Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

– Да ничего такого, – пожав плечами, поделился я с Данилой итогами общения с Шуйским. – Нормальный мужик, хозяйством интересовался, мутных разговоров не затевал, в гости зазывал.

По Государевым палатам идем, к Тронному залу, где придется бесполезно потратить несколько часов, тупо стоя рядом с Государем. Но мероприятие обещает быть интересным – иностранных послов принимаем сегодня.

– Ежели зазывал, стало быть нужно сходить, – заметил Данила.

– Нужно, – согласился я. – Завтра под вечер скорее всего с ночевкою к Шуйским поеду.

– Вот там мутные разговоры и начнет заводить, – предположил он.

– Скорее всего, – кивнул я. – Но мне-то что с того? С тобою мы плечом к плечу против врага лютого стояли, а с ним – нет. Да и вообще мне по большому счету все эти интриги не интересны, сам знаешь – я как бы сбоку от этого всего стою.

– Не дадут стоять спокойно, и это уже знаешь ты.

– Знаю, но надеюсь, что после десятка-двух повторений сей позиции от меня хотя бы для виду отстанут. Вредной и самовольной фигурой играть не сподручно.

– Ох не сподручно! – хохотнул Данила.

– Даже не в том дело, что фигура вредная, – продолжил я. – Я вообще не игрок, нет у меня вот этой вот тяги к использованию людей ради своих шкурных интересов. Я ценю две вещи – честность и добровольность. Понятные даже неграмотному крестьянину, который вместо подписи своей крестик рисует трудовые договоры у меня. Честная на мой взгляд оплата труда…

– Щедрая больно, – заметил боярин.

– По нашим скудным временам просто вопиюще щедрая, – согласился я. – Но могу себе позволить. Это сейчас поместье убыточное, но когда все достроим начнет очень хороший доход приносить. Один только молот на водной тяге десятка три кузнецов добрых заменяет, и это позволяет платить очень хорошие деньги, например, землекопу, не говоря уж про мастеровой да ученый люд, – улыбнувшись, я добавил. – Две трети денег-то так или иначе обратно в мой карман и возвращаются, через лавки наши: товары там качественнее и дешевле, чем у купцов чужих, вот и получается у меня схема. Засовываю руку в мошну, – я продемонстрировал. – Достаю три рублика, даю человеку, – протянул монетки охраняющему меня даже здесь Тимофею. – Он чего-нибудь для меня делает полезного, а потом еще и два из трех рубликов обратно отдает, – я протянул руку, и телохранитель вложил в нее все три.

Честный.

– Пример испортил, – попенял я ему.

– Данила Романович все одно поймет, – улыбнулся Тимофей, понимая, что я это не всерьез.

– Чай не дурак, – хохотнул Захарьин. – Тож до лавок собственных додумался, еще до твоего прихода на Русь.

– А как не додуматься, оно же прямо просится, – с улыбкой развел я руками, заодно убрав монетки обратно в мешочек на поясе.

Хочу карманы, а в них – смартфон с NFC-чипом или хотя бы банковскую карту. Пик и все, без этих вот тяжелых и неудобных монеток. Да я и на купюры с бумажником согласен, но заменить обладающие реальной и очевидной в силу содержания серебра да золота монеты на красивенькую бумажку сейчас будет стоить очень, очень многих усилий и грандиозного обвала экономики, потому что народ начнет нормальные деньги закапывать в землю, а от бумажек шарахаться будет как от моих профессиональных добытчиков селитры.

– Англичане шибко недовольны тем, что привилегия на торговлю Государем два года назад дарованная под ними зашаталась, – сменил тему на актуальную Данила.

Покуда в блокаде Русь была, Государь единственно правильное решение принял с этой привилегией. Англия получалась крепкий и почти незаменимый торговый партнер. Путь через море Белое тяжелый, опасный, и привилегия – единственный способ сделать его интересным. Но теперь-то Черное море есть, а соседушки блокаду торговую продолжать тупо побоятся. Да и вредно оно им теперь очень – после чумы и обеспеченного ей экономического спада «посидеть на транзите» товаров из Руси в дальнейшую Европу и обратно чуть ли не единственный способ оживить экономику не через десяток лет, а пораньше.

