюшка Сильвестр, который начал молиться еще на холме, а закончил только сейчас, повинуясь жесту Царя подошел к закрытым дверям храма и задал страшный вопрос:

– Живые есть?

– А кто вопрошает? – раздался из-за двери мужской голос.

– Именем Государя Всея Руси вопрошаю, – заявил Сильвестр.

Спустя минуту тишины дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло худое лицо с мешками под глазами и опаленной бородой. Убедившись, что перед ним и впрямь Государь Всея Руси, он протиснулся в щелочку и закрыл за собой дверь. Одернув грязный, с опаленными рукавами подрясник руками со следами ожогов и отвесил земной поклон:

– Здравствуй, Государь. Прости, что не встретили как подобает. Собирались, но сам видишь, какую беду поляки проклятые с собою принесли.

Мягкий упрек в голосе и фразе почти не считывался – скорее усталость человека, у которого попросту не осталось сил кого-то обвинять. И усталость велика – слишком большие паузы между словами, слишком тих голос.

– Великая беда, – тихо, в тон ответил Иван Васильевич. – Кто ты, батюшка?

– Протопоп черниговский, – ответил тот. – Иоанн, Пахома сын.

– Сколько у тебя? – кивнул Государь на храм. – Еда? Вода? Одежа?

Иоанн ответил не сразу, а сначала покрутил головой вокруг с пустым лицом. Нету сил – ни горевать, ни радоваться.

– Почитай две сотни, Государь. Старичье, бабы, дети. Кто добежать успел и кого из домов ближних вытащили.

Протопоп на последней фразе машинально прижал к себе плотнее руки, которые еще помнят жар пламени.

– В иных храмах тож укрылись, – продолжил Иоанн. – В Борисоглебском, в Пятницком… – махнул рукой, свернув перечисление. – Где полсотни, где десяток, а где и того меньше. Камень спас. Дерево – нет.

Взгляд его остановился на покрытых золой обгорелых деревяшках дома, который когда-то стоял напротив храма.

– Накормить, напоить, обогреть, – велел не услышавший ответа на второй свой вопрос Государь.

И так понятно все.

– Докторов наших туда ж, – шепнул я Гришке.

За нашими спинами началась суета: команду передавали по цепочке, и осядет она за городскими стенами, в обозе, чтобы вернуться едой, водой и заботой. Перепуганным, потерявшим все людям это сейчас нужнее всего.

В руки Государя тем временем сунули бурдюк и кусок сыра.

– Устал ты, батюшка, – подошел Иван Васильевич к протопопу. – Попей вот, зажуй, – вручил оба предмета.

– Спасибо, Государь, – устало поклонился Иоанн и приложился к бурдюку.

Такие люди, когда вокруг старики, женщины и дети, сами пьют и едят в последнюю очередь. Допив, он откусил маленький кусочек сыру, аккуратно, волей смиряя голод, прожевал.

– Скажи, батюшка – как все было? – спросил Иван Васильевич.

За спиной стало слышно скрипы телег и фырканье лошадок. Хорошо звери смерть и пламя чувствуют. Под нами-то лошадки боевые, привыкшие и выученные, а в обозе – обыкновенные.

– По утру Сигизмунд пришел. Воины да люд черниговский на стены вышли, чтоб осаду держать покуда ты, Государь, не придешь. Ничего поляки не предлагали, ничего не спрашивали. Посад разоряли да копались вдалеке. Так, что из пушек не достать. Потом ночь наступила. Когда полыхнуло впервые, вон там, – он устало махнул рукой на Юг. – Никто и не понял ничего. Тушить стали…

Я зажмурился, всеми силами пытаясь прогнать чувство вины. Не я Чернигов жег, а Сигизмунд! Огонь мой – всего лишь инструмент!

– … А толку нету. Чудно́ – воду льешь, а пламени хоть бы что. Песок да землю сыплешь, и только хуже становится. Будто Огонь Греческий.

Образованный ты, батюшка, и правильно все понял.

– Потом уж заметили, что с неба горшки летят. Поняли люди, что толку тушить нету, и себя потеряли.

Я зажмурился еще сильнее, проклиная богатое воображение, рисующее ночь, пламя и панику. Слух машинально отметил миновавший меня торопливый топот и скрип открывшейся двери храма. «Гуманитарная помощь» прибыла.

– Кто в храмы побежал, кто – из города. Не знаю судьбы тех, кто сбежать пытался, но видел, как люд посадский что степняки арканами ловили, вязали да с собою увели. Мужиков да баб молодых, а иных… – батюшка перекрестился, и мы перекрестились вместе с ним.

Открыв глаза, я увидел сжатые до белизны на костяшках руки Государя. Голос его при этом звучал поразительно спокойно:

– Веди.

Протопоп повел Государя в открытые двери храма, и я пошел следом. Может помогу чем.