Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Много диковин интересных?

– Далее выжимки не читал, – признался он. – Затерялось в столе. Снизошел бы к нам, грешным, раньше, авось и вспомнил бы.

Тьфу, обиделось дитятко! Буду и дальше по два-три месяца безвылазно дома сидеть, будет мстить воровством документов стратегической важности. Но даже приятно: целый Государь Всея Руси по мне скучает.

– Трудишься за всю Русь, Государь, – начал я ритуал извинений. – Не представляю даже, сколько на тебе забот.

– Поболее, чем у лентяев подмосковных, – приложил меня Иван Васильевич.

Крепко обиделся.

– Ох, ленив, прости-Господи, – перекрестился я на золотой иконостас.

Это уже не мое, а из Царьграда.

– Денно и нощно о прощении молю да пинаю себя нещадно, – продолжил каяться. – В кровати будто бес сидит, опутывает за ночь, да утром вставать не дает.

– Не юродствуй, – благодушно отмахнулся Государь.

Начал оттаивать.

– Ни капли юродства, Государь, вот те крест, – с чистой душой, ибо и впрямь ленюсь многовато, перекрестился на иконостас снова. – Знаю – поболее делать могу, да в лени с чревоугодием аки свин погряз.

Иван Васильевич фыркнул.

– Буду и далее пинать себя нещадно да Господа о прощении молить, а покуда, окажи милость, порадуй мастеровых моих вниманием к трудам их, а меня – улыбкою на суровом челе твоем.

– Ласков ты, Гелий, будто кот, что сметану почуял, – приложил меня Царь слабее.

– Коли сметана добрая, отчего бы и не почуять? – с улыбкой развел я руками. – А коли хозяин строг, так и кот ведет себя чинно.

Фыркнув веселее, чем в прошлый раз, Иван Васильевич меня простил:

– Показывай, чего там мастеровые твои наделали.

Подарки Государю понравились, и он наградил меня повелением остаться в Москве на седмицу. Придется звать семью – на Новогодний пир баб да детей не пустят, но я потом с ними отдельно к Даниле с Никитой в гости съезжу, посидим по-семейному.

– Лампы да посуду на пиру подать, – велел слуге Иван Васильевич, и, прихватив посох, повел меня к выходу из кабинета. – Идем, воздухом подышим, а то с утра здесь сижу, света белого не видел.

И мы пошли ловить остатки клонящегося к горизонту солнышка.

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» – ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым – протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

– Саблю мне! – решил проверить обновку на самом главном.

– На-ка мою возьми, – оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие – вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять в руку левую и сжал здоровые пальцы. Почти без задержки, с мягкими щелчками, повинуясь вжатому большим пальцем рычажку, ожили механизмы, зафиксировав хват и натянув кожу перчатки. Аккуратно, не веря, что протез выдержит, Данила отпустил лезвие и медленно поднял меч вертикально, держа одной лишь левой. Сквозь невозмутимое недоверие на его лице медленно, но верно проступал восторг. Отбери на пару лет у человека то, чем он с рождения пользовался, а потом верни хотя бы бледную тень, и можешь быть уверен: он за это всю жизнь будет благодарен.

Ох, «всю жизнь»… Сдает Данила. Я помню его крепким пожилым мужиком, а теперь он потихоньку сохнет и поседел как лунь. Время точит даже богатырское здоровье, и я как могу гоню прочь мысли о том, что однажды Данила нас покинет.

Сабля описала в воздухе первый, осторожный, простенький круг. Второй круг – со свистом, уверенный. Вместо третьего – серия тренировочных движений навроде тех, что отрабатываем мы с Уразом под руководством мастера-мечника Андрея. На лице Дворецкого сияла улыбка, прекрасно гармонирующая с намокшими от радости глазами.

– Руки мы тебе вернуть не в силах, – заявил Государь. – Но людей верных не забываем.

Ловко обобществил мой подарок, даром что не коммунист, а самодержец. Остановив саблю, Данила опустился на колено, склонил голову и протянул ее хозяину, глухо попытавшись подобрать слова:

– Государь… Рука сия… – он всхлипнул.

– Встань, Данила, – ласково велел Государь. – Не за тем пришли. Ты на стол подать вели, да баньку истопить – забыл, что ль, как гостей привечать надо?

– Прости, Государь, – поднимаясь, «повинился» Данила. – Не из злобы сие – от радости великой.