– Я бы на их месте тоже трясся, – хохотнул я. – Такая «темка» прибыльная аж на века из рук утекает.

Теперь привилегия не актуальна – тупо нет смысла возить добро по трудному северному пути, если можно возить по Черному морю или на стругах с лошадками по земле бренной. Англичане – народец нагленький («Наглы»), и я догадываюсь, чего они хотят попросить.

– Удачно мы сходили все-таки, – удовлетворенно улыбнулся Данила. – А главное – без нас с тобою на стенах тех да огня твоего ничего бы не вышло.

Волнуется боярин. Умело скрывает, но побаивается, что Шуйский или его аналог настолько меня очаруют, что клан сменю. Для Захариных и их сателлитов это будет огромный удар, даром что из их рода аж Государыня. Вот и напоминает Данила о нашем боевом братстве и показывает, что признает мой личный вклад в кампанию. И он и впрямь ключевой – не только огонь, но и так сказать роль наживки для Девлет Гирея.

– Удачно, – улыбнулся я в ответ, и мы вошли в распахнутые двустворчатые двери, украшенные фрагментами врат собора Святой Софии.

Тоже трофей.

Тронный зал был почти полон. Бояре, чиновники и духовенство стояли вдоль стен, заняв позиции в соответствии с местнической системой, которая скоро получит мощный удар в виде Табели о рангах. Ну не может в государстве полноценно сосуществовать две вступающие в противоречие «шкалы важности». Тут или должность, или кровь. Деньги здесь отчасти шкала «параллельная», но лишь в плане способности подкупить должностные лица: сами последние представляют собой само государство, которому плевать сколько у тебя денег, ибо оно обладает тем, что кроет любой другой аргумент: монополией на насилие.

Ох и «тряска» после Табели начнется! Это какое тяжкое попрание заслуг предков, к которым нынешнее поколение вообще никаким боком не относится! Обеспечивающие личную безопасность Царя службы уже утроены, и дальше паранойи станет только больше – из-за такого подсрачника лишившиеся положения родовитые бездельники будут очень хотеть взяться за табакерку. Но тех, кто от Табели не потеряет и даже приобретет, будет гораздо больше. Данила, например, на высокой должности, и отмена «родовой шкалы» ему совсем не повредит.

Играет свою очень значимую роль и зафиксированная в районе Небесной Оси репутация Ивана Васильевича. Его щит на вратах Царьграда висит так-то, а на Руси ныне величайшие Православные святыни хранятся. Для верующих людей сие оче6нь важно, и даже те, кто помнил, как создавалась идеология «Москва – Третий Рим» невольно задумывается: а может не придумали, а зафиксировали то, что реально Господом Руси уготовано? Лучшего момента для радикальных реформ не найти – получится как с «упущенным шансом Александра I», когда он не нашел в себе политической воли наградить народ личной свободой за победу в первой по-настоящему Отечественной войне.

Иностранные гости уже были здесь, стояли в левом дальнем от трона уголочке под приглядом дружинников. Номинально – для защиты от русичей, но на самом деле наоборот. Через минутку после нас с Данилой – успели поздороваться с Шуйскими, Глинскими, другими Захарьиными и прочими «главнюками» – в тронный зал пришел Митрополит, а еще через две, последним, как полагается, Иван Васильевич. По-хозяйски, без объявления и внезапно, как он любит это делать.

Мы поклонились Царю, он воссел на трон и сделал мне знак подойти поближе и встать рядом с переводчиком, французом с хорошим знанием английского. Я нужен для быстрых консультаций по общим, так сказать, этническим вопросам – так-то за время похода я окружающим про Англию и прочие страны рассказал все, что смог вспомнить и немножко придумать, но целиком все даже оснащенный отличной памятью Иван Васильевич не в силах.