– Понимаю сие, – улыбнулся ему Иван Васильевич, и Дворецкий принялся отдавать слугам приказы.

– Замеры, Гелий Далматович, – шепнул мне мастер Мануил Калинник.

Тоже «трофей», мастер тонкой механики, командовал коллективом из кузнеца, кожевенника и часовщика.

Я легонько махнул рукой – помню – и, дождавшись, пока Данила закончит, попросил:

– Сними перчатку, Данила. Мастер Мануил, – кивнул за спину. – Работал по замерам руки твоей еще тогда, когда раны обрабатывали. Подогнать нужно, чтоб не давила нигде.

– Та не давит, – отмахнулся боярин.

Ну дуб, что с него взять? В поисках рычага давления я посмотрел на Ивана Васильевича.

– Сними, Данила, зачем мастера обижать? – попенял Государь. – Дай ему работу свою до ума довести.

Мануил благодарно поклонился, а Дворецкий с неохотой протянул ему руку. Мастер аккуратно развязал ремешки, стянул перчатку и попросил:

– Дозволь руку твою посмотреть, Данила Романович.

Вот что мне в моих «трофеях» нравится, помимо очевидной профессиональной пользы, так это очень быстрое освоение русского языка. Логично – человек 24/7 погружен в чужую языковую среду, и это помогает быстрее адаптироваться. Ценой стресса, непонимания и ошибок, но тут уж ничего не поделаешь.

Данила протянул хорошо зажившую, но уродливую «клешню» с хорошо заметными следами там, где протез давил и натирал. Лишь бы мужественно терпеть, блин! Согласен, за почти работающую руку это малая цена, но зачем мучиться, если можно не мучиться?

Мастер извлек из сумы блокнотик с «карандашом» и, поглядывая на руку, сделал заметки. Закончив, он поклонился:

– Спасибо, Данила Романович. Прошу тебя обождать до утра завтрашнего.

Тонкая работа, на уровне долей миллиметра, но Мануилу она по плечу.

– Спасибо, Мануил, – поблагодарил боярин, и мастер нас покинул вместе с перчаткой и блокнотом.

Данила пару секунд смотрел ему вслед, словно боясь, что чудо не вернется, а потом вспомнил о важном:

– Государь, Гелий, пойдемте в трапезную, стол поди накрыт уже.

– Это дело, – одобрил Царь, поднявшись из кресла и прихватив посох.

Чисто архимаг – без посоха даже в уборную не ходит. Покинув подчистую слизанную у меня в плане дизайна горницу, мы переместились в трапезную. Я кушать люблю в горенке, но трапезная у меня есть, и ее Данила тоже сплагиатить не постеснялся: большие застекленные окна, мои удобные стулья с мягкой обивкой, и я уверен, что блюда готовят по моим кухонным заветам: по технологическим картам и без лишней, унаследованной от предков, суеты.

– У меня для меньшого твоего подарок есть, – сообщил я Даниле.

Три с хвостиком годика Алешке, почти ровесник моего Андрейки и Государева Василия.

Сверившись с выражением лица Ивана Васильевича, Дворецкий ответил:

– Спит покуда Алешка, опосля обеда разбудим.

Стол и впрямь успели накрыть, но без горячего. Классический салатик из капусты с огурцами, морковкой и луком был заправлен оливковым маслом. Рядом – тарелочки с тонко и красиво нарезанными кругляшками колбасы, ломтиками копченого мяса и сыра. Отдельно – тарелка с белым, восхитительно пахнущим горячей свежестью хлебушком. В кувшинчиках – разбавленное вино и квасок трех видов. Скромненько, но со вкусом!

Я с удовольствием понюхал горбушку, проверил ее плотность и упругость пальцами, откусил теплый кусочек мякиша и помял его языком во рту, ощущая легкую кислинку и обволакивающее тепло теста.

– Хорош хлебушек! – честно похвалил и спросил. – Хорош ли урожай на землях твоих нынче, Данила?

– Скуден, – ответил он и тоже взял хлебушка, левой рукой, с тоской поглядев на нее.

Привык давно, но после перчатки снова ощутил горечь утраты. Усилием воли отогнав ее, боярин продолжил:

– Не пропал, слава Богу, – перекрестились. – Но и радости не принес. Колос мелкий, зерно легкое. Не токмо у меня, но и на землях твоих, Государь. Не беда покуда, но ежели в следующем году хуже станет – беде быть. Склады покуда велено не отворять. Сказывают – волнуются мужики, на ярмарках зерно да соль на все деньги покупают.

Значит скоро обрушенные колоссальным импортом цены на хлебушек поползут вверх. Было бы разумно велеть своим ручным купцам придержать наш корпоративный запасец, но я не стану – деньги это единственное, что у меня есть в избытке. Пущай народ закупится, реализуя послабления в податях. Со Строгановым надо будет поговорить, чтоб с ценами на соль не лютовал – он нормальный мужик, не откажет в срезании части маржи, и это сильно повлияет на рынок в целом. Я к нему так и так собирался, с подарками, а теперь еще предложу влиться в стекольный бизнес – он себя настолько хорошо чувствует, что даже очень большой и влиятельный партнер-конкурент не повредит.

– Не такие уж и «худые» лета получаются, – заметил Государь, прожевав и проглотив ложку салата. – Заботами султана до погожих лет дотянем.

Понимает, что без горы Цареградского бабла пришлось бы гораздо хуже. Невозможно накормить всех голодных, невозможно вручную проконтролировать каждый мешок зерна, поэтому мы и не пытаемся: хлеба на Руси нынче полно, от податей крестьян освободили, склады набили, а дальше будь добр сам не плошай.

– Смилуйся, Господь, над душой его грешной, – перекрестился Данила, и мы перекрестились следом.

Нормальный мужик был Сулейман Великолепный. Ничего личного – просто политика.

– Сказывают и иное, – перешел Дворецкий к интересной мне теме. – За школы церковные тебе, Государь, шибко благодарны.

А как не быть, когда твоим пацанам (не смог пропихнуть образование для девочек, «домостроевцы» на дыбы встали) дают пусть не путевку в жизнь, но возможность влезть в абсолютно непредставимую еще пятью годами ранее штуку под названием «социальный лифт»? Даже зародыш массовой системы образования вызывает у народа чистейший восторг и искреннее желание молиться за здоровье своего хорошего Царя.

– Дремучими да неграмотными править не желаю, – скромно ответил довольный услышанным Иван Васильевич, который все те же пять лет назад ничего против «дремучих да неграмотных» не имел и вообще без «Цареградского опыта» относился к податному населению как положено в эти времена – как к скоту.

– Мне тут давеча на «академиков» твоих жаловались, – хохотнув, перевел тему Государь. – Напились да с дружинниками драться полезли. Просили указ по голове люд ученый не бить отозвать, мол, по телу лупцевать-то мягко, да без синяков на роже поутру человек и не помнит ничего, может и в другой раз по удали пьяной полезть.

Мы с Данилой рассмеялись, представив эту картину.

– Мыкаются бедолаги без места своего, – с улыбкой заметил я. – Человек без места что соломинка степная, гоняет его ветер, а бесы зацепиться норовят. Ничего, последний этажик достроить осталось.

Строится Академия наук на территории Китай-города и настолько контрастирует с имеющимися там постройками в плане архитектуры, что Государь по весне собирается весь Китай-город обновить, чтобы все здания были с колоннами и каменные. Потеряет сердце Москвы часть своего самобытного облика, в этакий мини-Петербург превратится, но Римское наследие заставляет соответствовать.

После обеда, как Данила и обещал, а Царь не противился, мы направились в горенку, где «подобрали» маленького Алешку и переместились на просторный, украшенный выложенными камнем дорожками, складами-хлевами и яблоневым садом двор Захарьиных.

В этот момент в ворота въехал Никита со своей дружиной, который при виде нас удивился и был вынужден спешиться подальше, чтобы подойти и поклониться Царю как положено. А вот последний не удивился и на поклон ответил вопросом:

– Дело сделал?

– Сделал, Государь, – поклонился Никита. – Честь по чести.

– Добро́, – кивнув, Иван Васильевич демонстративно потерял к начальнику своей охраны интерес.

Не знаю, что там было за «дело» – много их у Царя и «избранников», и у меня много, вот и не лезу куда не просят.

Тем временем мои слуги принесли простой дощатый ящик и поставили у наших ног.

– Это тебе, Алексей, – присев на корточки, сообщил я пацану. – Забава и упражнения для ног, – обозначил пользу, пока слуги вынимали из ящика завернутый в холстину подарок. – Откроешь сам?