– Сэр Томас Рэндольф, посланник Англии! – представил «конферансье» делегацию. – Ричард Ченслор, коему мы выражаем нашу благодарность за открытие важного торгового пути через далекий север. Эдвард Осборн и Хью Уиллоуби-младший представляют английскую торговую компанию.

Англичане вышли вперед уверенно, но поклонились и поприветствовали Государя в полном соответствии с протоколом. Первым делом они поздравили Царя с «достойным Цезарей и Александра Македонского» походом, тем самым жирно намекнув на признание за Иваном Васильевичем права зваться «Царем», а вторым – вручили подарки.

– Настольные немецкой работы. С боем, в латунном корпусе. Вещь редкая и удобная.

– Поставь рядышком с такими ж, – коротко мне улыбнувшись, велел Государь слуге.

Я ему полный комплект – настольные, напольные и настенные – часов подарить успел. И не в латунном корпусе, а как положено: драгметалл с драгоценными камнями. Золотые, инкрустированные рубинами стрелки чудо как хороши, а украшенные крупными уральскими изумрудами (уже добывается, и у меня там свои шахты есть: еще до похода через своего «торгпреда» озаботился) маятники не только красивы при любом освещении, но и придают связи с русской землей.

Английский посол и мистер Ченслер мини-удар перенесли без малейших эмоций на лицах, а купцы оказались не такими крепкими – они показали сожаление от усилий, потраченных на переправку часов на Русь через «зачумленную» Европу. Хотели удивить, да не вышло.

– Тонкое сукно английской работы, – следующий дар в виде огромной кучи свернутых кусков ткани разных цветов был передан Государевым портным на чего-нибудь пошить.

До этого все подарки прошли через две недели «карантина», чисто на всякий случай – если бы везли зачумленное добро, кто-нибудь на корабле бы заболел. Впрочем, может такое было, а бедолаг просто выкидывали за борт? Лучше перебдеть.

Третий дар – серебряная посуда XII века французской работы: кто-то давным-давно «затрофеил», сиречь украл, а теперь англичане его дарят русскому Царю. Чем не яркий пример глобализации мира, которая, такое чувство, была всю историю человечества, с изобретения оседлого способа жизни.

Последний подарок…

– Ящик с лекарственными травами и порошками, которые в Англии употребляют от мору и хвори.

…Обладал сильным во всех смыслах «душком» – от сундука вполне приятно пахло физически, но в качестве сигнала здесь очевидный намек на возможную «внезапную» болезнь Царя. Запугивают, и это – откровеннейшее хамство, но на то они и «наглы». Если прямо спросить, конечно сделают круглые глаза и даже по пыткой будут повторять, что ничего такого не имели ввиду – просто времена сейчас опасные, чумные, вот и заботятся о здравии Ивана Васильевича. Ну а в ящике примерно три на три метра, уверен, ничего даже минимально опасного, способного расстроить желудок, нет.

Государь намек, очевидно, считал, поэтому за подарки поблагодарил холодным тоном и подчернкуто-«протокольным» тоном.

– Государь, – перешел сэр Томас к делу на безупречной латыни. – Мы высоко ценим оказанную нам прежде милость, и исправно поставляем по Северному пути прекрасные товары со всего мира и покупаем ваши пеньку, мед, воск и меха. Англия, в лице основанной по вашей милости компании, вложила в Северный путь немалые деньги и готова продолжить делать это. Мы высоко ценим торговое партнерство с Русью.

Сэр махнул рукой, и вперед выступил старый Государев знакомец и автор некоторых материалов о Руси для историков будущего Ричард Ченслер:

– Наши люди ведут переговоры в землях Ливонского ордена. Когда Господь накажет чумой всех грешников, и болезнь уйдет, Ордену будет нужно оживление торговых путей. Путь через Балтийское море под покровительством Ее Величества мог бы стать удобным и выгодным как для Руси, так и для Англии дополнением к северному.