Мальчик посмотрел на отца – молодец какой – получил одобрительный кивок и поклонился мне с умилительной серьезностью:

– Спасибо, дядька Герий.

Сложно Алешке «л» дается.

Малыш сдернул холстину, явив взгляду подходящий ему по габаритам – то есть маленький – трехколесный велосипед с деревянными колесами в железных ободах, кожаным сиденьем и кожаными ручками на руле. Ход тяжелый, вес великоват, но без подшипников и легких, недоступных нам пока сплавов, ничего лучшего не сделаешь. Ход тяжелый, но удовольствие генерирует легко – Государев младшенький, например, на таком уже полгода рассекает, пытаясь задавить нянек и дружинников.

– Как у Васирия Ивановича! – угадал Алешка, уселся и с натугой начал крутить педали. – Спасибо, дядька Герий! – не оборачиваясь, поблагодарил меня еще раз, медленно уезжая «в закат».

Глава 27

На Новый год гуляли не только мы на Государевом пиру, но и вся Москва с Мытищами, и, в меру сил, остальные города Руси. Мытищи – уже город, вчера челобитную Царю подавал. Давно пора было, размеры и количество жителей позволяли, но такая мелочь автоматически уходит в личном расписании в блок «при случае». Две с половиною (округлил в меньшую сторону для красоты) тысячи душ, десятки гектаров застройки и сотни – полей. Агломерация, прости-Господи, тоже набухает не по дням, а по часам. Давненько уж работающие на две трети мощностей лесопилки вновь начали вгрызаться в дерево без передышки, потому что в свете тренда на неурожайность очень скоро к нам потянется не сумевший пережить тяжелых времен народ. Полей в любом случае у нас будет становиться больше, поэтому даже не шибко удачливый, прости-Господи, народ пригодится.

Сахару на такой светлый праздник я не пожалел – детям раздавали леденцы-петушки, пряники, булки, да вообще все! Остальным – по дотируемому, щадящему ценнику у моих купцов, а иные продуктами из сахара не торговали: дорог больно, пряничек по десять копеек покупать дураков нет. Зато остальным торговали много и с удовольствием – я принципиально сюда не лез, чтобы доброй своей душой не лишать мужиков заработка. Чем больше на Руси капиталов, тем на долгой дистанции лучше мне самому.

Люди молились, ели, пили, плясали и вообще отрывались как в последний раз. Отчасти так оно и есть – из экономии гуляний такого масштаба до окончания худых времен более не будет, а будут скромненькие «ёлки» на Рождество для детей. Промеж радостных толп ходили дружинные тройки, которым наказали «не лютовать и не мешать люду радоваться Государевым гуляниям». Совсем пьяных почти не было, но в целом градус поддерживался немалый – с одного только Большого Каменного моста в реку упало семнадцать человек, а количество драчунов в ямах исчислялось сотнями.

Алкоголю как могли противодействовали книжные лотки, раздающие маленькие, тощие брошюрки с одной-единственной сказкой про Ивана-стрельца. Почти оригинальное произведение, вышедшее из-под пера посаженного мной перерабатывать фольклор коллектива попов да дьяков. Прости, Господи, за вмешательство в культуру оплота Веры твоей, да не могу я одного только Ивана-дурака печатать! Сидит на печке, что-то делает только когда прижало, надеется на авось, чужую помощь и чудеса – это что, достойный пример для воспитания первого поколения массово образованных русичей? Нет уж, пусть растут на герое трудолюбивом, последовательном, «среднем» во всем, и берущий чистым упорством и работой. Чуть-чуть везения – только в конце, когда Иван уже щедро удобрил сюжет своим по́том. Дети довольны – зверюшки разговаривают, у героя есть пищаль, чего еще надо? Разве что умение читать, но тут уж к батюшке на поклон всей гурьбой идти придется.

Пир прошел как и положено – с весельем и тостами, а после него, второго сентября посидев по-семейному у Данилы, третьего числа, со своей и Государевой семьей и им самим отбыл в Мытищи. Две недели Иван Васильевич мне милость великую своим присутствием оказывал, две недели я время впустую тратил, развлекая самодержца экскурсиями, диковинами, изысканными сладостями (густые в силу несовершенства технологий, взбитые до пены сливки и безе всему Августейшему семейству понравились до зажмуренных глаз) и стараниями не пускать в отведенный под разработку парового двигателя кусок поместья. Умный и наблюдательный Государь сие заметил, и, с удовольствием помотав мне нервы попытками туда попасть пару дней, спросил прямо. Я так же прямо ответил, и Иван Васильевич попытки прекратил, чтобы не портить себе сюрприз.

Как только он уехал, я бросился разгребать текучку. Вроде бы все давно настроено, Клим (очень уважаемый и богатый ныне человек, всю родню в Мытищи перевез и отгрохал себе двор, тем самым символически вернув своему роду былое величие) по-прежнему умница, но столько, зараза, у нас дел, что никак без самоличной ручной работы. Вынырнув из бумаг через неделю, я чертыхнулся и потратил пару дней на разбор папки с «Кулибиными». Несмотря на спущенный мной «список невозможных к изобретению диковин» вроде философского камня, в папку пробралось десятка три настолько нелепых заявок, что здесь либо взятка, либо тупоумие дьяков «на местах», которые просто не смогли осознать увиденного, а «лже-Кулибин» был очень убедителен. Давать по шапке нет смысла – они в любом случае сошлются на второе, а за это у нас не наказывают.

Разбор вылился в двадцать три целевых гранта и приглашения в Мытищи, где наукой заниматься сподручнее всего. Корю себя порой – сотни ценнейших кадров из всех уголков Руси высосал – но утешаюсь тем, что там бы они всю жизнь уныло занимались своим ремеслом, а у нас – делом.

Пока мы тут предавались чревоугодию перед долгим постом, где-то там, в Европе, Император Священной Римской империи прирезал себе почти все Балканы на одном фронте, а на другом, «доев» сапожок Италии, потерял весь свой флот в генеральном морском сражении против испанцев. Италия есть – толку нет, потому что морская блокада.

Мой друг по переписке Фердинанд сидит в Риме, который в эти времена городишко так себе и совсем не радует. Сидит и думает – достаточным ли предлогом для вторжения в почти поглощенную гугенотами Францию будет его желание добраться до Испании, и не начнутся ли внутренние войны между вассалами, если прямо сейчас по-родственному зафиксировать убытки с конкурирующим Габсбургом. Пока не решил, объявил перерыв в кампании на зиму. Там тоже феодализма хватает, и пока он может не опасаться грызни: у всех хозяйство, и оно требует пригляда после долгой «командировки».

Параллельно зреет большая проблема. Первая компонента – попытки нового короля Речи Посполитой по-родственному договориться с Фердинандом о совместном походе на Русь. Пока глухо: во-первых, Фердинанд плотно завяз в «нормальной» Европе из-за каскада тактически неизбежных, но стратегически тупиковых решений, во-вторых сказывается инерция мышления. Из Речи Посполитой отлично видно, какая головная боль для всего континента зреет на Руси, а в головах более далеких соседей мы из категории «периферия» перешли в «периферия с амбициями и потенциалом», но не более.

Вторая компонента потенциальной проблемы – это активизация доселе сидевших и «слушавших ветер» англичан. Их геополитическая школа существует уже сейчас, поэтому они правильно дождались полного понимания трендов и заключили с Испанией большой договор. Флот у Англии нынче мягко говоря не тот, что в XIX веке, но вполне приличный. Хорошее подспорье для «натягивания» морской блокады Священной Римской империи на северные моря. Подспорье отличное, прописанную в договоре часть обязанностей англичане соблюдают, но параллельно, без шума и пыли, но хорошо заметно для всех, продолжают наращивать торговый оборот с Фердинандом. Испанцы этим сильно недовольны, но сделать ничего не могут: де-юре все чисто, а на де-факто приличные люди не смотрят.

Пока часть английского военного флота грозно охраняет английские же торговые корабли от чисто коммерческих конкурентов, сухопутные контингенты англичан привычно вошли в Нормандию, потому что остров родной от гугенотов очищен, англиканская вера из-за отсутствия чумы укреплена настолько, что даже королева-католичка вынуждена заткнуться, а значит самое время «навести порядок на континенте, очистив его от безбожников и еретиков». Это для пропаганды тезис, а настоящая цель, как всегда и везде, это грабежи и завоевание плодородных земель с податным населением.