Названия «Ливонский орден» и просто «Орден» были произнесены небрежно, уничижительно, показывая, что как самостоятельную геополитическую единицу ливонцев они не воспринимают.

– Мы не смеем просить отмены прежних договоренностей, – поклонившись, снова вступил в игру сэр Томас. – Лишь расширения. Англия будет счастлива оказать поддержку Руси ради мира и процветания всего русского севера. Это потребует от нас значительных средств и усилий, поэтому мы вынуждены просить взамен самую малость – возможности для наших купцов торговать через Балтийское море и земли Ордена на тех же основаниях, что и через Белое.

Ну «наглы», что с них взять.

Иван Васильевич, продолжая держать тот же, что и всю встречу, «покерфейс» немного посидел в тишине, раздумывая, а потом ответил ровно:

– Северный путь вы нашли, за то его и держите. Балтийское море же – путь старый. По нему ходят издавна – и немцы, и гости иные. Там свои порядки, свои договори и счеты. Ныне в гостях у нас посланники от Сигизмунда, – царь навершием посоха указал на поляков. – И я не вижу, отчего нам с ними не поговорить о балтийской торговле без вас? Распространять на то море вашу грамоту неправильно – что заслужено одним путем, тем другим не берут. Посему все остается как есть, и это – мое последнее слово.

Английские купцы неожиданно для меня не больно-сто скисли: скорее всего сразу понимали, что не прокатит, но попробовать стоило. Дипломаты тем более не показали расстройства. Сэр Томас низко, уважительно поклонился:

– Мы благодарны за ясность, Государь. И будем держать северный путь так же крепко, как и прежде.

– Сие – по правде и справедливости, – благодушно кивнул Царь. – Буду рад видеть вас на вечернем пиру, сэр Томас.

– Благодарю за милость, Государь, – еще разок поклонился дипломат, за ним поклонились остальные, и «конферансье» представил поляков.

Их делегация держалась подчеркнуто-высокомерно, смотря на русичей как на колхозников и демонстрируя так называемую «позицию силы». Которой в реальности нет – по польско-литовским землям недавно прошла чума, и очень хорошо, что чем дальше на восток, тем меньше там плотность населения – чумные крысы да блохи особо никуда добраться не могут, и Русь благополучно избежала заражения с той стороны.

Или Бог уберег, страна-то у нас Богоспасаемая.

– Посланник короля Польского и великого князя Литовского, Сигизмунда II Августа, пан Ян Ходкевич.

Сухой, высокий поляк с высокомерным выражением лица – вид такой, будто делает нам всем одолжение своим присутствием. Этот говорил на очень хорошем русском, мне это «за кулисами» рассказали.

– И его спутники, – выдал «конферансье» полякам поменьше в количестве четырех штук коллективное представление.

Ответ на высокомерие.

– Государь Московский, – с места в карьер нахамил пан Ходкевич. – Король наш шлет тебе поздравления с победой над врагом всех христиан и подарки.

Высокий, краковской работы серебряный кубок с чеканным орнаментом и гербами обоих подконтрольных Сигизмунду держав. За ним – гора обрезов фламандского сукна и меч французской работы в богатых ножнах со сложным золотым орнаментом. Оружие неудобное, и оттого парадное. Намек больше на мирные намерения стало быть.

– Король наш, – перешел к делу Ян. – Обеспокоен слухами, доходящими даже до Кракова и Вильны. Говорят, что в Москве бродят мысли о Киеве и иных землях, что ныне под властью Его Величества. Мы не хотели бы, чтобы ради противодействия подобным притязаниям двум королевствам пришлось бы искать более тесного единения.

Намек на объединение в Речь Посполитую. Сильный аргумент, но исторический момент сейчас такой, что так или иначе придется литовцам объединяться с поляками. Кампания для Руси обещает быть пусть не легкой прогулкой, но вполне успешной – те края ослаблены чумой, она же еще минимум до зимы будет бушевать по Европе, мешая нанимать наемников, а по весне мы (постараюсь отмазаться от прямого участия – ну зачем мне?) уже отправимся освобождать мать городов русских.

– Киев – город русский, – почти без раздумий ответил Иван Васильевич. – Союзы вы в праве заключать какие угодно, хоть широкие, хоть узкие, – насмешливо ухмыльнулся. – Мы в чужие договоры не вмешиваемся, но от памяти и Веры своей отказываться не станем. Ни по просьбе, ни по угрозе.

Поляк вместо поклона кивнул: считай объявление войны, можно немножко вылезти за пределы протокола, оставив после себя максимально неприятное послевкусие:

– Мы передадим слово Государя Московского Его величеству. Благодарим вас за радушный прием.

– Доброго пути, – добродушно пожелал им Иван Васильевич.

Глава 7

А может и не зря я здесь время трачу – когда за иностранцами закрылась дверь, Государь тут же решил организовать экспресс-планерку:

– Братья мои, лучшие умы Руси Святой! Не хочет Сигизмунд по воле доброй нашу землю отдавать, хочет и дальше католическим сапогом попирать Православный люд. Выбора иного, кроме как мечом и огнем древний Киев освободить да к Руси прирезать, у нас нет.

Царь сделал паузу, окинув взором наши внимательные лица:

– Вижу, несогласных с оным нет здесь, – удовлетворенно кивнул. – Чума сейчас мешает Сигизмунду войска готовить да наемников с Запада нанимать. Однако после того, как уйдет болезнь, ливонцы с поляками сразу же примутся армию крепить да в одну державу объединяться. Ежели год мною на Соборе упомянутый им дать, многое они успеют. А ежели к исходу лета сего ударить, аккурат после чумы, дело обещает быть быстрым и славным.

Я подавил желание поморщиться. Знаем мы эти «маленькие победоносные», многократно в истории проходили. Да и сам «оригинальный» Иван в такую вляпался: Ливонский орден-то и без всякой чумы хирел да последние свои десятилетия доживал, но впряглись другие соседушки, и растянулась Ливонская война на три десятка лет, выпив из Руси все соки и заложив основу Смуте. Впрочем, здесь иная ситуация. Ведь иная же? Да точно иная.

– Посему спросить вас хочу, братья, – продолжил Царь. – Пойдут ли помещики да их боевые холопы в поход уже осенью сей? Не сошлются ли на усталость и дела свои, хозяйские?

Взгляд Царя остановился на Митрополите Макарии. В свете Высочайшего гнева, обрушившегося на Митрополита Киевского, Макарий за свою и своих людей карьеру спокоен: не видать киевским батюшкам после освобождения высоких постов, следовательно – конкуренции москвичам тоже не видать. А у конкретно Макария еще и очень хорошие шансы стать целым Патриархом есть.

– Для каждого воина Святой руси нет высшей доблести, чем древние русские земли в лоно Державы вернуть, – заявил Макарий.

Дальше – мнения воевод и высшей воинской аристократии:

– После такой великой победы грех на воззвание твое не ответить, Государь.

– Даже если иные ленивцы не придут, вместо них придут многие иные!

– Давно Киевская земля об освобождении молит, и мольбу сию каждый русич сердцем чует!

Единогласно, короче. А на меня-то зачем смотришь, твое величество? Я-то здесь причем? Может для разнообразия сами в поход, без меня бесполезного сходите? Ох, грехи мои тяжкие!

– Люди, что год с тобою по степям да морям ходили, вернулись с триумфом и трофеями богатыми. За тобой теперь в любую сторону мира земного они пойдут без раздумий, точно так же, как древние армии шли за победоносным Александром Македонским или Юлием Цезарем. Идти за тем, кому благоволит Господь – величайшая радость для всякого воина, – ничего не оставалось мне кроме как поддержать «генеральную линию».