Французские гугеноты, даром что за очищение веры от паразитов в ад свою страну превратили, а не за коммунизм, к началу 1561-го года уперлись в то же, что и красные революционеры три с хвостиком века спустя: «мировая революция» не случилась. Соседи своих гугенотов перевешали, утилизировали в схватках с соседями, «перековали» наименее идейных, а значит нужно как-то уже останавливать бессмысленное насилие, додавливать центральную власть или хотя бы договариваться с ней, и переключаться уже на классического островного врага. Париж, кстати, цел, невредим, и контролируется королем – в полевых сражениях гугеноты оказались хлипковаты, и за «живые стены» встретивших их на пути к Парижу королевских войск пробиться не сумели.

Момент осознания «ох и наворотили мы!» таким образом у всех больших европейских игроков уже случился, игроки поменьше (особенно над-национальные финансовые воротилы) поняли сие уже давно, но быстрых решений и договоренности ждать не приходится: крови пролилось много, но не настолько, чтобы акторы встали между выбором «или мир, или крестьяне на вилы поднимут». Зато достаточно много, чтобы веселые феодальные мужики горели желанием отомстить «вон тем козлам», и жужжали об этом в уши королям.

Ну а Иван Васильевич который год реформирует армию. Строятся казармы, прибавляется стрельцов-пикинеров и другой пехоты, не без моего вмешательства упорядочивается ВПК, регулярные части войск в хвост и в гриву муштруются на плацах, инженерные части регулярно устраивают длинные учебные марши с выстраиванием лагерей и потребных для битв приблуд типа гуляй-городов, а в распоряжении отечественной авиации уже полтора десятка дирижаблей и без счета шаров. Катапультами я занимаюсь сам, цель понятная: метать горшки нужно дальше и быстрее. Прогресс идет, а моя предпринимательская сущность испытывает перманентный шок: только пустили изделие в серию, как тут же надо перекраивать производство под изделие обновленное. Как в ВПК вообще люди работают⁈

Князь Курбский тем временем благополучно перевалил за Урал и начал потихоньку покорять Сибирь при помощи кнута – очень зубастого военного контингента – и пряника. Буквально, изделий из сахара и его самого. Такой вкуснятины сибирская татарва отродясь не едала, и схема «ты нам меха, мы тебе сахарок», как я и предполагал, оказалась очень работоспособной. Когда-то американцы практиковали «нефть в обмен на продовольствие», и мы с некоторой поправкой делаем то же самое. Сахару даже на бартер пушной не напасешься, но другие товары-то татарве нравятся не меньше. Запрет только на продажу огнестрела и боеприпасов, а те же часики напольные – пожалуйста. Выгодно сие настолько, что даже избыточно богатый я (бывает же!) смотрю на ведомости с удовлетворением.

Большой у нас мир, людей в нем много, и большая суета стабильно скрывает то, что не горит, не трещит пищалями и не перекрашивает карту мира, но при этом является гораздо более важным – первую на Руси систему образования. Много маленьких и больших русичей уже письмо со счетом освоили, и одно лишь это на долгой дистанции выльется в колоссальный прирост развития. Не дадим остановиться на «одном лишь этом» – потихоньку идет подготовка к развитию сети ПТУ, где русичи будут учиться ремеслам и гуманитаристике, без которой государство обречено на провал. В частности – история, учебник по которой ныне штампуется в типографиях Строгонова и его партнеров. Очень общий учебник, потому что нормально все человечество в одну книжку не уместить, но он дает главное – интеграцию в головы русичей понимание того, что вокруг – большой и враждебный мир, а мы тут миролюбивый и добрый оплот истинной Веры. Читай – осажденная крепость.

Типографии мои тем временем печатают сказки, античную классику в форме хрестоматий и сильно ангажированные книжки, написанные в недрах церкви – они о Риме, его наследии, и глубинной важности формулы «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать». Переводы на латынь имеются, и довольно неплохо продаются за рубежом. Полагаю, из-за печати «Издательского дома Палеологов», типа прикольный мерч, но кто-то прочитает и неожиданно для самого себя проникнется, потому что текст я как смог причесал, на выходе получив ультимативно пропагандистскую штуковину, которая промывает средневековые головы так, что даже собственный католический духовник начинает казаться кем-то вроде смеси хитрой гадюки и еретика. Если бы не поход наш на Царьград с чумой и хаос в Европе, работало бы гораздо хуже, но когда мир рушится, людям очень хочется найти понятное объяснение, вернув себе иллюзию контроля.