И ни слова вранья – так ситуацию и вижу. Киев-то не настолько богат, как Царьград, и тупо ограбить его не получится – это же русская земля скоро будет, небольшая контрибуция это максимум – но о том, что с трофеями в этом походе ситуация будет сильно хуже войска узнают только по завершении кампании. Будет недовольный ропот, но бунта, конечно, не случится – просто придется немного мужикам по напоминать себе и друг дружке о сакральной миссии Православного люда. Ну и Сигизмунда в случае быстрого решения киевского вопроса можно будет неплохо на бабки выставить: русская армия-то, ежели «маленькая победоносная» по плану пойдет, достаточно сил сохранит, чтобы в случае несговорчивости польского короля дальше пойти…

– Великая радость на душу мою снисходит, когда вижу я единство в помыслах наше, – изобразил радость Иван Васильевич. – Одно мы с вами дело делаем, одну Русь Святую, Господом в руки наши переданную, крепим да ширим, ибо оплот Веры Истинной на земле бренной ныне один остался. Вокруг нас – враги-иноверцы, которые, если слабину дадим, Русь огнем и мечом в пыль обратить захотят, дабы перед своими ложными богами выслужиться и мир весь в бесовщину и скотство ввергнуть!

И вообще лучше торт вместе есть, чем дерьмо по одиночке, ага. Благостно так-то на самом деле, когда рейтинг Царя лучше всякой дружины от нехорошего его обороняет, и супротив никто и пискнуть не посмеет.

Завершив толкать возвышенную речь, Иван Васильевич велел кинуть клич о сборе войск к началу сентября (как раз хватит) и отпустил нас по своим делам, заодно отправившись по собственным. Пора мне на кухню Государеву отправляться, ценные руководящие инструкции придумывать.

На кухне людей хватало и без меня. Не один большой зал, как в монастыре, Государева кухня занимает, а целую вереницу разноразмерных помещений. Везде – дружинники из «избранной тысячи», самые надежные и трижды перепроверенные: следят, чтобы не потравили Государя с Государыней, их гостей и дворцовых работников, со стола Государева имеющие право питаться.

Новые печки здесь уже освоили, перестроили и окна.

– Уже хорошо, – увидев это, буркнул я себе под нос.

Но в целом впечатление от первого же кухонного зала такое себе: грязновато, пованивает, и даже беглого короткого взгляда хватает, чтобы мой опыт скривился и подсказал мне вывод – хаоса и простоев здесь слишком много, и это потребно исправить. Еще на пирах Царевых я успел заметить, что некоторые, как бы одинаковые блюда, по вкусу разнятся, а значит с технологическими картами здесь тоже беда: как Бог на душу положит готовят. Для дома родного и себя любимого с семьёю такой подход хорош, но здесь у нас вообще-то производство, а ему жизненно необходимо однообразие и стремящаяся к ста процентам воспроизводимость.

О моем назначении и как я выгляжу при Дворе знают уже все, поэтому, оторвавшись от надзора за персоналом, ко мне подбежали и поклонились трое одетых в «робы» очень хорошего серого сукна старших поваров.

– Меня Гелием Далматовичем Палеологом зовут, – чисто ради формальностей представился я. – Отец мой – прославленный повар из Царьграда, который передал мне толику своей кухонной мудрости. Ныне все монастыри Святой Руси по моим придумкам и рецептам работают, и видят в том благо и правду. Государь оказал мне огромную милость, доверив разобраться со своей кухней. Сегодня ничего не меняем – пир, вижу, готовится, и влезать сейчас неправильно. Представьтесь, друзья.

– Илья Кузьмич, – представился главный среди главных. – Общий порядок держу, за печами и хлебом приглядываю.

Хлеб – всему голова, и на кухне это работает сейчас нагляднее всего. Седой, коренастый мужик лет пятидесяти с хвостиком, руки здоровенные как коряги. Смотрит на меня спокойно: всю жизнь на кухне Государевой провел, всякое видел, и ничему уже удивляться не способен.

– Матвей Немчин, – представился второй, сухощавый, самый чистый из троицы и тоже седой, но помоложе. – Слежу за мясом и блюдами из оного.