Утро первого октября выдалось неприятным: капал противный, мелкий холодный дождик, мой несовершенный термометр за окном показывал восемь градусов тепла, серое, от горизонта до горизонта затянутое тучами небо лишало надежды увидеть сегодня солнышко, но я утешал себя тем, что хотя бы ветра нет.

Впрочем, все что ниже урагана испортить этот без преувеличений великий день все равно неспособно: сюрприз для Государя не свечка, ветер на него не влияет. Действо состоится на смотровой площадке Яузы с видом на жилой район, поля, далекий лесок на горизонте и собственно реку, по которой ползут бесконечные купеческие струги.

Два навеса – один для изделия, попроще, а другой – «богатый», для защиты от дождя Ивана Васильевича, меня, ученых и приехавшего с Царем Патриарха Макария. Не было альтернативного кандидата такой мощности, поэтому ожидаемо и логично избрался. Меня Макарий вполне устраивает тем, что благодаря уважению ко мне (на самом деле моей фамилии и влиянию на Государя) взялся за трудное для духовенства дело радения за отечественную науку и прогресс. Если бы Церковь моим придумкам противилась, мне пришлось бы туго даже с «крышей» в виде самого Царя, но, к счастью, она наоборот – помогает чем может.

Плод наших усердных трудов из-за отсутствия солнышка не блестел отполированными пузатыми боками, и это меня немного расстраивало – по плану должен был. Но выглядит в целом приятно глазу, и от рабочих прототипов отличается как церквушка сельская от благополучно достроенного на Красной площади Храма Василия Блаженного. «Сварные» швы аккуратно зачищены и прикрыты тонким сплавом в цвет основных частей. Давление держит втрое больше самого первого прототипа. Работа над ошибками проведена должным образом, и теперь у нас два разнесенных по сторонам предохранительных клапана. И манометр – его оказалось собрать не так уж и сложно, а единица измерения называется «кип», от «кипеть».

Рабочий цилиндр теперь не вертикальный, а горизонтальный, на тяжелой станине. Поршень с пропитанными маслом кожаными манжетами ходит мягче и без рывков. Шток соединен с «демонстрационным» колесом не напрямую, а через шатун с коленвалом. Улучшили даже топку – теперь она кирпичная, с решеткой и зольником.

Немного тревожно из-за отсутствия защитных стенок, есть некоторый риск ненароком угробить Ивана Васильевича, но риск сей откровенно мал – вот этот прототип мы уже не раз гоняли под более суровыми, чем сегодня, нагрузками, и он блестяще справился с испытанием.

Вокруг, за «живой стенкой» из дружины, толпа народа – почти все Мытищи с окрестностями посмотреть на испытание и Царя сбежались. Процесс начался конечно же с коллективного молебна под руководством самого Патриарха. Кого-то в мои времена веселило и даже раздражало освящение условных космических аппаратов, но я считаю это правильным – с Богом любое сложное дело начинать сподручнее, а в эти времена так и вовсе почти необходимо.

Я дал отмашку кочегарам, они раздули заранее подложенные в топку угольки и добавили дровишек.

– Водяное колесо при всех своих достоинствах является громоздким и не может работать без речки под боком, – принялся я обозначать значимость изобретения. – Сей паровой движитель таких недостатков лишен, да еще и обладает солидным набором иных преимуществ. Главное из них – универсальность. Энергия движения, вырабатываемая этим двигателем, способна…

Пока я перечислял способы применения – от откачивания воды из шахт и погребов до кручения колес «самоходных телег» – и рассуждал о том, как однажды на Руси появятся железные дороги, изделие потихоньку нагрелось, стрелка манометра сдвинулась куда надо, и Юсуф, который выиграл жеребьевку на право оперировать изделием на испытаниях в присутствии Государя, повернул вентиль.

Пар с шипением ворвался в цилиндр. Поршень дернулся и замер. Это нормально, но сердце все равно пропустило удар – не хочется после такой длинной и красивой речи опозориться перед Августейшей персоной. Не опозорились – чуть-чуть накопив давления, поршень медленно, с усилием начал двигаться как положено, передавая энергию колесу. Один медленный оборот, другой, третий – уже побыстрее, и вскоре, с диким штатным грохотом, изделие вышло на рабочую мощность.

– С колеса твоя машина начала, а вскоре саму Русь этак ладно крутить начнет, – расписался в понимании потенциала изобретения Государь.

И так оно и будет – с грохотом, скрипом, срывами клапанов и струйками пара во все стороны, но – «ладно»!