«Немчин» – формальное отчество-фамилия для потомка пришедшего на Русь работать иностранца. Раз «Матвей», значит семья его натурализовалась.

– Станислав Янович, – представился третий. – Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

– Идемте осматривать хозяйство, – велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.

– Здесь с завтрашнего дня только разделка, – принялся я «нарезать» зоны. – Никаких мисок с готовым, никаких тряпок. Матвей, сие на тебе.

– Все по воле твоей, Гелий Далматович, – поклонился Немчин.

Еще бы «не по воле» – прямой приказ Государя подчиняться мне без споров и аргументов типа «предки так не делали» не оставляет поварам простора для диверсий и выпендрежа.

Смотрел я не на приготовляемую еду, а на людей и инвентарь – так можно увидеть гораздо больше. Ох мельтешат… И без того для казны пиры Государевы нагрузка немалая, а эти еще и человеко-часы жгут в холостую да часть продуктов без толку чисто из-за путаницы переводят.

– Горшки подписывать потребно, который для чего, – выдал я следующий наказ. – Кто перепутает потом – сам пускай бурду и ест, покуда горшок не опустеет. Илья Кузьмич, тож тебе подписи поручаю.

– Не все поварята да нарезальщики читать умеют, – заметил он.

– Пускай учатся или какие-нибудь картинки придумайте, в дополнение к надписям, – отмахнулся я. – Сколько продуктов из-за того, что кто-то горшки перепутал гробите? И врать не вздумай! – придавил главного повара взглядом.

Поежившись, он ответил:

– Не так чтобы много – горшок-другой разик в три дня, не более.

– Это сразу кажется, будто не много, – заявил я. – Один горшок давай возьмем, по самой малой твоей цифре. Получается – два горшка в седмицу. Восемь – в месяц. Почти сотня – в годину. Понимаешь, Илья Кузьмич? Народ на Руси скромно живет, голодает в годины неурожайные, а вы – сотню горшков с добротной, достойной Государева стола пищей гноите.

– Понимаю, Гелий Далматович, – поклонился главный повар. – Большой расход выходит, грешный. Подпишем горшки все сразу как пир готовить закончим.

– Добро, – кивнул я, им пошли дальше, «нарезая» зоны, планируя полочки с инвентарем и прочие придумки.

– Завтра с утречка приду, проверю, – пообещал я. – А сейчас к работе возвращайтесь, пир не ждет.

Троица вернулась к надзору за своими участками ответственности, а я еще с часик побродил по кухне, стоя у работников над душой и оценивая их реакцию на это. Плохая реакция – трясутся мужики так, словно не прямыми должностными обязанностями заняты, а чем-то нехорошим, оплеух ждут. Не виню – привыкли ко время от времени валящимся на голову неприятностям, Государева кухня-то место повышенной опасности, и при любой непонятной болезни кого-нибудь с нее питающегося приходят дружинники с ответственными лицами, проводить следственные действия на тему потенциального отравления.

Когда львиная доля блюд благополучно поступила «в зону выдачи», которую и без меня (то есть благодаря мне, но не при личном участии) местные осилили организовать, я собрался уходить с прицелом переодеться к празднику в выделенным мне Государем прямо в Кремле апартаментах, но тут в кухню вошла женщина. Судя по одежде – из девиц дворцовых, состоящих при «ближних боярынях», актуального времени аналога «фрейлин» Государыни.

Она с поклоном прошла мимо стоящего у выхода меня и прошла в дверной проем, двинувшись по кухне дальше. В голове мелькнуло «надо бы посторонним доступ запретить сюда, мало ли чего», а ноги будто сами двинулись за гостьей – интересно посмотреть, чего ей надо.

Девица остановилась у покрывающего почти готовые блюда соусами поляка:

– Алла Степановна перед пиром просили ее угостить, дабы на пиру кушать изящно и без жадности, – сообщила она Станиславу Яновичу.

Кричать в детстве и юношестве любила, видимо – голос низкий, как при сорванных связках. Второй вариант – «прокурила», но курения как такового на Руси ныне, слава Богу, не существует.

– Танечка! – оживился поляк, не замечая подглядывающих из-за косяка открытой двери нас с Тимофеем. – Танюшка! – аккуратно поставив на стол соусницу с кисточкой, он попытался обнять гостью. – Неужто заскучала ты и Аллу Степановну попросила себя до меня послать?

У нас здесь любовь, и я этим глубоко возмущен – на кухне такому точно не место! Сейчас еще немного на проявление польских чувство посмотрю, а потом выдам моральных люлей.

Девица ловко, явно не первый раз, увернулась от загребущих лап повара.

– Танечка, – с сальной улыбкой повторил Станислав. – Ну чего ты так холодно? «Алла Степановна, пир…». Мы же с тобой не чужие люди. Знаешь же, что давно страсть к тебе питаю.

– Страсть – грех большой, Станислав Янович, – напомнила дама. – А любви и желания меня замуж взять в тебе я не вижу. Я здесь только просьбу передать. Молю тебя – уйми страсть свою, да руки прибери – я честная женщина.

Поляк сделал шаг вперед, девица – шажок назад, но дальше ей отступать некуда: за спиной стол с готовыми блюдами.

– Тьфу, срамота, – тихонько выразил свое мнение Тимофей.

– Срамота, – согласился я с ним.

– Да передашь, передашь, – заверил повар, продолжая наступление. – Ох и строгая, ты, Танюшка, да по глазам вижу, люб я тебе. А жениться… А может и поженимся, только блюдо-то пробовать сперва положено…

Он дал волю рукам, обняв пытающуюся вырваться Татьяну, и левая рука его опустилась прямо туда, куда дамы не нравящихся или хотя бы не заплативших людей обычно не пускают.

– Та…ня? – на лице поляка появилось предельное удивление. – Это чего это у тебя?

Так…

– Отстань, кобель похотливый! – взвизгнула Татьяна и влепила Станиславу крепкую пощечину.

– Да ты же мужик переодетый! – вместе с пощечиной пришло к Станиславу понимание. – Шпион!!! – заорал он во весь голос.

Тимофей среагировал как надо – в пару прыжков достигнув цели, он отработанным приемом скрутил «девицу» и грубо уложил ее лицом в пол, придавив поясницу коленом и зафиксировав руки.

– У-би-ва-ют!!! – завизжал в пол средневековый транссексуал.

Тьфу, мерзость какая!

– Тимофей, ну-ка проверь промежность, – велел я, подходя к суете.

В помещение тем временем забегали кухонные работники, вооруженные ножами, сковородками и скалками, а вместе с ними – дружина.

– Там же уд срамной, Гелий Далматович, – жалобно попросил Тимофей спасти его от греха.

– Значит ты проверь! – велел я кухонному дружиннику.

– Пущай Станислав трогает, ему не впервой! – гоготнул слышавший происходящее из соседнего помещения он.

Неподчинение приказам Палеолога – это печально, но, во-первых командовать полноценно я дружинниками права не имею, а во-вторых понять мужиков можно: очень, очень не хочется уд чужой трогать, потом свои же коллеги до смерти ржать будут. И вообще грех большой – Садом и Гоморра так в пепел обратились.

– Раздеть тогда, – велел я.

– У-би-ва-юют!!! – продолжал визжать так комично спалившийся шпион, пока Тимофей не заткнул его пощечиной, не прерывая поднимания объекта на ноги.

– Я ни словом ни духом, Гелий Далматович! – упал на колени Станислав. – Вот те крест! – перекрестился правильно, по-нашему.

Православный получается.

– Разберемся, – пообещал я ему.

Дружинники тем временем нещадно рвали одежду на куски. Когда нашим глазам предстала волосатая, совершенно мужская грудь, а на пол упали тряпочные мячики, ранее исполнявшие роль накладной груди, я решил, что достаточно.

– Никиту Романовича зовите, – отправил я дружинника за начальником личной охраны Царя.

Суета в Кремле – прямая его зона ответственности.